Выход в высоком

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3160
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Даниэль Васильев (Daniel).
Нет я не Пушкин и не Байрон,

Куда как ниже мой полет.

Ведь я в душе и по призванью

Простой бездарный рифмоплет…

 
Пролог.

Старх, старейшина добрян, превозмогая усталость и ноющую боль в старческих суставах, медленно, не поднимая головы, брел к своему жилищу. Он только что побывал у старой ведуньи Альмы, разговор с которой насторожил и растревожил Старха. Альма, как всегда, не сказала ничего определенного, но сегодняшнее ее поведение не могло не тревожить – не в ее правилах было давать добрые, хорошие предсказания – она всегда предрекала только плохое, как будто ее самой не коснется засуха или чрезмерная вода, что размоет посеянную рожь, или еще какая общая беда, предсказанная ею! Хотя для нее у селян городища Озерное, конечно, всегда найдется и еда и норковые шкурки, без которых старая Альма уже давно мерзнет и зимой и летом. Но в этот раз она не злорадствовала – она САМА была напугана и растеряна, хотя толком и не понимала, от чего и что ее так пугает. Единственное, что можно было понять из невнятного бормотания старухи – это то, что невиданная доселе беда должна свалиться на землю потомков руссов, и придет эта беда с Палой земли.

Уже 8 поколений сменилось с тех пор, когда племена руссов, гонимые неведомой нынешним их потомкам бедой, вышли в открытое море, «и уплыли они так далече, что небо сменило свой звездный наряд, и месяца лик сменился не раз» - так говорилось в записях головы руссов – Святояра. Руссы молились и приносили жертвы, хотя самим им уже нечем было питаться, и под жертвенный нож попадали те из храбрейшего племени, которым уже не суждено было выжить. И вот, наконец, показалась земля…

Еще 3 дня караван судов шел вдоль берега, вдоль неприступных скал, пока не добрался до устья реки, что сейчас носит название Левая.

Тогда было заложено первое городище – Лысое, потому как поставили его на лысом холме – самом высоком в округе, а немного позже руссы, расселившись, заложили еще два городища – Озерное и Дальнее. Озерное стало крупнейшим из поселений – именно там срубили большие палаты для Святояра.

Руссы были довольны доставшейся им землей и назвали ее Доброе. И, действительно, все было добрым на этой земле – и леса, полные дичи, и реки, где рыбу можно было ловить даже голыми руками, да еще и какую рыбу! На холмах, которые на севере перерастали в горы, росли плодовые деревья, а озеро, что лежало в самом центе земли Доброй, было настолько большим, что с одного его берега не видно было другого.

Все было добрым в этой земле, все, кроме Палой земли – пролегавшей с востока на запад и ограничивавшей Доброе с юга. Стылая, каменистая пустыня, от одного вида которой на душе становилось настолько тоскливо и боязно, что только самые сильные и смелые мужи могли заставить себя ступить на нее. И зря – лишь немногие возвращались оттуда, а тех, кто все же возвращался, одолевал неведомый недуг, который вытягивал из человека всю жизнь без остатка и очень быстро. Люди боялись Палой земли и за версту к ее границе не приближались.

Умер от старости Святояр, прожил свою не короткую жизнь и следующий старейшина добрян – Добровзор. Добряне, потомки руссов, собрались, чтобы выбрать следующего мудрейшего мужа, чтобы тот правил ими, но долго не могли они решить – кто более этого достоин – брат Добровзора Брезь или сын брата Святояра Влас. Долго решали люди, кому править ими, и к вечеру второго дня решили, по предложению Брезя, что каждый возьмет камень и положит его у ног того, кого хочет видеть в правителях. Получилось, что Брезь должен стать старейшиной добрян, на этом бы всему и закончиться, но Влас велеречивый речами своими сбил с толку тех, кто склонялся к его кандидатуре и уже было началось братоубийство, когда мудрый Брезь предложил тем, кто не хочет жить под его, Брезя, управительством, уйти за горы и там жить по своему разумению. Не захотел бы люд уходить с насиженного места, если бы Влас не сказал такие слова, что убедили всех, кто был с ним. И они ушли – ушли за горы, ушли на север и на запад, за реку Левую.

Влас положил начало новой земле, которую назвали Боровое, потому что леса на севере от гор поистине не имели ни конца, ни края. Главное городище – Лесное боровичи срубили на берегу реки Окунья, что брала свое начало от лесных родников, второе селение назвали Подгорным и заложили его на северном склоне гор, служивших теперь границей между землей Доброй и Боровым.

Река Медленная брала исток у гор, потом в нее впадала Окунья, и Медленная, повернув на восток, разливалась во всей красе так широко, что только самые ловкие и сильные пловцы боровичей могли ее переплыть в обе стороны. На ней-то и поставили боровичи еще одно свое городище, уже, правда, через два поколения после разделения, и назвали его – Лосиное.

Так сформировалось то, что было и по сей день.

Не могли боровичи забыть обиды на добрян, а добряне не могли простить отцовской обиды боровичам, к тому же Боровичам не хватало благодатной земли холмистой части Доброй земли, а добряне были лишены раздольных лесов заречья, а их собственные леса уже не так изобиловали дичью, как во времена Святояра! Нет, не нападали одни на городища других и не убивали братьев своих по предкам просто так – но если воины одного старейшины натыкались на своей территории на «чужих», то редко кто из вторгнувшихся возвращался домой.

