В шаге от веры

Четверг, 10 мая 2012 г.
Просмотров: 3242
Подписаться на комментарии по RSS
 
Тесная яма пахла глиной. Тонкие белёсые корешки, обрезанные кое-где острой лопатой, извивались в неровных блестящих стенах. От земли тянуло сыростью и холодом. 
Фёдор не знал почему он здесь, почему у него ружье за спиной и пистолет на поясе. Не знал куда и зачем идёт. И еще он не мог вспомнить когда всё это началось и чем должно закончится. Возможно, его приложило где-то осколком, ударило по голове во время одной из атак. А может ему просто нельзя было что-то знать, чего он знать не должен. Единственное, в чем Фёдор был уверен наверняка – на этой странной войне он должен выжить во что бы то ни стало. Он просунул руку вниз и нащупал пистолет. Положил перед собой – так спокойней. 
Всю ночь Фёдор провел в яме, проснулся только под утро, когда за холмом уже светлело небо. Еще немного и поднимется солнце – теплое, яркое. Там, на холме, вокруг небольшой церкви, стояли деревенские домики, из труб тянулся смуглый дым. 
 Выбравшись из ночного укрытия, Фёдор заправил в кобуру пистолет, отряхнулся, поправил пояс, проверил ружьё и направился в деревню. 
.
* * *
.
Его всегда удивляло, как по-разному воспринимается всеми война. Взять например эту деревню. На улицах всё по-житейски мирно и спокойно – девчонки бегают за собакой, мальчишки пускают кораблики в весенних ручьях, бабы хлопочут с бельём, мужики дымят папиросками и точат косы. Из общего жизнерадостного быта выбивается только пара-тройка домов. Они обычно торчат на улице, как гнилые зубы. Некрашеные стены, серые залатанные крыши и пьяные, шатающиеся заборы. Их двери обычно исцарапаны дикими тварями, блуждающими по ночам, а люди, которые в них живут, всегда ходят с оружием. 
Но остальные этого как будто не замечают (или делают вид, что не замечают). Будто и нет вокруг иного дома самодельной колючей проволоки с засохшими лоскутами плоти, не торчат под его окнами заточенные, почерневшие от крови колья и не обсыпан битыми стеклами смоляной конёк на крыше. Будто не подготовлены они, (в отличие от других, удивлявших Фёдора своей безрассудной открытостью), самым тщательным образом, внимательно и со знанием дела, чтобы дать отпор яростному, беспощадному врагу. 
Тем не менее, заходя в деревню, он никогда не останавливался в таких «цитаделях», предпочитая им светлые и ухоженные неукреплённые жилища. Там он забывал про войну, успокаивался и мог отдохнуть. 
Фёдор подошел к мужику, курившему у разобранной телеги, и спросил, у кого можно поесть. Тот недоверчиво осмотрел незнакомца и, почесавшись, показал на дом с синей крышей на другой стороне улицы. Там жила вдова. Фёдор разулся, вошел в дом, и перешагнув через высокий порог едва не ударился головой о косяк. Сел за стол и попросил поесть, сказал что заплатит. Вдова от денег отказалась, обещала принести кашу и ушла. Фёдор осмотрелся: дети играли во дворе, а в доме стояла теплая, спокойная тишина, пахло сеном и гречкой. Пыльными лучами освещая стены, в комнату пробивалось утреннее солнце. На одной стене был вбит гвоздик и висел черный мужской пиджак. Висел, судя по всему, давно, потому что успел покрыться слоем белёсой пыли. Рядом стоял добротный комод с золотыми ручками в виде загнутых лепестков, на котором теснились разновеликие рамки с фотографиями. Черные фигуры, старые и молодые лица – дорогие воспоминания. Высоко в углу была сделана полочка, на которой стояла одна большая икона и много маленьких, а перед ними свисала с крючка в потолке лампадка. Горела недавно зажженная свечка. Фёдор ухмыльнулся. Всю эту возню с иконами, молениями, свечами, кадилами, причастиями и заодно веру в бога он считал проявлением слабого ума, недостаточной образованности, да и просто нелепицей. При виде верующего человека, его так и подмывало сказать что-нибудь едкое в адрес бога, но каждый раз попадались хорошие люди и обижать их было не за что. 
