Угрюмое небо над темной волной

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3111
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Максим Карасёв (Dr.Funfrock).

 

 

Угрюмо небо над темной волной,

И солнца потерян свет.

Холодные скалы терзает прибой

В краю, которого нет.

 

На картах этой земли не найти -

Забыта она навсегда.

Не стоит искать туда пути,

Чтоб не случилась беда.

 

Старая рыбацкая песня

 

На подходе к Готланду вновь заштормило. Крепкий северный ветер несколько часов кряду гнал невысокую, но очень неприятную волну. Палубу окатывало горькими холодными брызгами, натужно скрипел такелаж, с низкого темного неба сыпал колючий, не по сезону ранний снег.

Слегка погоняв кораблик, море успокоилось и улеглось мелкой рябью. Тучи поднялись, посветлели, вместо снега зарядил нудный сентябрьский дождь. Когг отнесло от шведских берегов, и кормчий, посоветовавшись с командой, решил обогнуть Готланд с востока, в Висбю не заходить, а держать курс сразу же в Эгенхольм.

Кнут Юханнсон встретил эту новость с полным безразличием. Он уже устал удивляться навалившейся на него череде неудач. Затянувшийся поход в далекий Антверпен, на который он делал ставку, окончился сокрушительным провалом. Словно чья-то злая воля настойчиво путала планы.

В июне, когда Кнут на груженом сельдью когге покидал родные берега, то больше всего опасался встречи с пиратами. Как ему тогда казалось, только нападение морских разбойников – а их в Балтике немало! - способно разрушить его честолюбивые замыслы. Он, конечно, понимал, что море коварно и своенравно. И помимо пиратов существуют мели, туманы и бури. Понимал, и потому не скупился и собрал на корабль опытную команду.

Пираты ему так и не встретились. Зато в проливе Скагеррак, широченных воротах из Балтийского в открытое Северное море, корабль попал в жуткий шторм. Внезапно налетевший шквал, столь редкий для тех вод, едва их не погубил. Только мастерство нанятых Кнутом бывалых матросов, спасло от неминуемой гибели. После полутора часов разгула стихии, когг потерял обе мачты, нахлебался воды и получил течь. Из сорока моряков двенадцать смыло за борт. Груз полностью погиб.

Пришлось возвращаться в Копенгаген и становиться там на ремонт. В Копенгагене, они и провели все лето. Предусмотрительно взятые с собой в дорогу деньги ушли на починку корабля. И только в начале сентября, без груза и с пустыми карманами, удалось отплыть обратно в Эгенхольм. К начальной точке неудачного путешествия.

Совсем не таким Кнуту Юханссону виделось возвращение в родной город.

Между тем корабль послушно резал волну, по левому борту у самого горизонта тянулась темная полоска берега острова Готланд. Весь день они уверенно шли выбранным курсом и лишь, когда стемнело, взяли чуть мористее, опасаясь мелей. Следующая ночь так же прошла без происшествий.

С рассветом над морем встал легкий туман. Кнут, закутавшись в длинный плащ, вышел на палубу. Эгенхольм был уже близко. Сквозь полупрозрачную дымку тумана пробивался хорошо различимый издали свет портового маяка.

Кнут Юханссон думал о Марте. Свадьбу, конечно, придется отложить. Может на полгода, может на год. Он сильно поиздержался, и герр Эрикссон, конечно же, не отдаст свою дочь за него сейчас, сразу же по приезду, как они договорились прежде. Кроме того, герр Эрикссон оплатил половину расходов на организацию неудачного похода в Антверпен. Узнав о полном провале дела, он будет не в восторге. Сперва надо вернуть ему вложенные деньги, и только потом строить свадебные планы.

Осознание этого факта тревожило Кнута едва ли не сильней, чем коммерческая неудача. Он по-настоящему любил Марту, хотя после кончины своей жены, думал, что никого и никогда уже полюбить не сможет. Но с годами боль от постигшей утраты притупилась и проснулось новое, уже было позабытое чувство к дочери герра Эрикссона, родного брата бургомистра. Марта была молода, хорошо воспитана и необычайно красива. Поначалу она решительно отвергла робкие ухаживания годившегося ей в отцы Кнута, тем более, что ни статью, ни привлекательностью тот никогда, даже в молодости, похвастать не мог. А уж к неполным сорока годам и вовсе обзавелся весьма характерным для своего возраста брюшком и парой заметных залысин. Да и большого состояния, на которое могла бы позариться иная девица, у Кнута не водилось. Торговая лавка в Эгенхольме приносила постоянный доход, дела медленно, но неуклонно шли в гору, однако о богатстве говорить еще было рано.