Старх, в крови которого текла кровь Брезя-мудреца, порицал тех, чьими стараниями произошел когда-то раскол, но не ругал доблестных воинов добрян за то, что они убивают зашедших на территорию его земли боровичей – ведь многих убили и на той стороне гор… А сейчас он не мог отделаться от чувства того, что этот раздор еще выйдет боком для его народа.

Одолеваемый тяжелыми мыслями, старейшина скрылся в своем жилище.

 
Боромир

Боромиру было хорошо вот так просто сидеть на склоне холма, мысли вяло текли независимо от происходящего вокруг. А вокруг было ранее лето – самая любимая его пора, плодовые деревья уже отцвели, и теперь постепенно наливались соком крупные плоды, зеленая завеса была настолько свежа и густа, что казалось вокруг земли обетованной страны, Березани. Хорошо.

А думал Боромир, воин дружины добрян, о том, что уже скоро подрастет его любимая Славна, которая виновата была в том, что он, сильный, смелый и довольно красивый парень, не отвечал взаимностью на томные взгляды других, уже достаточно взрослых для замужества девушек. А таких было немало. Боромир терпеливо ждал – теперь уже оставалось немного, до весны меньше года…

Вдруг раздался шум в зарослях справа и оттуда вылез озабоченный Певун – тоже, как и Боромир, дружинник добрян, но еще совсем молодой, только-только взявший в руки меч.

- Ты чего?! – приподнявшись на руках, спросил Боромир.

- Там это… похоже, значит, того… - от волнения Певун никак не мог отдышаться и сказать толком.

- Чего там?

- Эти, боровичи, похоже! Я сижу себе, сижу, вдруг вижу, птицы поднялись в небо. Ну я, значит, думаю – наши, наверное, но на всякий случай подкрался и смотрю. А там эти сидят, чего-то переговариваются – и все незнакомые какие-то. Ну, я и подумал – боровичи, наверное, и сразу к тебе!

Боромир, который был старшим в дозорной паре, молча все это выслушал, немного подумал и покачал головой:

- Странно. Чего им сейчас здесь делать? Для сбора урожая еще рано. А сколько их там?

- Да немного вроде, с десяток. – Певун не отрываясь, чересчур внимательно смотрел на Боромира, ожидая его реакции.

- Ну, хорошо. Проверить надо. Дуй к стоянке – я пойду, погляжу сам, потом вернусь сюда, там решим.

- Ага, – только пролепетал Певун и тут же бросился со всех ног.

Боромир еще минуту постоял на месте, размышляя, пожал плечами и выработанным шагом лесного дозорного направился к предполагаемому месту расположения врага.

«А малый молодец – я же тоже заметил, что птицы поднялись в воздух, да не придал этому значение – откуда боровичам взяться в это время. Расслабился я, да, расслабился».

Совсем немного времени прошло, когда Певун и сопровождающие его два десятка дружинников, вернулись на место встречи. Боромир уже ждал.

- Ну, чего там?! – немного раздраженно бросил глава дозорного отряда.

- Боровичи, точно Малек заметил! – ответил Боромир – Не знаю, зачем они здесь, может ягоду собирали – ей-то самое время, а теперь возвращаются, да отдохнуть решили.

- Может быть, может быть, – пробормотал главный. – А ягоды в этом году немного вызрело, нам и самим-то нечего толком на зиму запасать, а эти уже тут как тут! Мешки видел?

- Нет, не заметил, но я особо близко не подходил, спугну еще.

- Правильно. Ну, пошли.

Цепочкой дружинники двинулись направо, и через мгновение только слегка покачивающаяся ветка кустарника выдавала то, что здесь кто-то прошел. Дружина умела бесшумно двигаться в лесу.

Боровичи услышали их чуть раньше, чем этого хотелось бы. Молча встали в круг, ощетинившись сталью мечей и окованными концами рогатин. Добряне так же молча окружили воинов братского племени, потом заговорил предводитель добрян:

- Ну и что привело вас на нашу землю…

Не успел он договорить, как из зарослей на них кинулось еще около двух десятков боровичей – этого не ожидал никто, обычно число вторгавшихся не превышало пяти, ну, в крайнем случае, десяти человек. Теперь уже добряне оказались запертыми со всех сторон, и число их уже не являло преимущества. Боровичи не захотели тратить время на разговоры и кинулись на своего врага, не размышляя.

«Это была засада!» - промелькнуло у Боромира – «Они мстят…»

Главного убили почти сразу, и командование на себя взял Боромир, как самый опытный из оставшихся полутора десятков. Теперь уже добряне, сбившись в плотную группу, свирепо отбивались от окружившего их врага! Боромир, бешено вращая над головой двуручный меч, который уже отведал крови, закричал:

- На прорыв, дружи!

И тут же, не давая опомниться врагу, сам первый прыгнул вперед, снеся голову опешившему противнику. Кольцо разорвалось под внезапным натиском, и часть добрян успела выйти из окружения неминуемой смерти. Вырвавшиеся со всех ног побежали к стоянке, где должно было быть спасительное подкрепление. Боромир дал несколько мгновений своим товарищам, прикрыв их отступление или, вернее, повальное бегство. Несколько взмахов двуручного убийцы забрало жизни еще двух врагов. Затем он побежал и сам! Кто-то метнул рогатину – слишком тяжелая, чтобы лететь по предполагаемой траектории, она лишь задела плечо Боромира, заставив его споткнуться, но не замедлить ход и, тем более, не упасть.