Худая женщина в светлом, домашнем платье принесла кастрюлю с кашей и кувшин молока:
– Каша горячая, молоко холодное.
– Понял, – ответил Фёдор и взял со стола ложку.
Вдова наложила дымящейся каши, залила поверх молоком и пододвинула сахарницу.
– Не, спасибо, этого не надо.
– Дети любят чтобы с сахаром.
– На то и дети.
Вдова хмыкнула и села рядом, а гость принялся отправлять ложки с кашей одну за другой в рот. 
– Куда идёшь?
Фёдор не ответил, рот был занят, только посмотрел на женщину. Заметил родинку на носу, разросшуюся как гриб до некрасивых размеров. Он смотрел так долго, что она отвела глаза в сторону и смущенно улыбнулась. 
– Остаться тебе надо, – сказала вдова.
– Это зачем?
– Нельзя так жить. Не к добру это. 
– А что к добру? – ответил Фёдор и кивнул в сторону иконы. – Это?
Вдова посмотрела на образ, перекрестилась.
– Господь он всё видит, всё знает. Всех принимает. 
Фёдор отправил в рот гречку и снова посмотрел на женщину. 
– Не уверен что-то я в этом. 
– Всех заблудших добротой своей согреть может. Простить.
Фёдор вздохнул и продолжил есть молча.
– Как зовут тебя?
– Фёдор.
– Помолюсь за тебя, Фёдор.
– Это не обязательно, мать, не верю я в это, уж извини.
Вдова укоризненно посмотрела на гостя, перекрестилась и вышла. 
Гость доел из тарелки кашу и только взялся за кастрюлю, чтобы навалить себе добавки, но вздрогнул от скрипнувшего откуда-то из заднего угла голоса:
– Так ты не ответил на вопрос.
Фёдор резко развернулся и увидел седого старика в светлых мешочных одеждах. Старик сидел, прислонившись к стене, держал в руках чашку и имел такой бледный выцветший вид, что на фоне светлых обоев был почти незаметен. 
– На какой вопрос?
– Куда идешь?
Фёдор вздохнул. Знал бы он куда идет, ответил бы. Но он не знал. Вопрос этот преследовал его уже много лет, но ответа так и нашлось.
Старик встал и подошел к столу, поставил на стол чашку, покрытую паутиной черных трещин, подвинул её костлявыми пальцами дальше от края и повторил настойчивым голосом:
– Куда идешь?
– На войну, старик, на войну, – устало ответил Фёдор и нагрёб в тарелку новую порцию каши.
– На войну… – повторил старик. – Так давно уж нет… никакой войны.
Он внимательно посмотрел на Фёдора, который поставил кастрюлю и с подозрением заглянул в выцветшие, маслянистые глаза старика.
– Есть, – ответил он и взял кувшин с молоком, – есть война. Кругом война.
– Вишь как, кругом война, – повторил старик, как будто усваивая. – Так может только ты на ней и воюешь?
– Ну уж нет, старик, я не слепой.
– Не слепой? Хех. Не слепой. Все видят только то, что хотят увидеть. Иногда не замечают обычных вещей. Или придумывают всякое. Все видят мир по-разному. Поэтому и живут все по-разному. Как бы и рядом, а далеко.
Фёдор покачал головой. «Еще один чокнутый дед», – подумал он и размешал горячую гречку в холодном молоке. Старик застыл на мгновение, а затем прокряхтел, отчаливая в свой угол:
– И я не старик, и пуль у тебя нет. 
– Что? Пуль? – возмутился Фёдор и обернулся на деда. – Пуль у меня нет?
– Пуль! – выпучив глаза, повторил бледный старец.
– А-а, – махнул на него Фёдор. – Иди уже, дедушка.
Дед вернулся в свой угол и затих так, что Фёдор о нём больше не вспоминал. Доел кашу и вышел во двор.  Там дети подняли песочную пыль, которая легла рыжим налётом на его ботинки. Он постучал одним о порог, но не смог стряхнуть. Вторым стучать не стал, вышел на улицу и лениво осмотрелся – все вокруг были заняты своими делами – курицы паслись в начавшей появляться траве, мальчишки нашли где-то мокрый, тающий снег и бегали с ним за визжащими девчонками, мужики по-прежнему таскали какие-то мешки, а бабы кудахтали у колодца.