Так или иначе, но постепенно в душе юной красавицы проснулась приязнь к невысокому, полноватому, немного смешному, но доброму и честному торговцу. Репутация, которая, как известно, значительно ценней любого золота, у Кнута Юханссона была безупречной. Он слыл человеком во всех смыслах обстоятельным и надежным. И герр Эрикссон, фигура в городе влиятельная, прознав о вспыхнувших чувствах Марты и Кнута друг к другу, противиться им не стал. Более того, казалось, даже был рад устроить судьбу дочери именно таким образом, выдав замуж за человека по-житейски искушенного, а не за избалованного с малолетства напыщенного юнца.

Без малого год назад герр Эрикссон объявил об их помолвке. Тогда же предложил финансовую помощь в давно задуманном Кнутом походе в Антверпен. Без этой помощи не удалось бы ни купить корабль, ни нанять на него команду.

И вот все старания пошли прахом. Как теперь его встретят в Эгенхольме? Не потеряет ли он расположения герра Эрикссона? Эти вопросы не давали ему покоя.

Он все так же стоял на палубе и молча смотрел на приближающийся остров. Уже хорошо была видна высокая башня маяка, на совесть сложенная из массивных, потемневших от времени известняковых глыб. Горевший на ее верхушке огонь отчего-то казался зловещим и только еще больше усиливал тревогу в душе. Тяжелое предчувствие надвигающейся беды охватило Кнута. И в его печальных мыслях не осталось места даже для обычной радости, свойственной каждому мореплавателю, возвращающемуся к родному причалу из долгого изнурительного плаванья.

 

* * *

 

К несчастью, предчувствия не обманули. Более того, реальность оказалась многократно страшней самых горьких из одолевавших Кнута Юханссона сомнений.

Едва ступив на берег, он узнал от встречавших корабль зевак о том, что еще в середине лета сгорел его дом. Пожар занялся ночью, на первом этаже, где располагалась торговая лавка. Как назло, макушка лета выдалась сухой и жаркой, и пламя, не встречая преград, перекинулось на второй, жилой этаж, и в считанные мгновения поглотило здание целиком.

Соседей огонь по необъяснимому стечению обстоятельств не тронул, лишь попугал, хотя дома на улице Четырех Менял, как водится, жались друг к другу боками, имея порой общие стены, а где-то расходясь узкими проулками, не шире пары-тройки шагов, и начавшийся пожар грозил спалить весь квартал целиком. Но беда коснулась только неудачливого Кнута Юханссона.

Он угрюмо бродил рядом с грудой почерневшего от копоти мусора, громоздившегося там, где недавно стоял его родной дом, и качал головой. Кузен Йоран, долговязый рыжебородый детина, смущенно топтался рядом, всеми силами стараясь изобразить сочувствие. Кнут готов был себя проклясть за то, что поручил этому парню приглядывать за лавкой. Йоран никогда не блистал ни большим умом, ни смекалкой, и порой помогал по какой-то ерундовой надобности – отнести, перетащить, передать. Когда же пришла пора отъезда в Антверпен, Кнут решил лавку не закрывать, а доверить дела на этот недолгий срок своему кузену. Дохода от родственничка ожидать вряд ли стоило, зато товар оставался под присмотром.

Вышел этот самый присмотр боком. Сам Йоран божился, что к пожару никакого отношения не имеет, накануне вечером ушел домой еще засветло, и свечей, нет-нет, не зажигал. Он виновато, совсем по-детски, хлопал пушистыми рыжими ресницами и, казалось, готов был расплакаться. Кнут, у которого уже не оставалось сил даже на злость, лишь досадливо отмахнулся.