Преследовать боровичи не стали – они прекрасно понимали, что находятся на чужой земле.

* * *

 
 
Мила

Народ в ужасе толпился вокруг бьющегося в корчах тела. Это была Мила – уже не в первый раз на нее нападал неизвестный злой дух, который заставлял ее тело биться в припадке. С детства она страдала от этого, но раньше мать помогала ей, защищая от людских нападок. Ведунья, после того, как в первый раз Милу отвели к ней, сказала, что Милой овладел злой дух, нахождение которого среди людей опасно – надо выгнать испорченную из селения! Мать тогда не дала этого сделать, а добряне, по сути действительно люди добрые, силу решили не применять, к тому же ведунью никто не любил, хотя часто к ее словам все же прислушивались. Часто, но не в этот раз.

Мать не боялась, что дух захватит и ее тело, а вот все остальные Милы чурались. Отец ее умер еще когда она была слишком мала – его убили в очередной стычке с боровичами, за что мать ненавидела их лютой ненавистью, которую передала и дочке.

Мать умерла. Люди сначала робко, а потом все увереннее стали роптать на Милу, мол это дух, завладевший ее телом, убил ее мать.

- Гнать ее, – раздавались крики из толпы, пока еще опасавшейся бросить обвинения в лицо девушке. – Она на нас всех дурного напустит!

Миле стало так страшно, что опять начался припадок. И она упала на землю, мучимая нестерпимой болью.

Мила ушла – ушла сама, не дожидаясь, пока ее выгонят рогатинами, как зверя.

Мужчины, сжалившись, срубили ей домик на берегу реки Левая, женщины иногда приносили еды, оставляя ее на поляне в отдалении от дома изгнанницы, да и лес-кормилец был под боком. У Милы было все самое необходимое для жизни, все, кроме общества подобных ей.

С похорон матери припадков больше не было - и слава богам, очередной мог стать последним, ведь теперь некому было помочь ей…

* * *

 
Благост

- Они бежали, как трусливые зайцы! – хохотал Обрег. – Будут теперь знать, хо-хо-хо.

Благост с удивлением слушал рассказ только что вернувшегося из первого, на памяти даже самых старых, боевого похода Обрега и его дружины. Поход этот придумал отец Благоста, он же старейшина боровичей, Могучий. Старейшина оправдывал свое имя – он был могуч, несмотря на возраст, который уже покрыл его лицо морщинами, а голову сединой – говорили, что Могучий как две капли похож на великого Святояра, хотя кто мог знать, как выглядел славный предок.

Могучий, зная мягкотелость и миролюбивость старейшины добрян, Старха, решил, что если напугать соседей как следует, то они больше не рискнут соваться на землю Боровое.

Поход удался, несмотря даже на малочисленность посланного войска, и теперь Обрег излучал самодовольство, сияя, как отполированная сталь. Доволен был и старейшина. Только Благост не разделял их радости – он плохо понимал, зачем надо было убивать людей, и морщился, когда Обрег расписывал кровавые подробности похода. Видя реакцию сына, Могучий лишь недовольно подергивал правой щекой. Он уже не верил в то, что его сын станет достойной его заменой, «да что там, его заменой – из этого дуралея даже простого воина не получится!»

Благост послушал еще немного и вышел, захватив с собой самодельную лиру. Он пошел в лес.

Он очень любил лес. Все любили лес, любили его как кормильца, любили его, потому что привыкли к нему и считали лес неотъемлемой частью своей жизни. А Благост любил лес по-другому – он восхищался его красотой, его загадочностью, его полнотой и величием. Сын старейшины часами бродил в окрестностях городища Лесного, слушая лес и наслаждаясь его обществом.

Благост отличался от своих сверстников настолько сильно, настолько далеки были его интересы от того, что занимало любого молодого человека, что он уже давно был лишен общества друзей детства, и только его статус сына старейшины не позволил Благосту стать изгоем. Люди лишь усмехались про себя, глядя на беспечность молодого человека, который вскоре должен был бы стать взрослым мужчиной – охотником, воином, защитником общества. Однако вместо того, чтобы, как все его одногодки, играть с деревянным мечом, соревноваться в быстроте бега и меткости метания камней пращей, он пропадал в лесу, играл на самодельной лире и нисколько не стремился влиться в общество, стать достойным его членом.

Правда, играл он очень хорошо – пока был еще жив старый Светень, который много лет веселил своей игрой на лире народ, гуляющий на свадьбах и прочих праздниках, Благост учился у него, но Светень давно умер от старости, и с тех пор Мальчик сам постигал науку обращения с лирой. Поначалу люди часто звали его на праздники в качестве музыканта, однако то, что он играл, совсем не походило на веселую, заводную музыку старого Светеня – звуки, извлекаемые из инструмента Благостом, отзывались в груди щемящей тоской. Люди грустнели и вежливо прогоняли парня.

На поляне бегали девчушки, при виде которых Благост потупил взор и ускорил шаг – девушки захихикали:

- Идешь в лес, перегиням о любви играть?! Хи-хи-хи… смотри, как бы они тебя к себе не утащили – от них не убежишь. Хи-хи.