Он прошел дальше и увидел церковь. Несмотря на своё насмешливое отношение к религии, в церкви он заходил почти всегда. Ему там нравилось – убранство, запах ладана, смешные, немного детские рисунки святых на стенах, отливавшие золотом кадила и мерцавшие перед иконами свечи. 
Это была совсем небольшая церковь, Фёдор остановился и поднял голову на огромного человека, изображенного на рисунке в красном плаще. Посмотрел на его животик подушкой и ухмыльнулся:
– Храм Иисуса на Сносях. 
Еще немного постоял и вышел. Снятая перед входом кепка заняла привычное место и деревня закончилась, обрываясь неровной дорогой в лысое поле, а небритую щеку продолжала сминать застывшая ухмылка. С ней он вышел в поле, за которым начинался лес. Фёдор сделал глубокий вдох и улыбнулся. Деревенская жизнь – не для него. Вот он – простор, свобода. Нет никаких скучных мешков с картошкой, толстых баб с уродливыми родинками, галдящих детей, бытовых забот и ненужных проблем. Куда он идет? Может быть, дедушка, лучше спросить «откуда»? 
.
* * *
.
К вечеру он дошел до заброшенного завода, который уродовал поле гигантским бетонным скелетом погрузочной. Будто от съеденного великаном кита, остались на поле только вросшие в землю рёбра. По сравнению с ними, остальные строения выглядели детскими домиками. В одном из них возникла синяя вспышка и что-то хлопнуло. Рядом с Фёдором начала неторопливо наклоняться молодая подкошенная берёзка.  
– А вот и вечеринка, – улыбнулся Фёдор и как подрубленный шлёпнулся на землю. – Нет войны, значит?
Враги высыпали из нор старого завода, как ошпаренные тараканы. Он едва успевал прицеливаться, отправляя их, одного за другим биться в агонии на землю. Дикие стоны заполнили всё вокруг. Глаза начали слезиться от пыли и песка, но враги, невзирая на потери, окружали его. Оглянувшись, он увидел, как с тыла подбирается целый отряд, в страшных, спрятанных под ветками масках, с рогами на головах, изогнутыми мечами и окровавленными копьями. Тогда он перекинул через плечо ружье, снял с пояса гранату и, вскочив на ноги, бросил в нападавших. Враги разлетелись, как тряпочные куклы, но Фёдор этого уже не видел – с огромным ножом и дьявольской улыбкой он обрушился на тех, кто шел со стороны завода. Он резал мягкие шеи, протыкал панцири, оставлял в сизых, нечеловеческих телах глубокие раны, раскидывая их, как загнанный в ловушку зверь, рыча и скалясь при виде каждой новой, свежей, еще не задранной мишени. 
Незаметно, он оказался внутри заводского склада. О том, что это был именно склад, свидетельствовало огромное количество острых, разбитых ящиков со ржавыми остатками каких-то деталей и механизмов. В глубине помещения горел свет и слышались женские всхлипы. Фёдор вытер об рукав нож, вогнал его за пояс и взялся за ружьё. Осторожно перешагивая пыльные доски, стараясь не производить лишних звуков, он пошел на свет. 
За остатками проржавевшего трактора оказалась девушка. Она лежала на полу, прикованная цепями за руки к стене, а за одну ногу к полу. Она увидела спасителя, улыбнулась и закрыла глаза. Снаружи послышался вой. Фёдор обернулся – в двери стоял сутулый небритый человек с бутылочной «розочкой» в руке. Синие губы задрожали в ехидной гримасе:
– За подстилкой нашей пришел? Так мы её уже неделю приходуем …
Фёдор выстрелил и негодяй согнулся пополам, выронил зеленое стекло, и издав страшный стон, упал замертво. Снаружи послышались крики. Фёдор одним прыжком забрался в старый трактор и вдавил приклад в плечо. 
Он отстреливал их по одному: входивших в дверь, влезавших в разбитые окна, выползавших из под мусора. Добил одного упавшего с дырявой крыши, корчившегося и извивающегося от боли сломанных костей. Прижигал нападавших оружейным огнем, как йодом бородавки. Наконец шум стих. Исчезли скрипы и стоны, движения в темноте и металлический скрежет трактора, отозвавшись последним эхом, оставил старый склад. Убедившись, что враги перебиты, Фёдор подошел к девушке.