По всему выходило, что оказался он, как говорится в таких случаях, в глубокой яме. Погибли все сбережения и единственный источник дохода. Да что там деньги! У него теперь не было даже крыши над головой. Остались только долги, да ворох погибших надежд и нереализованных планов. Ну, и еще стоящий в порту корабль, за который, пожалуй, можно что-то выручить.

Казалось, какие-то высшие силы стараются испытать Кнута на прочность, обрушивая на него одно испытание за другим. В прежние годы жизнь его была спокойной и размеренной, а случавшиеся порой неудачи выглядели с нынешней точки зрения мелкими и недостойными переживаний. И вдруг сразу столько неприятностей! Что удивительно, злоключения еще только начинались.

Так случилось, что о главной своей потере Кнут услышал только на следующий день. Оказывается Марта, его законная невеста, девушка, в которой он не чаял души, и ради которой готов был нести любые страдания, та самая Марта, о которой он так много мечтал, вышла замуж. Поверить в это было просто невозможно. Ну, не могло такого случиться, чтобы герр Эрикссон, человек в высшей степени достойный, вот так запросто отказался от данного им слова. Ведь о помолвке его дочери с Кнутом знал весь город! Ладно, если бы отказался сейчас, когда за душой у будущего зятя не осталось ни гроша. Нет же, помолвка была разорвана летом, и почти сразу же после этого сыграна свадьба. Да и ради кого?

Мужем красавицы Марты стал какой-то Магнус Фрайр. Он появился в Эгенхольме вскорости после отъезда Кнута в Антверпен, прибыв на торговом когге то ли из Ревеля, то ли из Риги. При себе этот загадочный молодой человек не имел ничего, кроме простой холщовой рубахи, пары потертых сапог и тощей котомки, болтавшейся за спиной. В Эгенхольме, городе хоть и торговом, но все-таки не столь оживленном, как Висбю, чужаков не особо любили. Здесь привыкли, конечно, к присутствию в гавани кораблей со всех концов Ганзы. В порту слышалась и немецкая, и датская речь, нередко заглядывали шумные русы, бывали англичане и даже гости с французских берегов. И все-таки местные жители смотрели на появлявшихся в городе иноземцев как на гостей. Стать своим можно было только спустя годы, пожив в городе, обзаведшись знакомыми и друзьями.

И вот, некий Магнус Фрайр, человек ниоткуда, вероятнее всего какой-то авантюрист без роду и племени, едва объявившись в Эгенхольме, в кратчайший срок располагает к себе горожан и, что еще более удивительно, весь магистрат и лично бургомистра. Причем располагает так, что брат бургомистра выдает обещанную ранее другому дочь замуж.

Необъяснимо. Необъяснимо и обидно до слез.

Нет-нет, Кнут не был настолько честолюбив, чтобы оставаться слепым. Он прекрасно понимал, что союз немолодого торговца средней руки, каковым он, по сути дела и являлся, и прелестной красавицы из обеспеченной семьи изначально неравен. Откажи ему во взаимности сама Марта, или прерви их зарождавшееся чувство строгий отец, указав ухажеру на дверь, Кнут бы безропотно смирился. Но дело-то дошло уже почти до свадьбы. Поэтому чувствовал себя несостоявшийся жених подобно ребенку, у которого отобрали обещанный кусок черничного пирога прямо из поднесенной ко рту руки. Отобрали, и спрятали в чулан под замок. Обида и унижение мешались в его душе.

Ну уж нет, решил Кнут, оставлять происшедшее просто так он не будет. Ему захотелось услышать, что ему скажет герр Эрикссон, коварно нарушивший свое обещание, и увидеть Марту, которая столь внезапно его разлюбила.

Как ни странно, герр Эрикссон оставил свой большой каменный дом, полностью отдав его молодым, а сам с женой переехал к брату. Туда-то и направился Кнут, обдумывая по пути предстоявший разговор.

Однако беседа получилась короткой и совсем не такой, какой представлялась. Принял его герр Эрикссон предельно холодно, даже не предложив присесть. И почти сразу заявил:

- Слышал, что дела твои идут не лучшим образом.

- Да, это так, – отвечал Кнут. – Год задался неудачный. Однако я верю, что, с Божьей помощью все наладится.

- Я тоже хочу в это верить, любезный герр Юханcсон. Напомню, что я вложил в задуманное тобой предприятие свои деньги, и было бы справедливо, если бы ты их вернул.