Благост отвернулся и побежал.

Он, действительно, иногда слышал прекрасный ручеек легкого смеха, как ему казалось, перегинь – прекрасных и загадочных. Однако видеть он их никогда не видел, поэтому никому ничего не говорил – все равно засмеют.

Благост не знал, почему он не такой, как все – он просто жил, не задумываясь о том, почему другие смеются над ним.

* * *

 
Нашествие

Немолодая уже женщина, живущая в селении Дальнее, охая и ахая стирала что-то в небольшом ручейке в нескольких десятках метров от отпорной городьбы. Вдруг она вскрикнула и схватилась за шею, где почувствовала нестерпимую боль – хотелось закричать, но крик почему-то никак не выходил наружу, как будто застряв как раз там, где было больно. Еще несколько мгновений - и женщина свалилась на землю, так и не поняв, что стрела пробила ее горло, внезапно отняв жизнь.

Ворота в городище Дальнее, как, впрочем, и во всех остальных селениях, всегда оставались открытыми – а чего их закрывать, никого, кроме боровичей, никто никогда в этих краях не встречал, а до братоубийственной войны пока ни разу дело не доходило. Да и сама ограда с воротами были сделаны еще в те далекие времена, когда люди, наверное, еще помнили о возможности внешней угрозы.

За воротами вольно раскинулись поля и огороды, на которых деловито копошился народ, дети, задорно крича, бегали тут же – мешаясь под ногами у взрослых.

Никто толком не понял, что произошло – вдруг из леса, со стороны Палой земли, до которой от Дальнего было ближе всего, появилось море невиданных доселе чудищ – отдаленно похожих на человека, но с темной кожей, покрытой шерстью спиной и страшными мордами.

Все настолько оторопели, что только когда невиданное войско достигло уже впереди стоящих, раздался чей-то резкий истеричный крик, который вывел всех из оцепенения! И люди в панике побежали, падая и спотыкаясь, устремились в спасительный, как им казалось, проем городских ворот. А чудовища бежали, не отставая, по пути отвлекаясь лишь на то, чтобы копьем проткнуть отставших! Мужчины у ворот уже начали закрывать их тяжелые дубовые створки, хотя еще не все успели скрыться за ними, но … слишком поздно – враг уже преодолел расстояние до входа и дружно навалился на смыкающиеся ворота!

Еще несколько мгновений и они ворвались внутрь.

Началась бойня. Крики женщин и детей утопали в крови, разлившейся в селении Дальнее полноводной рекой. Кое-где мужчины пытались сопротивляться, но куда там… Люди оказались заложниками собственной крепости – путь к выходу был отрезан, и оставалось лишь умереть. Очень немногие успевали забраться на плоскую узкую площадку с внутренней стороны частокола – они не раздумывая прыгали вниз, и некоторые даже вставали после приземления и бежали прочь…

Городище Дальнее погибло!..

Самое страшное, что почти в этот же самый момент, так же внезапно и с таким же исходом произошло коварное нападение и на селение Лысое.
Старх в ужасе слушал сбивчивый рассказ уцелевших в бойне. Он уже послал за всеми дружинниками, которых не было в селении, и теперь отчаянно пытался убедить себя, что эту беду еще можно преодолеть. Старая ведунья, сидевшая здесь же, только качала головой – теперь-то и она, и сам Старх понимали, о чем было ее предречение.

Выжившие мужчины, а женщин в городище Озерное не пришло ни одной, уже закончили свой рассказ и теперь выжидающе смотрели на старейшину. Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только всхлипыванием маленького мальчика, которого спасло то, что он не побежал, как все, к воротам, а спрятался в кустах на краю поля.

- Хорошо! Я вас услышал, – тяжело произнес Старх. – Теперь все мы должны быть готовы защитить нашу землю от... кого бы то ни было. Не падайте духом - теперь мы готовы к беде, а значит, преодолеть ее будет гораздо легче. Идите – отдыхайте, и… будьте сильны духом – если мы не дрогнем, то выживем и отмстим за наших родичей.

К концу речи староста, как будто уверившись в своих словах, воспрял, и голос его обрел твердость.

Все жители Озерного скоро готовились дать достойный отпор неведомому. Мужчины чистили оружие, латали кожаные рубахи, попеременно ходили в дозор. Женщины и дети запасали воду, принося ее с озера и набирая большие бочки, служившие прежде для заготовления запасов на зиму. Жители, полностью осознав всю нависшую над ними опасность, уже отошли от первого ужаса и теперь были готовы встретить врага грудью! К сожалению, не было ничего известно ни о численности врага, ни о том, что он такое.

И вот срочно вернувшийся дозор принес вести о том, что полчища врагов, количеством, превышающим все население Озерного даже с детьми и женщинами, быстрым маршем приближается к городищу и скоро уже будет здесь.

Собравшиеся на площади воины хотели было выйти и встретить злодеев в поле, ударив грудью в их ряды, но более мудрые и старые пресекли эти разговоры. Выходить в поле против более сильного и многочисленного врага было большой глупостью. Только в высоком частоколе могло быть спасение!