Она лежала на полу, сухом и на удивление чистом. Он приблизился. Человек на привязи, даже если это молодая, хрупкая девушка, за неделю приобретает другой вид и запах. Но от девушки пахло волосами, чистой одеждой, какими-то цветами и что самое неожиданное – от неё пахло самкой. В том самом смысле, который заставляет сердце мужчины биться чаще, забирает кровь из головы и отправляет её почти всю вниз. Много свежей, голодной крови вниз. 
Он отступил назад и почувствовал как тяжелеет его член, как неудержимо пробивается вверх, сминая нижнее белье в складки, подпирая ширинку изнутри. Девушка лежала на спине, слегка накинув коленку одной ноги на другую. Подол задрался почти до пояса, и белая, чистая кожа приглашала заглянуть глубже под складки красного платья. Фёдор застыл в оцепенении, сердце готово было вырваться из груди, пальцы похолодели. Он сжал ружье так, что скрипнул приклад. Девушка очнулась. Она открыла глаза, немного прищурившись посмотрела на Фёдора, посмотрела на оружие, опустила взгляд и задержала его на бугорке, возникшем под поясом, затем улыбнулась и глядя в глаза, произнесла:
– Я тоже этого хочу. Прямо сейчас. 
Цепи дернулись, звякнув звеньями и замками. Вспомнив, что не может ничего сделать руками, девушка согнула в коленях ноги. Платье сползло на пояс. Она выпрямила одну ногу, подняла вверх и опустила. Фёдор стал дышать чаще и тяжелее. Он не отрываясь смотрел на темный треугольник между платьем и ногами. Смотрел до тех пор, пока там не появилась ткань трусиков.
Затем он увидел изгибы бёдер в складках платья, талию, грудь с затаившемся в предвкушении дыханием, где медленно и ровно поднимались и опускались окрепшие под тонкой блузкой соски. У него закружилась голова.
– Я хочу тебя! Что же ты ждёшь? – сказала девушка почти шепотом. 
Она выгнула спину, показывая что не может встать, сжала зубы и зарычала в бесполезной ненависти к своим оковам. Ноги выпрямились и напряглись.  Фёдор сжал ружьё еще сильнее. Блузка на животе задралась и он увидел крохотный, аккуратный пупок, окруженный едва заметными контурами женских мышц. 
Боец положил на пол ружье и снова приблизился к девушке. Теперь до её ног оставалось не больше шага. Ему сделалось жарко, он сбросил куртку и перчатки. Казалось, что всё просто, но ему мешали странные мысли, колючими сомнениями жаля мозг. «Это не правильно. Она не знает, что делает. Ты не можешь использовать её, попавшую в беду, ради удовлетворения собственной похоти». 
– Я уже готова. Подойди ближе!
Девушка потянулась, пытаясь достать до мужчины ногой. Её тело упруго выпрямилось, сделалось еще стройнее, непреодолимой силой увлекая Федора нежными изгибами открытых ног, холмиками груди, тонкими руками, закованными в черные цепи и раскиданными вокруг головы волосами.
«Но она меня желает, она хочет меня, хочет, чтобы я сделал это! Она сама меня просит», – Фёдор улыбнулся. – «Но она попала в тяжелую ситуацию. Подумай, сколько отморозков уже использовало её тело до тебя… девушку закованную в цепи, беззащитную, слабую, не способную защититься и дать отпор чужому насилию. Ты хочешь встать с ними в один ряд? Хочешь быть одним из них?»
– Нет, я не могу, – отозвался охрипшим голосом Фёдор.
– Не можешь?! – удивилась девушка. – А я уверена, что можешь.
Она уставилась на его набухшую, пульсирующую ширинку. От этого взгляда Фёдору сделалось крайне неловко, но он подумал, что смысла скрывать очевидное нет, представил себя стоящим перед ней совершенно обнаженным и, неожиданно для самого себя, разрядился в трусы.
– Охо-хо! – весело отозвалась девушка, заметив едва уловимые конвульсии, и  раздвинула ноги. – А сюда сможешь?
Мужчина увидел белые женские трусики с проступившей влажной полоской. Кровь продолжала оставаться в окаменевшем члене, будто ничего не произошло. Лишь теплая, тяжелая капля стекала по нему вниз, усиливая желание. 
– А я без тебя не смогу кончить, – немного жалобно произнесла девушка.