- Само собой разумеется! – согласился Кнут. – Но прямо сейчас, увы, сделать это не смогу, и смею просить об отсрочке.

- Понимаю, в каком ты оказался положении, даже сочувствую тебе. Но и ты пойми меня. Я только выдал дочь замуж, а свадьба, поверь, дело хлопотное и затратное. Кроме того, пришлось нам с женой пока переселиться к брату. Перезимуем у него, а весной станем строить новый дом. А уж это, сам понимаешь, какие траты! Словом, деньги очень нужны. Поэтому жду от тебя возврата всей суммы не позднее марта.

Кнут опешил.

- Это невозможно, герр Эрикссон! У меня сгорела лавка, и погиб груз на корабле. Как возможно расплатиться в такой короткий срок? Я непременно верну все до последней кроны, не сомневайтесь, но вряд ли раньше, чем через год. Мне необходимо время.

- В марте, - герр Эрикссон был непреклонен. – Деньги я должен увидеть в марте.

Дальнейшие уговоры оказались бессмысленными, он по-прежнему стоял на своем, даже не слушая доводов Кнута.

- Что же это такое? – не выдержал тот. – Вы словно выбиваете землю из-под моих ног. Вы так торопите с выплатой долга, как будто я человек с улицы, не знавший вас прежде. Вспомните, как мы ладили до того. К тому же Марта… Так некрасиво с ней все получилось.

- Причем тут Марта?

- Притом, что вы и ее отобрали у меня, так же как сейчас пытаетесь отобрать все.

Герр Эрикссон вскипел. Его доселе бесстрастный взгляд налился гневом, к круглому обрюзгшему лицу прилила кровь, да так, что нос посинел, словно спелая слива.

- Вооон!!! – заорал он – Выметайся из моего дома! И не смей показываться на глаза до марта. А в марте, глупец, ты вернешь мне не только все напрасно потраченные на тебя деньги, но и тридцать процентов сверх этой суммы! За то, что ты – неблагодарная тварь!

Пришлось спешно ретироваться.

 

* * *

 

В середине октября в Эгенхольм пришли необычайно ранние холода. Выпал, да так остался лежать неровным слоем снег, лишь кое-где оставив прогалины серой каменистой земли. Во многих местах сквозь еще тонкий снежный покров пробивались пучки ломкой сухой травы. Деревья печально шелестели не успевшей до конца облететь жухлой листвой. Злой, пронизывающий до костей ветер срывал ее с веток и гонял по вымершим улицам. Лужи, оставшиеся после обильных осенних дождей, покрылись тонкой ледяной коркой, хрустевшей под подошвами редких прохожих. Раздраженно шипело, накатываясь с размаху на берег, темное мрачное море. В низком, забывшем солнечный свет, небе цвета линялой рысьей шерсти жалобно стонали продрогшие чайки.

Кнут Юханссон нашел приют у кузена Йорана. Он очень переживал по поводу неприятной беседы с герром Эрикссоном, закончившейся форменным скандалом. Объяснений такому поведению брата бургомистра, доселе всегда к нему, Кнуту, расположенному, не находилось. Ругаться он не любил и старался решать возникавшие проблемы не криком, а убеждением. Даже со своей покойной женой Кнут ни разу всерьез не повздорил, хотя случалось в их жизни всякое. А вот с герром Эрикссоном разговор не задался. Наговорил лишнего, вызвав только ответный гнев, и не смог решить ни одной из своих проблем.

Было совершенно ясно, что Марту уже не вернуть, и обманываться ложной надеждой не стоило. Теперь она замужняя женщина, у нее свой дом, своя семья, и Кнут для нее значит ровно столько же, сколько какой-нибудь ближайший сосед. Знакомец, при встрече с которым по правилам приличия нужно мило улыбнуться и присесть в реверансе.