Ворота уже были закрыты, дружина, в полной мере запасшаяся камнями и кольями с окованными наконечниками, довольно плотно покрыла весь периметр городьбы, когда из леса показалось войско врага. И даже у самых смелых из мужей побледнело от ужаса лицо – ужаснее количества пришедших была только их внешность – плоское звероподобное лицо, длинные, шестипалые руки, чуть сгорбленная спина, покрытая короткой шерстью, абсолютно круглые, нечеловеческие глаза. Будто сама Усоньша вывела всю нечисть на свет!..

Не добежав до частокола нескольких метров, первые ряды нападавших вдруг сели на колени и натянув луки, оружие, которого добряне никогда не знали, выпустили тучу стрел. Многие дружинники, простонав, упали вниз, по обе стороны городьбы. Тут уж все, наконец, вспомнили о своей задаче и стали метать колья и камни на головы врагу, благо тот остановился достаточно близко. Это не отпугнуло чудищ – наоборот, ограничившись еще одним залпом, они ринулись ровными рядами на стену, а подбежав, накидывали веревки с петлями и резво карабкались наверх.

И уже пошли в ход мечи, дубины и рогатины. Помня, что стоит врагу прорваться внутрь, и шансов выжить останется немного, дружи бились яростно и упоенно. Боромир, не жалея сил, вертел свой меч, так легко рубивший тела врагов, как будто это молодые деревца. Рядом с ним колол рогатиной Певун, сбрасывая тела вниз, на головы продолжавшим лезть врагам. Нападавшие сохраняли молчание, даже на острия людей они кидались молча, и так же молча падали вниз, а дружинники орали, вкладывая в удары максимум силы.

Сеча длилась и длилась, и уже казалось, вот-вот дрогнут люди, когда нападавшие вдруг отхлынули так же организованно, как и нападали, хотя никакой команды люди не услышали. Отступив на пару сотен метров и утащив с собой своих павших, они еще какое-то время, казалось, бесцельно копошились, а потом стали разбивать лагерь – на сегодня бой был закончен.

В покоях Старха собрались самые мудрые и самые сильные. Был здесь и Боромир – теперь он стал одним из предводителей поредевшего войска добрян.

- Это даже не нечисть, – с ужасом в голосе открыл сход один из почитаемых стариков селения. – Это какие-то неведомые звери, которых кто-то наделил силой и дал им оружие! Вы слышали? Они даже разговаривать не умеют, а речь и есть то, что отличает разумных – даже упыри и лешие могут говорить!

- Да, это возможно, – задумчиво ответил Старх, – а это значит, что пытаться договариваться бесполезно, и ворожба здесь не поможет – она не действует на тех, в ком нет иной силы. Что же делать? Я хочу знать ваше мнение – говорите.

Молчание, повисшее было на несколько минут, нарушил Боромир:

- Надо посылать за помощью к боровичам, – озвучил он то, о чем думали все, но ни у кого не хватало сил перебороть гордыню, – сами мы долго не продержимся. Не знаю, звери они или нет, но силы им не занимать, да и дерутся они не хуже людей! Мы просто все погибнем на стенах…

Все собравшиеся молча качали головами, одобряя каждое слово смелого воина.

- Наверное, это наш единственный выход, – согласился старейшина, – я и сам об этом думал, вот только согласятся ли боровичи помочь нам, после всего? Поверят ли нам? Как убедить их?

- Вы сами, старейшина, должны явиться на поклон к Могучему – они же братья нам, простят!

- Я? Но как же я смогу пройти мимо этих чудищ? Это под силу разве что молодым и сильным, ловким и смелым, но никак не мне – старому!

- Надо попробовать, попытаемся миновать их. Пойдем малым числом – человек пять, под прикрытием ночи, спустим лестницу с дальней стороны городьбы, и ночь нам поможет! Это наш лес и он нас скроет от глаз чужих.

Старх задумался. Он думал о том, что, судя по рассказам беженцев, враги могли появиться только с Палой Земли – больше неоткуда. Кто же они?

Он вздохнул и кивнул головой:

- Так и сделаем. Пойдем через час, и… боги нам помогут!

Могучий мрачно смотрел на стоящих перед ним добрян и его собственных дружинников, встретивших соседей в лесу и под конвоем проводивших к нему. Велес ведает, что помешало его дружине убить нарушивших границу сразу, особенно после успешно проведенного налета – наверное, только уважение к, пусть и вражескому, старейшине. Старх, поборов свою гордыню, преклонился перед ним, и уже все рассказал.

- Что скажешь ты, Могучий, поможешь ли нам? Ведь они, уничтожив нас, придут и к тебе – а вместе будет проще одолеть беду, мы все же не чужие друг другу! – произнес Старх, заканчивая свою речь.

Могучий думал. Он уже решил, что помочь надо, но как сделать все правильно – вот, что занимало его. Если все ушедшие на юг дружинники погибнут, что станет с его людьми, оставшимися в Боровом, когда сюда придет враг?

- Мы поможем вам, чтобы помочь себе! Теперь не время вспоминать старые обиды, мы вместе одолеем врага. Сейчас же я пошлю гонцов в другие селения – к вечеру завтрашнего дня вся дружина будет здесь, и мы тронемся в путь. Продержатся ли ваши еще три дня, пока не подоспеем мы?

- Продержатся! – коротко бросил выступивший вперед Боромир с такой уверенностью, что все поверили ему – Не могут не продержаться!

- Да будет так! – кивнул Могучий.