Фёдора охватило исступление, ему показалось, что он уже сделал это, что самый неловкий момент уже позади. Да, он не устоял, он овладел ею! Овладел на расстоянии. Он сделал это. Сделал! И теперь уже нечего объясняться с совестью, надо признаться в свершившемся – да! он самец, и он дьявольски хочет эту самку. И он умрёт, если не овладеет ею еще раз. 
Камень сомнений и условностей был сброшен. Это не могло быть неправильно. Кто скажет, что он сделал плохо? Она этого хочет, он тоже этого хочет! Нет никого и ничего, что бы могло помешать! Он свободен!
Фёдор подошел и встал рядом с девушкой на колени. Аккуратно дотронулся руками до сосков. В ответ она задрожала всем телом, забилась в цепях. Он понял почему, дотронулся до груди смелее, сжал крепче, так, что она даже вскрикнула, разорвал белую блузку, открыл тело, увидел ровные темные пятнышки и припал к ним губами, удерживая бившуюся под собой девушку за талию и содрогаясь вместе с ней. 
– Один-один, – выдохнула она, когда оргазм иссяк. 
Фёдор посмотрел на неё, как голодный зверь и улыбнулся.
– Но я хочу еще! – сказала девушка, показав глазами на пояс. Фёдор расстёгнул тяжелую пряжку, вытянул ремень из брюк, взялся за ширинку…
– Давай я, – девушка рыкнула как волчица и оскалилась. – Зубами!
.
* * *
.
Ночь таяла в предчувствии рассвета. С каждой минутой света становилось больше. Он проникал в заброшенный склад сквозь дырявые двери, разбитые окна, обвалившуюся крышу. Отбирал у темноты последние метры заваленного ненужным хламом пространства. То, что вечером было скрыто во мраке, нехотя появлялось на свет, не в силах более скрывать свою уродливость под покрывалом теней. 
Фёдор проснулся когда солнце ударило ему прямо в глаза. Зажмурился и сел, стянув вниз куртку, под которой спал. Посмотрел на лежавшую рядом девушку и сморщился. Ночью она казалась ему симпатичней. Неожиданно она тоже открыла глаза, проморгалась и, обнаружив себя прикованной цепями, вскрикнула, начала вертеться и всхлипывать. Фёдор выскочил из-под куртки и начал шарить вокруг в поисках одежды. Неожиданно, девушка произнесла:
– Извини меня. 
– За что? – удивился Фёдор.
–Я была во власти демонов. 
– Что? Каких еще демонов?
– Вселившихся в меня.
– Что? Что за бред?
– Это не бред. Они замутили мне разум, овладели моим телом и заставили совратить тебя.
Фёдор в недоумении уставился на девушку. Она лежала на полу, замотанная в какие-то его шмотки, а он покачивался рядом, застёгивая ремень, и одевался. Сейчас она выглядела непривлекательно – иссиня белая кожа, опухшее лицо, мерзкий голос и душный запах прелого тела. Ночная радость и свобода растаяли, их место заняла бессильная жалость к девушке и липкая брезгливость к самому себе. Он не помог ей ничем, наоборот – надругался, как многие до него. И что теперь? Теперь он сможет ей помочь? Нет. Он сможет порвать эти толстые цепи? Нет. Он позовет людей? Нет. Он просто уйдёт, оставив её лежать здесь, в пыльном и холодном складе, заброшенного уже лет десять завода?
– Но ты же сама хотела, – он не знал, что еще сказать.
– Это была не я. Это были демоны.
– Нет никаких демонов!
– Есть! И Ангелы есть! Они пытались проникнуть сюда, чтобы спасти…
– Это я пришел чтобы спасти!
– … ты их убивал! 
– Да не хотели они тебя спасать! – взревел Фёдор.
– Меня?! – Девушка вдруг замолчала, широко раскрыв глаза. – Так ты ничего не понял?
– Что я не понял? Что еще, я мать твою, не понял?! Что вы все тут сдвинулись с этим вашим богом, демонами, ангелами и прочей фигнёй?
Девушка попыталась встать, но цепи не дали ей этого сделать. Она пристально посмотрела в глаза Фёдору. Будто пыталась рассмотреть что-то, найти подвох, зацепку.
– Правда не понял?
– Что я не понял?
– Они не меня пытались спасти, а тебя.
– Меня?