Сорвавшуюся свадьбу Кнута и Марты горожане в разговорах обходили стороной. Казалось, их совсем не удивлял внезапный разрыв помолвки герром Эрикссоном и столь же внезапная свадьба с новоявленным женихом. О Магнусе Фрайре все отзывались в восторженных тонах, описывая его как человека приятного в общении и деятельного. Кнут как-то видел его в порту - тот стоял на пристани и что-то бурно обсуждал с двумя заезжими купцами. Он был высок, осанист и широк в плечах. В жестах угадывалась решительность, свойственная бывалым людям, хотя выглядел он молодым, не старше двадцати пяти. Ступал Магнус слегка вразвалочку, широко расставляя ноги, как обычно ходят моряки, да и в крупном, словно высеченном из гранита лице, с жесткими, но при том не лишенными привлекательности чертами, чувствовалось богатое морское прошлое. Его сложно было назвать красавцем, однако женщины, как правило, падки как раз на подобный тип мужчин, а не на смазливых симпатяг.

И все-таки, Кнута грыз червячок сомнения. Он, конечно же, все понимал, но в глубине души отказывался признать свое поражение. Ему очень хотелось пообщаться с Мартой, лучше наедине, чтобы выяснить, действительно ли ее чувства к нему остыли, или же причиной разрыва с ним стала воля отца, разглядевшего в Магнусе Фрайре более перспективную партию для нее. Но она редко появлялась в городе. Один раз он случайно столкнулся с ней на рынке. Она шла вдоль рыбных рядов под ручку со своей подругой.

Увидев Кнута, Марта вежливо, но совершенно бесстрастно с ним поздоровалась. В ее глазах не проскользнуло ни тени волнения, или понятного в подобной ситуации смущения. Она смотрела на своего бывшего возлюбленного так, будто между ними никогда ничего не было, и каких-то полгода назад она не называла его своим женихом.

Это безразличие потрясло Кнута больше всего. Тогда, на рынке, он, конечно же, не мог спросить ее о том, о чем хотел, а другого случая не представлялось.

Как-то раз, уже после наступления холодов, Кнут бесцельно бродил по городу, занятый мыслями о своем будущем. Он спустился в порт, понаблюдал за царящей там суетой, заглянул на пришвартованный к дальней пристани свой когг, после чего снова поднялся в город и принялся мерить шагами петляющие по склону холма улочки.

Трудно сказать, искал ли Кнут в тот день встречи с Мартой, или просто слонялся, стараясь занять себя хоть чем-нибудь. Так или иначе, ноги сами собой принесли его к дому герра Эрикссона, где теперь обитала Марта со своим мужем. Двухэтажный особняк, выстроенный из белого известняка, был обнесен высокой, в полтора человеческих роста, стеной. Построили его не так давно, лет шесть назад, и он по праву считался одним из лучших в Эгенхольме.

Кнут поначалу хотел пройти мимо, но потом решил задержаться. Марта, которая, вне всякого сомнения, была дома, должна увидеть его через окно. Тогда она выйдет к калитке и наконец-то они смогут поговорить.

День задался хоть и безветренный, но холодный, и вскоре Кнут основательно продрог. А Марта все никак не появлялась. Он подошел к калитке и дернул ее, надеясь, что хоть так сможет привлечь внимание. Та оказалась заперта.

Тогда Кнут, помаявшись еще минут десять, пошел вдоль ограды. С боковой стороны между ней и соседним участком имелся узкий проход, которым пользовалась прислуга. И в этом проходе, насколько он помнил, располагалась еще одна калитка. Через нее Кнут и проник в примыкающий к дому дворик.

Он надеялся наткнуться на кого-нибудь из слуг и попросить позвать хозяйку, однако никого не обнаружил. Вокруг было тихо. Дом стоял к нему сейчас торцом и казался пустым, только в одном окне на втором этаже горел тусклый свет.

И тут Кнута охватил совсем мальчишеский азарт. Ему бросилось в глаза, что рядом с тем самым освещенным окном росла раскидистая старая яблоня. Ее толстые, узловатые ветви казались вполне способными выдержать взрослого человека, и Кнут, не долго думая, принялся карабкаться по ней.

По деревьям он не лазал с детства, да и тогда подобное занятие не особо жаловал, поэтому путь к заветному окну оказался непрост. Шершавая на ощупь кора саднила ладони, а ноги предательски соскальзывали в пустоту. Непривыкший к физическим нагрузкам Кнут раскраснелся, запыхался, на лбу выступила испарина. Пару раз он едва не сорвался, но все-таки добрался до той ветки, которая располагалась прямо напротив окна.

