Волчина

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3101
Подписаться на комментарии по RSS
Обуяла Волка хандра собачья, если не сказать, сучья. И не сказать, чтобы Волк такой уж интеллигент был, из породы вшивых, скорее, наоборот. И кличку поэтому имел – Волчина, а это среди зверья дорогого стоит.
Понятно, что для Волка томление организма не есть порядок, а для матерого и вовсе вещь запредельная. Для такого парняги: разврат, пьянка, мордобой – норма. Все остальное – лирика, и по другому адресу. Отсюда из леса не видно. Однако ведь случилось…
Сделает Волчина свое черное дело в рабочем порядке, а потом мается. Не успеет гнусность до конца сотворить - сразу раскаяние. Да так душу раздирает, что впору об ствол головой биться.
Волк был не дурак и понял, что это болезнь. Причем нездорового характера. Потому что, если по логике подходить: драл овец и надо драть; рыжих за хвосты тягал, тоже природой предусмотрено; а если с Медведем после медовухи друг другу морду в кровь – так ведь лес, не райская куща.
 Поразмыслил Волк и понял: в чём у него болезнь заключается. По всему выходило, что душа, его волчья, в разногласие с остальным телом вошла. В самом деле: не успеет, он бедный, Козлу рога пообломать, уже - изжога угрызения. С Козой его без такта выдержки обойдётся, ещё стыднее. Дальше – хуже. Дошло до физиологического отторжения. Сожрет что-нибудь ворованное, организм не берет. Обратно кровью харкает.
Тоже мне, санитар леса! Казалось бы - режь, бей, грабь.  Как по протоколу записано: слабых, убогих, немощных. Так нет же, от этих пятится, как шакал. Зато в самые крутые разборки лезет. Без разбору, но с размахом. Так и знают звери в округе, если где конкретно чащоба кровью умыта, - нашего Волчины лап дело.
Будто мстит за что. А урезонить, на удивление, не кому. Своя же братва шарахается, как от чумного. Шакалы только и липнут, уши к хвосту прижимая. Да еще твари развратные из болот на шею вешаются.
Выпивать Волк начал. Теперь мается и душой, и телом. Сухая рвота по утрам, безотчётный страх и чувство вины до беспамятства. Только и остаётся теперь, начиная с утра, что-нибудь мухоморное, в глотку заливать. Без остановки. До самой Луны. Чтобы выть потом всю ночь. С  натугой и на выверт.
  Пошел Волк к врачу. Бобер попался.
– Чего болит? – Спрашивает.
– Душа, – отвечает.
– Да ты хоть знаешь,  - Бобёр смерил презрительным взглядом Волка,  -  какие слова примериваешь на зубы свои окровавленные. – И добавил, видя что тот совсем не боец: душа, видите ли, у него болит?!
Волк обратил внимание, что последнее замечание доктор сделал, как бы мимо пациента. Исключительно, чтобы произвести впечатление на окружающих.
Понятно, что Волк не был подготовлен к такому обороту переговоров. C трудом смерил Бобра взглядом, из-под припухших век. Халатик у докторишки - крахмально-беленький, бородка клинышком, вид профессорский. Свита преданная, и глазки у свиты опущенные. У одной только сестрички-лисички хорьковой масти глаза слегка с поволокой и в некотором как бы изумлении.
"Бабник первостатейный", – заключил для себя Волк.
Не то чтобы Волчину обозлил такой вывод, но как-то само собой в бойцовскую стойку поставил. Прищурил взгляд на зубах докторских, - а они у Бобра, как на витрине, - хочешь с расстановкой, хочешь дуплетом бей. Однако удержался.  Не стал пациент суетные движения над собой производить. Похоже, в самом деле, душа болела.