Она промолчала в ответ.
– От чего меня спасать? Что за бред? Что за глупости?
– От демонов.
– Ну понеслась…
– Теперь тебе надо покаяться…
Фёдор поднял в изумлении брови.
– Покаяться, потому что ты грешен. И теперь ты уже не можешь этого отрицать.
Фёдор приложил руку ко лбу и шумно выдохнул.  
– Только так ты сможешь обрести покой. Покайся, прими наказание смиренно и ты очистишься от грехов своих, начнешь новую жизнь, освободишься от грязи и смуты. Отдайся на милость божию. Прими владычество его.
Фёдор начал шарить взглядом по потолку, обшарпанным стенам, разбитому трактору, который стал его укреплением во вчерашнем бою. Достал и спрятал пистолет, переставил с места на место ружьё. Вдруг у него вырвалось:
– Ты такая молодая и красивая, откуда в тебе столько этой религиозной мути?
– Что? – изумилась девушка. – Молодая и красивая? Мне уже сорок семь лет, у меня двое детей и дурной старик на шее. Неужели настолько всё плохо? Ты слепец, открой глаза! 
Фёдор посмотрел на женщину и отшатнулся, задел ногой старый ящик и едва не упал на ржавые железки. Перед ним лежала уже не стройная и молодая девушка, а вдова с грибом-родинкой на носу. Пульс ударил в виски, в глазах потемнело.
– Как? Как это может быть?
– А! Увидел! – обрадовалась вдова. – Да! Это во мне ты елозил своей писькой всю ночь. Во мне! Старой и вонючей колоше, закованной в густой луже дерьма и ссак. 
В нос ударил резкий запах, Фёдора начало мутить, но в животе ничего не было и спазмы сотрясали его организм совершенно безрезультатно.
– Ты будешь страдать вечно, – продолжила вдова, – если не примешь господа нашего. Не поверишь, что только Он, знает и верит в тебя. Только Он способен простить и подарить тебе покой.
Спазмы прошли, но в голове стоял звон и кружение, перед глазами плавали образы убитых бродяг с отбитыми горлышками в руках, кривые вилы врагов, вспышки света, обнаженная грудь, липкая коричневая лужа. Ему сделалось невероятно плохо. Так плохо, как не было еще ни разу. Вдруг возникла церковь «Иисуса на сносях». Образ был такой светлый и добрый, что Фёдор потянулся к нему, немного успокоился, представил себя в этой простой деревенской церкви с деревянной, скрипучей дверью и кривыми свечками, мерцающими в полумраке. В нём возникла зависть. Зависть верующим, для которых выстроены эти стены, написаны эти иконы и которых согревает добрым взглядом Иисус. У них есть такой всепрощающий покровитель, такой всё замечающий и всё понимающий друг. К нему можно прийти с бедой, пожаловаться, поплакать, как ребенок на мамином плече. А у Фёдора нет такого покровителя. Нет невидимого, но всесильного помощника, способного поддержать и помочь в любой ситуации. 
И Фёдору захотелось поверить, отдаться во власть вымышленного существа, забыться в безропотной вере, развалиться на широком плоту, плывущему по мягким волнам счастья и умиротворения. 
Вдова заметила терзания на лице мужчины, замолчала на мгновение, а затем продолжила.
– Только в любви к нему ты обретешь покой. Надо лишь поверить, покаяться и смириться. Ты живешь неправильно, греховно живешь, с приходом веры твоя война закончится.
Брови сжались еще сильнее. За стенами склада послышались человеческие голоса. За женщиной пришли люди. 
– Слышишь, это пришли за мной. Если ты не примешь владычество его, не покаешься, они разорвут тебя на части. Они меня уже неделю ищут. А я им расскажу, что ты меня похитил и изнасиловал! 
– Я обедал у тебя вчера. Как я мог похитить тебя неделю назад? Что ты несёшь?
– Слепец! Слепец! Ты слепой! Открой глаза. Ты видишь только то, что хочешь увидеть! – закричала женщина.
За стеной отозвались радостным криком. Люди стали обходить склад, заглядывать в дырки и окна, искать дверь. 
– Прими Бога, впусти его в своё сердце, поверь в него, поверь в него! Он есть и он любит тебя!