Он устроился поудобней и сквозь мутное слюдяное стекло заглянул внутрь дома. Там находилась спальня. Проникавший с улицы свет лежал на дощатом полу бледным, разлинованным на четыре квадрата оконной рамой прямоугольником, а в углу, на небольшом столике плясал огонек свечи. Справа, у стены стояла широкая кровать, и на ней Кнут увидел Марту. Та безмятежно спала, разметав по подушке длинные волосы. Шейный вырез ее рубашки сбился в сторону, оголив плечо, и Кнут невольно залюбовался столь милым для глаза любого мужчины зрелищем.

И еще ему почудилось чужое присутствие в комнате. Кнут был готов поклясться, что за мгновение до того, как он, балансируя на яблоневой ветке, посмотрел в окно, там, внутри, мелькнула какая-то тень. Он не мог точно описать, что именно увидел. Не очертания чьей-то фигуры, нет, скорее просто пойманное краем глаза движение. И все то время, что Кнут провел на дереве, его не покидало такое чувство, что за ним пристально следят.

А вдруг это был Магнус? Ведь мог же хозяин, увидев, что кто-то лезет в окно его дома, решить что это воры. И затаится, чтобы застать нежданного гостя врасплох. Кнут почувствовал себя глупцом. Что за нелепая тяга приключений напала на него? Он словно потерял рассудок, и что, спрашивается, сказал бы случайный свидетель, застав его здесь, на верхушке дерева, пялящегося в окно юной красавицы? За кого его принял бы – за пылкого влюбленного или за вора?

Понимая, каков самый очевидный ответ на этот вопрос, Кнут заторопился вниз. Спуск оказался ничуть не проще подъема, и уже спрыгивая на землю, он умудрился упасть и испачкать колени.

Уже внизу, у калитки он обернулся и посмотрел наверх. По-прежнему стояла гробовая тишина, и в окне мерцал неровный свет одинокой свечи. Кнута охватил необъяснимый приступ страха. Ему захотелось оказаться как можно дальше от этого окна и этого дома. Открыв калитку, он почти бегом поспешил домой.

 

*  *  *

 

Следующие два дня Кнут Юханссон даже не выходил на улицу, только молча сидел перед камином. Свое приключение у дома герра Эрикссона он постарался выкинуть из головы. Тот нелепый порыв, заставивший его, как ребенка, карабкаться по дереву, злил и одновременно вызывал чувство стыда. Кнут очень надеялся, что его никто тогда не заметил, а им самим испытанное чувство чужого присутствия – не более, чем игра разыгравшегося воображения.

Однако так вышло, что просто похоронить то происшествие в глубинах собственной памяти не удалось.

На исходе второго дня кузен Йоран, подрабатывавший в порту, явился домой в возбужденном состоянии. До него дошли неприятные вести.

- Ты помнишь Харальда? – спросил он у Кнута. - Да-да, того самого Харальда, внучатого племянника тетки Агны. Он служит писарем в магистрате и потому частенько заглядывает в порт. Хороший парень, я тебе доложу. Мы с Харальдом бывает разговоримся, ну и пропустим между делом по кружечке-другой. Вот и сегодня виделись. Он-то мне и рассказал, что в магистрате обсуждали жалобу герра Эрикссона на тебя.

- Жалобу? – удивился Кнут.

- Ага. По всему выходит, что так. Вроде как решили тебя на днях арестовать.

- Как же это? За что?

- Я так понимаю, что за долги, брат. Видно вознамерился герр Эрикссон засадить тебя в тюрьму.

- Интересно, как же я там-то, под замком, деньги найду?

- Не знаю. Но Харальд врать не станет. Раз говорит, что арестуют, то так оно и есть.

Кнут похолодел, живо представляя, как за спиной закрывается тяжелая железная дверь в камеру. Если он попадет в тюрьму за долги, то выбраться оттуда будет уже невозможно. В лучшем случае его ожидает судьба батрака, тяжелая неблагодарная работа за хлеб и воду, в худшем – каторга. В его возрасте это приговор.

Ему захотелось прямо сейчас, на ночь глядя, помчаться к герру Эрикссону и вымаливать отозвать жалобу из магистрата. Ведь они договорились о выплате долга в марте!