* * *

Крызь

 
Крызь плелся по, казалось, бесконечному лесу, в котором он уже давно заблудился. Он был ранен в грудь, и сил передвигаться уже почти не было – только мрачные мысли не отступали.

Крызь и его товарищ слишком увлеклись погоней за трусливо бежавшими существами после атаки на первое поселение – углубившись в лес, они наконец догнали троих. Одного товарищ Крызя убил сразу – рубанув мечом по убегающей спине, оставшиеся двое обернулись и стали обороняться. Один из бежавших оказался умелым воином, пока Крызь убил в честном бою второго, он успел победить друга Крызя, и они оказались один на один – гутт и человек. Враг был силен и, прежде чем гутту удалось срубить его, человек ткнул Крызя в грудь.

После этого человек упал замертво, а он, зажав рукой рану, побрел назад, как ему казалось к своим, однако очень быстро понял, что заблудился. Теперь ему суждено истечь кровью и умереть в этом, столь непривычном для его мира лесу.

Гутты, став изгоями в своем мире, магией звука открыли себе проход в этот мир и теперь отчаянно отвоевывали себе место под светилом. Это оказалось не таким уж сложным – существа, обосновавшиеся здесь, были явно слабее, они даже не могли говорить беззвучно! По крайней мере, кричали они слишком много, да и воевать совсем не умеют! Наверняка мы легко перебьем их, думал Крызь, но это будет уже без меня!

Мила ничего не знала о том, что на Лысое напали неведомые людям существа, что городище пало, и почти никто не выжил. Беда прошла мимо ее жилища. Она вышла из дома, собираясь сходить в лес, поикать грибов, когда наткнулась на чудище. Она невольно закричала, а Оно бросилось на нее. Мила успела отпрыгнуть, а чудовище упало на то место, где только что стояла Мила, и больше не поднималось.

Девушка, оправившись от первого шока, вбежала в дом, схватила топор – иного оружия у нее в доме не было – и вернулась к неподвижно лежащему телу. Осторожно, боясь, что Оно снова поднимется и кинется на нее, Мила подошла к телу и, вытянув руку, ткнула топором в плечо лежавшего – тот никак не отреагировал. Тогда девушка, осмелев, но не выпуская топора из рук, села рядом и с натугой перевернула тело на спину, и тут же опять отпрыгнула – на этот раз ее поразило то, что она увидела. Постояв еще немного и поняв, что пока ей ничего не угрожает, и вообще, скорее всего, чудовище мертво, Мила опять присела рядом и приложила ухо к груди лежащего, уже заметив кровоточащую рану на его груди.

Сердце билось – Оно было живо!

Девушка, которой стало очень жалко это раненое существо – первое чувство, что посетило ее с тех пор, как она стала изгоем, - отбросила топор и, до предела напрягая слабые девичьи мышцы, поволокла Крызя в свой дом. Втащив его и водрузив на лежанку, Мила тут же занялась раной – промыла ее и перевязала, предварительно положив на рану целебные травы.

Чудище застонало от боли, когда девушка затягивала перевязь. Мила тут же кинулась к столу, взяла миску похлебки, оставшейся со вчерашнего дня, и осторожно начала вливать холодную жидкость прямо в полуоткрытый рот раненого. Проглотив два раза, раненый поперхнулся, и опять потерял сознание. Мила отставила миску и нежно погладила его по голове:

- Мохнатенький! Кто ж тебя так?! Ну ничего, я тебя выхожу, – пообещала она лежащему.

Когда Крызь очнулся в следующий раз, то увидел копошащуюся у печки девушку. Он смотрел на нее и не понимал, где он. Сознание возвращалось медленно. Он начал припоминать, как брел раненый по лесу, проклиная этот мир, потом он увидел какое то строение и двинулся к нему, приготовив меч. Затем из избы вышел человек, и он бросился вперед, стараясь поразить мечом в грудь. А потом он упал и дальше уже ничего не помнил.

«Почему она не убила меня?» - промелькнуло у Крызя в голове, он определил, что это человек-женщина. – «Или она хочет убить меня как-то по-особенному?!». Он попытался приподняться и, скривившись от боли, рухнул обратно. Девушка обернулась. Теперь она совсем не боялась:

- Ты очнулся, Мохнатенький! Это очень хорошо. Подожди, сейчас я тебе налью покушать – тебе теперь надо хорошо кушать, чтобы рана зажила быстрее! – Мила разговаривала так, как матери говорят своим детям, когда те болеют. Она очень хорошо помнила, как заботилась о ней мама, когда была жива.

Крызь ничего не понял из того, что сказала девушка, он лишь понял, что она обращается к нему, и что в ее голосе нет зла. Чуть пошевелив рукой, он понял, что рана перевязана.

«Она лечит меня!» - поразился Крызь!

«Спасибо тебе, Прекрасная!» - обратился он к ней беззвучно, девушка никак не отреагировала!

«Она не слышит» - понял он. И повторил вслух:

- Крбтаих оу Миа!

Мила пораженно обернулась:

- Да, меня зовут Мила! А как ты узнал?

- Мила, – повторил Крызь, поняв, что это слово ей понравилось.

- Ну-ну, не разговаривай – ты еще так слаб!

Мохнатенький, как будто поняв, успокоился и больше не пытался заговорить. Ему стало легко и хорошо.

Потом она накормила его с ложки, и он заснул.