– Поскольку не вы ко мне, а я к вам лечиться пришел, – высказал Волк вслух общую тему происходящего. Стараясь держаться подчеркнуто вежливо и обращаясь главным образом к Лисичке хорьковой масти, которая тут же распахнула на него свои зеленые глаза с поволокой, – прошу пену на меня не выделять, а свой экстаз по назначению использовать. Если конечно еще в состоянии…
Хотя последнее замечание явно адресовалось профессору, Волк прошёлся взглядом по всему личному составу свиты, выделяя для себя опять же лисичку-сестричку.  Надо отдать ему должное, что живописные разрезы у неё в халате не сильно сбили его с мысли. Потому что Волк перевел обратно взгляд Бобру в переносицу и, опять же, в весьма сдержанной манере процедил сквозь зубы:
 – Что касается маня, док, то будь любезен: хоть анамнез с диагнозом, хоть клизму в задницу, а болезнь облегчи. Чтобы, ненароком, тебе самому  по лазаретам маяться не пришлось.
И опять Волк не удержался. Отпустил Бобру замечание, совсем уже ниже пояса, что де такую, как у него болезнь лечить, это тебе не медсестер на вензаболевания осматривать.
Закончив монолог, Волк понял, что произвел впечатление. На обоих. Лиса одной лапой нервно стала застегивать нижнюю пуговицу на халате, а другой изящно расстегивать верхнюю. Бобер – напротив, – вошел в ступор. Оставаясь неподвижным и почти без мимики, он принялся монотонно причитать, что анамнез в самом деле имеет выраженный характер, а диагноз акцентирован в сторону агрессивно-маниакального синдрома.
На счет Лисы ясности пока не было: от стеснения она так разволновалась или, наоборот, интересуется удостоиться еще большего внимания. Зато с врачом всё было ясно. Тот попросту демонстрировал страх. Причем не животного, а растительного характера. Гонора в голосе уже в помине не было. Наоборот, Бобёр что-то еле-слышно шелестел, будто ветер по листьям, про опасность членисто-вирусного загрязнения лесной флоры на микрофлюидном уровне.
Волк не стал опять в стойку становиться на счет "членистоноговости". Видимо в болезни все великодушными делаются. Тем более, доктор всё же взял себя в руки:
– Пьете, – спросил мрачно.
   Волк ответил.
– Зачем?
– Чтобы быть Волком, а не шакалом облезлым.
– Резон, – с профессиональной отрешённостью согласился Бобер, что-то чирикая в своем блокнотике.
Волк в свою очередь отметил, что Лиса, услышав о выпивке, слегка поугасла, в своей зеленоглазой изумлённости. Волку это, как не странно,  понравилось.
В том то и была трагедия Волчины, что он всегда находил повод, чтобы любить. К примеру, животных он всех любил. Многие ему не нравились, которые противные, вроде комаров с мухами. Однако и их он любил, потому что может быть эти мелкие твари самую главную в лесу функцию выполняют – всеобщего кровного единения. Другое дело с такими, как эта лисонька. Как тут для себя объяснить: любовь это или, ещё жажда какая. Стыдно сказать, но что есть – то есть. Любая такая красавица, если она ещё не покойница в гробу, и хвост у нее хотя бы чуть-чуть но ветру шевелится,  - для Волка, всё равно что сивухи из горла шибануть. Напрочь дыхание перешибает.
 - Ну рассказывайте, - приготовился записывать Бобёр,  - что вас гложет.
«Сознаться что ли, – тоскливо подумал Волк. Для самого себя, хотя бы выговориться. Что он за любой юбкой, по факту жизни, не то что на красные флажки, под прицельным огнем пробиваться будет. Потому что - чувствительный очень».
Однако посмотрел он на доктора, на фигуру его опущенную. На Лису тоже глянул. Тошно стало. Ушел не прощаясь. Закурил конечно, как бешенный. Будто в последний раз и времени нет. Осталось только напиться и в волчью яму загреметь. Однако не напился. Потому что  - совесть. Лучше бы её и вовсе не было.
Покаяние, терпение, воздержание. Глаза вниз, язык на замок; утром – зарядка, вечером – обливание. А ночью – медитация на Луну. С нравственно–одухотворенным воем.