И тут подала голос Анна, жена Йорана, накрывавшая мужчинам на стол, и слышавшая, конечно, весь разговор.

- Ох, видно, Кнут, не оставит тебя в покое герр Эрикссон, - сказала она, качая головой. – Так или иначе, изыщет способ досадить тебе.

- Да уж, - согласился Кнут. – Если такой влиятельный человек заимел на меня зуб, то своего добьется непременно. И сдается мне, что не в деньгах тут дело, просто захотел он меня изжить.

- Вот-вот. Значит надо тебе пока из города уехать, - ласково продолжала Анна. – Тем более, здесь тебе терять нечего. Я вот что тебе скажу. В Висбю живет моя родная тетка, ты можешь схорониться у нее. Поживешь там спокойненько до весны, а тут, глядишь, все и успокоится пока.

- А что? – оживился Йоран. – Дело баба говорит. Ты сам-то как считаешь?

Кнуту эта мысль показалась вполне разумной. Действительно, исчезнув из Эгенхольма, он мог скинуть груз накопившихся проблем и постараться изыскать способ поправить дела.

В свете грозившего ареста, тянуть с отъездом не имело смысла. Покинуть город на своем корабле Кнут не имел возможности – команда давно была распущена за ненадобностью. Поэтому с раннего утра он спустился в порт и нанял небольшую рыбацкую лодку. А уже к обеду, собрав свои нехитрые пожитки (много ли их осталось после пожара?), на ней вышел в море. Поймав попутный ветер, лодка устремилась прочь от заснеженных берегов Эгенхольма.

Утром следующего дня он добрался до Висбю. Веселый торговый город встретил шумной портовой суетой, назойливым запахом свежей рыбы, въевшемся, кажется, даже в мостовую, и пронзительными криками чаек над черепичными крышами.

Тетка Анны, пожилая, но всеми силами старавшаяся молодиться фру Катарина, приняла Кнута радушно. Ее муж содержал небольшую таверну недалеко от пристани. В это время года постояльцев было мало, и многие комнаты пустовали, поэтому с размещением вопросов не возникло.

Кнут первым делом решил наведаться на верфь. Там вполне можно было найти человека, заинтересованного в покупке корабля. Ведь оставшийся в Эгенхольме когг был единственным сохранившимся капиталом.

На улице его ждал сюрприз.

- Ба! Ты ли это, дружище? – заголосил чернобородый улыбчивый здоровяк.

- Торвальд! – Кнут невольно расплылся в улыбке. С шумным торговцем из Тронхейма он познакомился летом в Копенгагене, пока стоял на ремонте. Познакомился и быстро сдружился. – Что ты здесь делаешь?

- Ха! Жду к погрузке строевой лес. Еще пару-тройку дней, не меньше, придется проторчать в этой дыре, а потом двинусь в Любек. У тебя-то как дела?

- Да вот… - замялся Кнут.

- О, я вижу какие-то проблемы? Вот что. Давай-ка сейчас заглянем в эту забегаловку, откуда ты только что вышел, и за кружечкой пива ты мне все обстоятельно расскажешь.

Так они и сделали. Выслушав историю, приключившуюся с Кнутом, Торвальд помрачнел.

-Магнус Фрайр? – переспросил он. - Слыхал я о человеке с таким именем. Причем в основном плохое. Пиратом был этот твой Магнус, причем редкостной жестокости пиратом. Кроме того слыхал, что его поймали и вздернули в Любеке. Да, видно, это неправда.

- Погоди, вдруг ты говоришь совсем не о том Магнусе Фрайре?

- Может быть, - задумчиво согласился Торвальд. А затем добавил: - Знаешь, я ведь как раз направляюсь в Любек. Могу, если желаешь, разузнать что к чему.

- Да, было бы неплохо.

- Ну вот и отлично! А корабль пока не продавай. Я вернусь в Висбю где-то в конце января и тогда разберемся с твоими долгами. Мужик ты правильный, если что, то можно денег тебе ссудить, или работенку какую подкинуть.

- Спасибо тебе, дружище, - просиял Кнут. Слова Торвальда и клокотавшая в нем энергия обнадеживали и дарили надежду на то, что все образуется.