Крызь прожил у Милы уже три дня и совсем окреп – теперь он мог ходить, хоть и неуверенно. Мила с душой ухаживала за ним, она так соскучилась по людям, что быстро привязалась и даже полюбила «Мохнатенького». Он был ей очень благодарен!

В этот день он проснулся оттого, что вдруг во сне увидел, как его соплеменники дерутся с людьми, замертво падают с высокого частокола, как беззвучно стонут раненые! Он вдруг ясно увидел, куда ему надо двигаться, чтобы попасть на место битвы и, окончательно проснувшись, почувствовал неудержимое желание отправиться в путь сейчас же.

Он приподнялся, и Мила, спавшая рядом, проснулась. Увидев его лицо, девушка забеспокоилась.

- Куда ты? Подожди. Лежи. Сейчас я приготовлю поесть, – она рукой легко, но настойчиво уложила его обратно. Он подчинился.

Поев, Крызь стал собираться – он не носил одежды, но у него был пояс, к которому крепился меч. Увидев это, Мила запаниковала:

- Куда ты! Куда ты, миленький! Нет, не уходи, Мохнатенький, не уходи от меня!

Крызь начал объяснять ей, что он должен идти, чтобы сражаться рядом со своими друзьями.

- Нет, нет, я ничего не понимаю! – замотала она головой.

Он вышел из дома и показал ей на север, потом ткнул пальцем себе в грудь и снова на север.

- Зачем тебе туда?! – поняла девушка. – Разве тебе плохо со мной.

Мила заплакала. Крызь понял, что она очень расстроена тем, что он хочет уйти. Он покачал головой, отвернулся и пошел.

- Подожди, – окликнула Мила. – Я пойду с тобой. Подожди меня!

Он остановился. Она зашла в дом и через пару минут вышла с торбой в руках.

- Я взяла вяленого мяса, – пояснила она, уже успокоившись. – Теперь пойдем.

И они пошли на север. Туда, где выяснялись отношения между гуттами и людьми!

* * *

 
Сила высокого

Дружина боровичей уже два дня шла к Озерному. Могучий сдержал обещание, собрав в поход всех, кто мог держать оружие. Собралось довольно приличное войско – две с половиной тысячи воинов.

Перед уходом Могучий разослал по городищам гонцов с приказанием, если дозор (несколько десятков оставленных дружинников) принесет вести о том, что наступает враг, а это значит, что люди потерпели неудачу, чтобы все оставшиеся бросали поселения и уходили в леса на север. Может быть, там они смогут найти себе новое место.

Теперь Могучий был хмур, но уверенно вел войско на юг.

На последней стоянке Благост, который тоже отправился в поход по настоянию отца, отошел от лагеря, немного углубившись в лес.

Он шел по лесу, пока не наткнулся на небольшую поляну. Солнечный свет, хорошо освещавший поляну, разукрашивал ее яркими красками, и Благост не мог не остановиться. Парень вышел на середину и сел прямо на траву, достал свою лиру и начал играть. Музыка, столь прекрасная, что казалось сам лес замер, прислушиваясь, мягко разливалась, стелилась по земле и воспаряла в небо! Благост играл.

Вдруг он услышал смех, звонкий и прекрасный. Прекратив играть, Благост повернулся на смех и увидел мелькающую меж деревьев фигуру прекрасной перегини. Он вскочил – никогда прежде не встречал Благост перегинь, хотя иногда и слышал их смех, - и несмело пошел к ней. Девушка удалялась, однако не исчезая совсем, и он шел за ней. Шел, пораженно глядя и боясь потерять перегиню из вида.

Вдруг она исчезла, а Благост обнаружил, что находится на другой поляне. Он огляделся и… Что это?! На земле лежала Лира! Это было совсем не то, что Благост держал в руках – этот инструмент был божественно прекрасен!

«Боян играл здесь, да забыл свою Лиру», - услышал Благост как бы внутри себя. – «Бери ее – она поможет. Прощай, музыкант». Перегиня привела его сюда, чтобы он взял Лиру и теперь ушла - понял юный музыкант. Взяв в руки инструмент бога, парень еще раз восхитился им, но играть не стал – не посмел!

Постояв еще немного, он пошел к стоянке.

Жители городища Озерное уже несколько дней успешно сдерживали натиск гуттов, но все понимали, что долго они не выдержат – враг берег свои силы, а вот людей становилось все меньше и меньше. Еще день - и некому будет сражаться на частоколе!

Каждый свободный миг добряне смотрели с надеждой на север, откуда должны были подойти боровичи, и с каждым днем надежда на то, что они вообще придут, таяла. Все понимали, что боровичи вполне могут не откликнуться на призыв о помощи, понадеявшись на то, что до них враги не дойдут, успокоившись на захвате земли добрян.

Наступило очередное утро – враг уже копошился в своем лагере. Теперь гутты не пытались лезть на стены – они обстреливали защитников издалека, наблюдая, как тают их ряды. Люди отвечали камнями, но от этого было мало толку! Все удивлялись, почему враг не пытается поджечь городьбу – видно, они рассчитывали получить селение целым.

Певун, которого смерть пока обходила стороной, вглядывался вдаль. И, о чудо, из леса показалось несколько человек! В груди защекотало, но он не решался закричать – вдруг это всего лишь возвращаются с безуспешного посольства ушедшие к боровичам добряне. Но нет, выходивших из леса, становилось все больше и больше! Теперь уже не было сомнения – пришли боровичи!

