Запись

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3336
Подписаться на комментарии по RSS
 
Я - оборотень. Узнал я об этом пять лет назад, будучи шестнадцатилетнем мальчишкой, хотевшим, как и все, иметь семью, горячий обед каждый день и теплый очаг. Но я родился в то время, когда такие необходимые каждому человеку удобства жизни доставались далеко не всем, если им вообще доставалась жизнь. Из вышеперечисленного имевший только право на существование, и то не полное, брошенный родной матерью, я поселился над лавкой старьевщика, в маленькой ветхой комнате на втором этаже. Через единственное невыносимо грязное окно еле-еле сочился мой спаситель – дневной свет. Это окно выходило на одно из самых заброшенных и ужасных мест средневекового Парижа – кладбище Невинных душ. Как видите, судьба не благоволила ко мне. Последние пять лет я жил в страхе, но в страхе не за себя, а за других людей. Когда я стал оборотнем, я не знаю. Могу только сказать, что это было до того, как я начал вести сознательную жизнь. Возможно, я родился под какой-то особой звездой, или в полночь на Рождество Христово. А может это просто проклятие, тяготившее надо мной из-за того, что Господу было неугодно, чтобы я родился именно в тот век, где и так слишком много людей.
Меня, как отказного ребенка, естественно, положили в ясли для подкидышей. Одна добрая душа подобрала меня. Боже, она ведь не знала, какое я чудовище! Моя названная мать, мой милый ангел…. Она не бросила меня и когда узнала, каков я на самом деле. До того, как мне исполнилось шесть лет она боролась с моим, увы, неизлечимым недугом, но в ночь на десятое марта силы оставили ее и она ушла вместе с теми, кого сразила великая чума, бродящая по переулкам нашего серого Парижа.  С тех пор я и начал вполне самостоятельную, но весьма голодную жизнь нищего ребенка-оборванца. Извините, что прибегаю к таким грубым словам, но они лишний раз подчеркивают ту обстановку, которая нависла в XV веке не только надо мной, но и над всеми бродягами Франции.
Тогда я еще не мог догадываться, что я не такой как все. В полнолуние мое сознание отключалось – едва ли я помнил то, что делал. Конечно, мою детскую душу иногда касались подозрения, но все по той же детской наивности я отталкивал их, боясь, что моя жизнь, как и многих других, казненных на моих глазах, оборвется на виселице, гильотине или костре.
Окружающие не замечали моего уродства. Никто не обращает внимания на маленького мальчика, копошащегося в грязи, выглядевшего вполне здоровым, если это состояние можно назвать здоровьем, когда у них самих так много проблем.
На что я жил? Я не срезал кошельки, как это делали многие другие, но просил подаяние. Этой жалкой милостыней едва ли можно было прожить два дня, а я жил неделю.
Я не был неграмотен – один монах, имевший доброе сердце, обучал меня в церкви письму, чтению, латыни и религии. Но на что теперь мне Бог, когда я сам едва есть у себя?..
О себе я узнал, как уже написано, в шестнадцать лет, да и не при самых хороших обстоятельствах.
В одну из таких ночей, когда полная луна, в вечной насмешке надо мной, пускала свои кружевные блики на черную землю, я, раньше всегда остававшийся в своей комнате, пусть и в другом обличии, вдруг обезумев, вышел на улицу. Очнулся я рано утром в чужом курятнике, среди белых перьев и крови. Стоит ли говорить, каким потрясением для меня это стало?
Поняв, кто я такой, какую опасность представляю теперь, когда достаточно силен и неудержим для хрупкой двери моей комнаты, я решил перед каждой злополучной ночью выбираться за пределы Парижа, чтобы никто не мог пострадать от острых зубов и крепких когтей.
Наверное, в полнолуние я питался зверьми и птицами, слишком близко подошедшими ко мне, так как поутру совершенно не чувствовал голода. О человеческих смертях не было вестей, и я был рад, что так легко обезопасил общество от своего alter ego.
Теперь, когда я дал более или менее ясную характеристику обо мне и моей жизни, я хотел бы написать о том периоде времени, который я проживаю сейчас, а вернее проживал, ибо я погибну, как только часы пробьют полдень.
Десятое марта 1476 года – это был один из чудных весенних дней, когда еще не тепло, но солнце уже робко обогревает землю. В задумчивости я бродил по городу, смотря на окружающие предметы, но, не видя их. Тогда я и встретил ее. Бывший, не смотря на свое положение, большим скептиком, я, однако, сразу понял, что передо мной не просто девушка, нет, обычные люди не могут быть такими. Она - больше - нимфа, дриада, саламандра…. У нее были чудные каштановые кудри, великолепная улыбка и большие серые глаза, смотревшие из-под пушистых черных ресниц. На ней было расшитое платье из светло-зеленой парчи с длинным рукавом и высоким воротником, которое очень ей шло. Ее походка, манера держать себя, речь – все говорило о том, что эта девушка была из богатой и образованной семьи. Она шла в сопровождении своих подруг, мадемуазелей из этого же сословия. Но она обладала такой редкой красотой, что по сравнению с ней они казались не больше, чем свитой.
Возможно, я имел и впрямь идиотский вид, потому что, увидев ее, я как будто прирос подошвами изношенных башмаков к мостовой, не смея, да и не желая отводить от нее взгляд, а она - эта девушка, бывшая в моем воображении уже чем-то, сравнимым только с Пресвятой Девой, проходя мимо меня, посмотрела и мило улыбнулась мне, подарив тем самым окрыленное состояние на несколько дней.
Да, в эти дни я не чувствовал ни голода, ни холода. Моему молодому сердцу навсегда запомнился ее образ, и даже полнолуние, которое неумолимо приближалось широкими шагами, не посеяло в нем сильной тревоги.
А через неделю я снова имел счастье встретить ее, но уже одну.
Было раннее утро, еще прохладное. Она шла по Гревской площади, грустным и задумчивым взглядом она смотрела на виселицу, величаво застывшую в молчаливых лучах солнца. Ее тонкие пальцы нервно перебирали кружевной белый платок, в глазах появились слезы, но она быстро овладела собой, и решительно пошла к собору Парижской Богоматери.
Что мог сделать я, очарованный этим трогательным зрелищем? Конечно, я поспешил за ней.
Она не могла не заметить, что я ее преследую, тем более я не особо скрывался. Она обернулась и удивленно посмотрела на меня.
- Что вам нужно?
Это уважительное обращение ко мне, не вызывающего особого расположения ввиду моих лохмотьев, сильно польстило мне. Но еще больше я обрадовался ее голосу, чистому и звонкому, как хрустальный ручей.
- Вы – ангел.
Эти слова вырвались у меня помимо воли, хотя и никакой воли во мне уже не было – я всецело предался ее красоте, мечтая быть ее рабом.
Она снова одарила меня своей великолепной улыбкой.
- Меня зовут Агнетт – представилась она.
Так и состоялось мое, пусть немного странное, знакомство с Агнетт.  Я понимал, что если ее увидят со мной, то это поставит несмывающееся пятно на ее положении в обществе. Так сложно любить человека, с которым не можешь быть вместе по причине того, что вы состоите в разных социальных сословиях!
Поэтому мы с ней виделись тогда, когда темнота накрывает мир своим одеялом, на котором загораются тысячи других миров – звезды. Медленно бредя по берегу Сены, мы говорили о себе и о своей жизни. Вернее, она говорила, а я слушал. Я не решался ей сказать, почему я не могу проводить с ней время в полнолуние. А она и не спрашивала, что казалось мне странным, но и радовало меня.
Оказалось, Агнетт тоже из бедной семьи. Ее мама была уличена в колдовстве (произнося это, Агнетт слегка запнулась), а отец погиб еще до ее рождения, его забили в пьяной драке. Ее, как и меня, положили в ясли для подкидышей, откуда уже через несколько часов забрала богатая супружеская чета, имевшая несколько ленных владений.
О, Боже! Как я любил эту девушку, создание не земли, а рая! И как я проклинал свое уродство, кое проявлялось каждый месяц, когда я, менявший человеческое обличие, выл на луну.
 