Опять пошёл к Бобру сдаваться. Вернее анализы сдавать. Все аккуратно в баночках в стеклянный шкафчик подсовывал. От Лисы журналом "Здоровье" заслоняясь. Голодать еще придумал, но зато курить больше стал.
Однако не долго протянул. Дребезжала, дребезжала струна и лопнула. Уж лучше бы и не мучался. В один момент - сам не ожидал - на полную катушку разговелся. Будто надо было по зарез восстановить себя в гнусности. Задним числом простой ликвидировать. Ну и конечно врезал Волк – поднакопилось. Да так, что прошлого себя переплюнул.
В первую очередь отвязался на полную масть с сестричкой этой рыжехвостой. Хотя и без ожидаемого восторга. С Бобром реноме восстановил. В полном объёме. Высмеял его перед коллективом, до полного опущения. По обеим статьям его профессиональной деятельности. По первому пункту просто объяснил доктору, что душу врачевать, никакая психиатрия не в состоянии. Потому что из задницы голова не лечится. Всё, чем такие как он занимаются, в лучшем случае, пустая трата времени, в худшем – разврат на рабочем месте.
А всю бобровую сущность Волк своим личным выступлением на изнанку вывернул. Продемонстрировал Волчина всей медицинской общественности мастер-класс по истинному разврату. Медведя пригласив себе в помощники, в качестве ассистента. Побратавшиеся по такому случаю друганы, устроили показательные выступления прямо в актовом зале лечебного заведения. Со всем сестринским персоналом заведения, в полном составе, за исключением той самой Лисоньки. Потому что её с Бобром в партер усадили, в качестве воспитательной меры воздействия. Главным образом, чтобы Лиса эта посмотрела: как такие дела нормальными пацанами на кураже делаются. В отличие от ватного режима их кабинетных слюнопусканий.
В таком акробатическом темпе и темпераменте Волчина выполнил своё выступление, что  Бобру в самых развязных грезах не предвиделось. Под обиженно – восторженные всхлипывания участниц и всякие другие звуки со стороны Медведя, от напряжения.
Лиса, между прочим, как потом слух прошёл, уволилась из заведения.
Ну а Волк, как водится, в перебор пошёл. Окончательно с катушек съехал. Простой мордобой и разврат при таких делах, – детские забавы на лужайке. Чуть весь лес не спалил. От внутреннего своего бесовского горения. Вроде, и не из чего, а вся округа заполыхала. А Волчина, похоже, того и ждал, с радостью и вдохновением на огонь бросался. Грудью других заслоняя, от своей же зловредности.
Слава Богу, затушили. Потому что, всем миром на огонь навалились. В лесу ведь по-другому нельзя. В одиночку не выживешь.
Остался лес стеной стоять, как и стоял. Словно бы и не было над ним никакого пожара. И Волк как был, так и остался. Умирал потихоньку. И не лечился, вроде бы, вовсе. Всё проходит, и это закончилось. Сто кругов внутреннего своего горения Волчина прошел, пока в тот последний раз от загула оклемался. Такие страшные страдания выстрадал, что прежние, перед доктором, разве что за девичьи всхлипывания можно было вспоминать.
Но что-то там внутрь упало, и звон пошёл. Как это после зимы бывает, когда воздух в лесу для вдыхания вширь раздаётся.
 И понял Волк одну простую и одну сложную истину. Во-первых – не один он в лесу такой герой, чтобы первом плохишом значиться. И вторым номером такая еще у него истина между пастью и мозгом отложилась: не надо рядиться в чужие шкуры. Долби, что тебе природой отпущено, как Дятел на трухлявом дереве. Каждый кого-нибудь да жрёт. Имеешь устремление верх, и имей. Но своё отдолби, будь любезен. А на счёт страданий, - твои проблемы. Лучше гореть и маяться, чем как Бобёр – тлеть не сгорая.