- А-а-а-а! Они пришли! – радостно заорал он.

Люди, изможденные и понурые, воспряли и кинулись на частокол. Теперь уже все видели подошедшую помощь. И радость охватила потерявших надежду!

Тем временем, гутты тоже заметили выстраивавшееся на противоположной от них стороне воинство. И в свою очередь засуетились.

А остатки дружины добрян уже вовсю покидали городище, чтобы присоединиться к боровичам.

Прошло немного времени, и два войска уже стояли друг напротив друга, разделенные бывшими посевными полями, которым теперь предстояло стать полем боя!

Все это время Мила и Крызь упорно двигались на север, к месту главного действа. Это давалось не просто, Крызь еще был слаб, и быстро уставал. Мила взяла на себя все заботы путников – она разводила огонь, готовила, собирала по дороге ягоды и грибы. Крызь чувствовал, что они уже приближались к цели, только для Милы оставалось загадкой, куда и зачем они идут.

На пятый день пути лес вдруг расступился, и они увидели, как два войска выстроились друг напротив друга, готовые к битве! И Мила поняла – она поняла, что народ Мохнатенького воюет с ее соплеменниками. Она поняла, что Крызь хочет пойти к своим, чтобы встать в их ряды и биться. Крызь, на мгновение остановившись, уверенно тронулся вперед.

- Не-е-ет!!! Нет, не ходи туда! – закричала Мила. - Не ходи, умоляю тебя! Тебя убьют там! Я знаю! Тебя убьют, и я потеряю тебя, миленький мой, Мохнатенький! Нет!

Она забилась в истерике, а Крызь вдруг осознал, что он понял ее слова! Они дошли до него, как беззвучная речь, к которой люди были не способны, но сила эмоций Милы сделала то, что было невозможно. Гутт понял, насколько она любит его, и как боится потерять! Он остановился.

А Мила уже билась в припадке! Крызь бросился к ней, схватил палку с земли и, с усилием разомкнув ее челюсти, вставил палку в рот девушке. Теперь он держал ее за руки и тихо что-то пел. Мила постепенно успокаивалась.

В это самое время действия на поле боя стали развиваться. Армии противников в полном молчании медленно начали двигаться друг к другу.
Благост с ужасом смотрел на надвигавшихся гуттов, пребывая в полной прострации от невероятности происходящего. Кто они, эти неведомые существа, о которых ничего не упоминается даже в самых старых сказаниях? Зачем они здесь? Почему стремятся уничтожить людей, даже не попытавшись договориться? Что движет ими?

И тут он почувствовал, как Лира Бояна вдруг ожила, упрямо просясь к нему в руки. Он послушно взял ее обеими руками и, повинуясь наитию, побежал.

- КУДА!? – раздался откуда то сбоку голос Могучего.

Обогнув медленно наступающие ряды армии людей, Благост оказался между двумя войсками, грозящимися раздавить его между собой. Но Благост не боялся – им двигали высшие силы. Он сел и начал играть…

Звук, родившийся от прикосновения к струнам, мощный, полный, как будто звучала сотня лир, а не одна, вывел Благоста из стопора, и он, уже полностью владея своим телом, а главное руками, закрыл глаза, и полилась Музыка! Армии остановились.

Не стало людей и гуттов, не стало злобного упорства умереть за свое племя, унеся с собой как можно больше врагов, не стало ни земли, ни неба – осталась только Музыка. Она захватила своей властью все живое и не живое, она звучала! Развернувшись, рулады нот сливались в едином звуке, живом и объемном, который объял все, обернув в мягкое, но сильное одеяло блаженства, чувство безграничного счастья, которому не было сил сопротивляться.

Боромир, Старх, Могучий и Певун – все дружинники застыли, словно окаменев, и мыслей не было, не было страха, не было ничего. Успокоившаяся Мила и Крызь, застыв, сидели на опушке. Стояли недвижимы и гутты.

Музыка на миг прекратилась, и из рядов армии гуттов вышел старый, единственный одетый, предводитель. Он двинулся вперед. Остановившись в небольшом отдалении от Благоста, он тоже сел, вынул откуда-то из складок одеяния свой музыкальный инструмент, тоже струнный, но странной формы, и стал играть. Благост подхватил, и теперь музыка двух столь чужих друг другу инструментов смешивалась, как бы соревнуясь в силе магии звука, образовывала столь благозвучное сплетение, что, казалось, никогда и никто не мог понимать другого так, как в этот миг понимали друг друга музыканты! Гутт прекратил играть, встал, и… согнулся в низком поклоне перед Благостом! И все гутты склонились вместе с ним! Они, в чьем мире владевшие магией звука были сильнейшими среди своих, возглавляли их, признали, что Музыкант людей владеет этой магией гораздо сильнее. И они подчинились ему, признав его право распоряжаться их судьбами!

Дружина, молча и пораженно, взирала на происходящее.

- Войны не будет, – тихо прошептал Боромир и опустился на землю, откинув меч и щит. Лежа на спине, он смотрел на небо, и оно улыбалось ему – он улыбнулся в ответ, а потом засмеялся, и его смех подхватили…

Автор: Даниэль Васильев (Daniel).