Через полгода после нашего знакомства произошло такое, что навсегда сломило меня, перерубило наши отношения и заставило прибегнуть к крайним мерам, какие я и совершу, лишь только, как я уже писал, пробьет полдень.
Капитан королевских стрелков, возвращающийся ночью из кабака после службы, был загрызен зверем, скорее всего, волком. Его удалось опознать лишь по форме, ибо его лицо и остальные конечности были сильно изуродованы.
Узнав это, я, в сильном смятении заперся в своей каморке, боясь навредить кому-то еще. Я даже перестал видеться с Агнетт, так как боялся за ее безопасность. Каждый день она писала мне письма с просьбой встретиться этой ночью, но я вежливо отказывался, ссылаясь на то, что болен.
Я и, правда, был болен, но болен психологически. Когда я спал, мне мерещилась картина – как я, будучи в обличии человека, бросаюсь на капитана и рву его в клочья. Таким образом, я сам себя обрек на монашескую жизнь, не выходя за пределы четырех стен. Но ровно через месяц было еще одно заявление об убийстве, на этот раз простого горожанина. Что самое странное, на следующее утро после полнолуния, я проснулся в своей кровати, а дверь комнаты была заперта. Как же я тогда убил, если всю ночь находился в пределах своей комнаты?
Я стал ходить взад-вперед. Я смотрел на свои руки – нет, на них не было пятен крови, но я чувствовал себя замаранным, грязным, грешным. Я как никогда почувствовал свое отличие от других, от той светлой толпы, которая могла радоваться каждому дню, каждой ночи, живя нормально.
И я решил уйти. Уйти от людей, от шумных городов с их насыщенной, пусть не всегда правильной жизнью, стать отшельником. Натыкаясь на стены, чуть не упав, я, как одержимый, начал спускаться по лестнице на первый этаж. В дверях я столкнулся с юношей – слугой, посланным Агнетт. С самым серьезным видом он протянул мне сложенное вдвое письмо и, поклонившись, удалился.
На этот раз признак уважения, данный моим лохмотьям, даже не развеселил меня. Как пьяный, я начал читать письмо, держа его трясущимися руками. Оно и сейчас со мной. Представляю его содержание, без каких-либо исправлений:
« Мне надо срочно поговорить с Вами. Этот разговор не может быть отклонен или перенесен на другой день. Если Вы проигнорируете его, как и наши предыдущие встречи, может случиться непоправимое. Это мой долг. Прошу, если любите меня, приходите сегодня вечером к острову Сите.
                                                                                        Ваша Агнетт»
 