Фёдор достал пистолет, коснулся холодным металлом лба женщины и нажал на курок. Лицо тряпкой отлетело в сторону, дернулось на привязи тела и опустилось на пол. В тусклом свете заблестела багровыми каплями облезлая стена склада,  звоном застрял в голове отразившийся выстрел. 
– Нет, – произнес Фёдор. – Нет никого. Я один есть. Один я. И никто меня не любит.
Он опустил пистолет и в поднятой пыли возникло перед ним белесой дымкой лицо старика. «И пуль у тебя нет!» – беззвучно прошептали сухие губы. Фёдор повернул пистолет, сдвинул предохранитель, вынул обойму и похолодел. Пусто. Вставил обратно, больно сглотнул высохшим горлом, недоверчиво посмотрел на оружие, направил на женщину и согнул указательный палец. Выстрел! Еще! Снова выстрел! Глаза его заблестели, губы растянулись злой улыбкой. Выстрел! Выстрел! Труп послушно и безучастно принимал пули одну за другой, теплая кровь брызнула на лицо Фёдора, стены наполнились грохотом и взбесившемся, рычащим смехом. 
Он выскочил на улицу и увидел людей. Они стояли каменными истуканами вокруг входа, застыв в немом изумлении. Мужики, старики, женщины, дети. Фёдор пробежался взглядом по лицам. Увидел бледного выцветшего старика в мешочной одежде, а рядом с ним вдову. Ту самую, с родинкой. Ту, которую он только что расстрелял. Руки перестали слушаться его, голос сорвался в крик.
– Я не хочу ни во что верить! Я не обязан каяться! Я не грешил! Нет греха! Вы всё выдумали! Я хочу быть свободным! Оставьте меня в покое, уроды!
Он поднял пистолет и выстрелил во вдову. Промах. Еще! Снова промах! Тогда он выстрелил в деда, в ребенка, стал стрелять по всем без разбора, но ни в кого не мог попасть. Люди стояли перед ним не шевелясь, как призраки, глядя на него с грустью и состраданием. Тогда он взялся за нож и бросился на ближайшего к нему мужика, но тоже промахнулся, упал в лужу, встал, бросился еще, но шатаясь как пьяный опять промахнулся. Отбросив с отчаянным рёвом нож, Фёдор встал и бросился в поле. Он бежал долго, весь день, падая и вставая, не обращая внимание на ободранные руки и боль в ушибленных коленках. Грязь липла к ботинкам, лицо драли ветки, ноги скользили и проваливались в ямы, но он вытаскивал их, едва не срываясь в плач, заставлял своё сильное тело двигаться дальше.  
К вечеру он добрался до деревни и не узнал её. Теперь она стояла пустой и брошенной. Черные доски стен гнили под провалившимися крышами, на улице не было ни души. Едва сдерживая отчаянный крик, Фёдор осмотрелся. Прошел немного вперед и увидел остатки синей крыши на одном из полуразрушенных домом. Знакомой дорогой он побежал к церкви, но на её месте оказалась яма. Тесная, с белёсыми корешками, обрезанными кое-где острой лопатой, извивавшимися в неровных блестящих стенах.
.
* * *
.
Закат вспыхнул красным солнцем, спустившемся под покрывало облаков. Длинные тени исполосовали разбитые строения мёртвой деревни. Черными глазницами выбитых окон человека провожали старые, печальные стены. В сбитую, косую дверь осторожно выглянул черный кот, зеленые глаза наполнились красным светом заката, на который тяжелыми шагами уходила сутулая фигура. Её шаги были похожи на стон, а хриплое дыхание сопровождало каждое движение. «Я один», – оскалив клыки в ухмылке повторял Фёдор. – «Один. Только я. Один я».  
Кот встал на задние лапы и превратился в ангела. Расправив роскошные белые крылья, проводил человека взглядом и затем долго всматривался в закат. По его лицу скатилась слеза. Из черного окна, из-за гнилого сарая, из выгребной ямы, отовсюду, где была тень и смрад, скалились на него кривые рожи демонов. Тех, невидимых Фёдору, тех, которых он скоро увидит, тех, которые останутся с ним теперь навсегда. 
Ангел поднял голову, расправил упругие крылья и, заставив демонов зажмурится в пыли, взмахнул над руинами деревни. Он поднимался выше и выше, пока не растворился в небе, блеснув на прощанье последней искоркой уставшего солнца.