Это письмо, написанное красивым наклонным почерком, поколебало мое решение убежать. Неужели я все брошу, не попрощавшись с моей милой Агнетт? Господи, а если она обо всем догадалась, как догадался я, пять лет назад?
Через несколько часов я неровными шагами, страшно волнующийся шел к одному из мостов, ведущих на остров Сите, на котором возвышался собор Парижской Богоматери, романские башни которого величаво и грозно смотрели сверху вниз на засыпающий Париж. Из тени вышла Агнетт. На ней был черный дорожный плащ с капюшоном, закрывавшим ее прекрасное лицо. Она была так мрачна и сурова, что сама казалась переплетением теней, отбрасываемых витыми готическими колоннами. Я ждал, что послышатся упреки с ее стороны, что она будет обвинять меня в моих отказах на встречи.
Агнетт побежала ко мне, обвила своими красивыми руками и зарыдала на моей груди. Потрясенный ее действием, я тоже обнял ее, недоумевая, что могло вызвать такой взрыв эмоций. Наконец она успокоилась и, подняв свои большие серые глаза, отражавшие тысячи небесных звездочек, на меня, она проговорила:
- Прошу вас, мы должны расстаться.
Ноги у меня подкосились. Ее действие и ее слова так ярко противоречили друг другу, что у меня даже не нашлось слов, чтобы ей ответить. Она отошла от меня, устремив свой взгляд в глубину Сены, казавшейся в сумерках черными водами Стикса.
- Но почему же? – произнес, наконец, я.
- Ах, не спрашивайте! – горестно прошептала она – нам нельзя быть вместе. На то существует одна причина, и пока она есть, мы оба в опасности.
Оказывается, она все знала. Все. Быть может, мое сердце в этот момент разлетелось на тысячи кусков, ибо смысл моей  жизни был полностью утрачен.
Я шел в смятении, считая под ногами камни парижской набережной. И вот сейчас я сижу на этом самом мосту, надо мной голубое небо, подо мной холодная вода.
Я оставлю не только людей и городскую жизнь, как хотел вначале, я оставлю этот мир, как только большая стрелка часов передвинется на отметку 12. Больше никто не пострадает, а главное – Агнетт.
И пусть тот, кто найдет эти записи, прочитает их, ибо это поможет раскрытию дела об убийствах.
Это – исповедь оборотня.
 
На этом записи в дневнике прерываются. Этот дневник нашел парижский судья, шедший как раз в зал суда, в котором в томительном ожидании сидели зрители и сама обвиняемая в убийствах, которая созналась во всем прежде, чем к ней применили пытку.
Записи дневника надолго задержали раскрытие дела, ибо в них говорилось совершенно другое, нежели то, в чем созналась обвиняемая, причем все это время последняя провела в подземной тюрьме.
Наконец, когда автор записей не был найден, решили повесить девушку.
Все жители Парижа столпились на Гревской площади, чтобы посмотреть, как вешают хорошенькую молодую убийцу. Люди, которым свойственно распускать сплетни, порой даже самые невероятные, говорили, что она, одержимая самим дьяволом, превращалась каждое полнолуние в волчицу.
Солнце освещало их грубые и жадные лица. Было десятое марта. Девушку звали Агнетт…