 

* * *

 

После отъезда Торвальда Кнут заскучал. Ему решительно нечем было занять себя. Он сходил-таки на верфь и предложил свой когг к продаже. Покупателей, в этот мертвый сезон, не нашлось, но хозяин верфи пообещал, если что, сообщить о появлении интересующихся людей.

Наступила зима. Дни становились короче, гавань почти совсем опустела, а в таверну все реже заглядывали заезжие купцы. Деловая жизнь впадала в зимнюю спячку, и Кнут понимал, что решать свои проблемы ему придется уже ближе к весне, когда город наводнится людьми с разных концов света.

Как-то ближе к рождеству в дверь его комнаты постучал мальчуган и сообщил, что его ждут в обеденном зале какие-то господа. Кнут решил, что их должно быть прислали с верфи, и заторопился вниз. Спустившись, он обнаружил за длинным столом двух незнакомцев. Первый, постарше, был сух, как щепка и по-военному подтянут. Левой рукой он придерживал у бедра свисавшую с широкого ремня шпагу в элегантных ножнах. Второй, совсем молодой священник в черной сутане, производил впечатление не то секретаря, не то помощника.

- С кем имею честь? – обратился Кнуту к обладателю шпаги.

Тот сухо кивнул головой и представился:

- Барон Эрик фон Лагендорф, рыцарь Ордена братьев меча. А это – он махнул рукой в сторону своего спутника, - брат Натаниэл. Вы знакомы с герром Торвальдом Торвальдссоном?

- Да, - удивился Кнут.

- Я находился по неотложным делам в Любеке, и там от него услышал Вашу историю. И поняв, что дело не терпит отлагательств, поспешил в Висбю.

Вот оно что! Торвальд очевидно прислал знакомого, способного оказать Кнуту помощь. Может, этот барон ссудит денег или на худой конец попросит о найме корабля.

Однако оказалось, что того интересует вопрос иного свойства.

- Я так понял, что в Эгенхольме объявился человек, именующий себя Магнусом Фрайром.

- Да, все верно, - закивал Кнут. - Торвальд говорил, что он, возможно, пират.

- И да, и нет.

- Как это?

- Видите ли, герр Юханссон, морской разбойник и просто отменный негодяй Магнус Фрайр был повешен на центральной площади Любека в мае прошлого года. Тому есть немало свидетелей, в том числе я сам.

- Значит это другой человек с тем же именем. Или кто-то выдает себя за него.

- И да, и нет.

- Я вас не понимаю, – удивился Кнут. – Вам известно, кто это?

- Известно. Магнус Фрайр. Морской разбойник и просто отменный негодяй.

- Но вы же только что утверждали, что тот самый Магнус Фрайр мертв.

- Зато я не утверждал, что в Эгенхольме находится живой человек.

Признаться, Кнут растерялся. Или говоривший загадками барон находился не в своем уме, или…

- Вы хотите сказать, что он - призрак?

- Хуже, - печально вздохнул Эрик фон Лагендорф. – Многократно хуже. В ваш город, любезный, пожаловал инкуб.

- Святый Боже на Небесах! – выдохнул Кнут и перекрестился. Ему вспомнились страшные истории, какие рассказывают строгие матери своим непослушным дочерям. Истории про демонов, искушающих молодых барышень и пробирающихся в их постели. – Неужто это не сказки?

- Нет, не сказки. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я демонолог, и мне уже долгие годы приходится изучать всевозможные порождения тьмы. Инкубы – одна из самых опасных их разновидностей. Они вселяются в тела мертвецов и, выдавая себя за человека, творят зло.

- Ах, вот в чем дело! – сообразил Кнут. – Значит этот инкуб завладел телом казненного пирата.

- Совершенно верно. Увы, Магнус Фрайр был похоронен за кладбищенской оградой, как поступают только с самыми отъявленными мерзавцами или самоубийцами. Видимо, там-то его труп и подобрал демон.

- Но по нему не скажешь, что это мертвец. Вполне себе респектабельный молодой человек, полный жизненных сил.

- Естественно. При помощи своей магической силы инкуб ухаживает за телом. Внешне он чертовски притягателен для противоположного пола. На том и основана его природа. Инкуб охотится на девиц, склоняя их к близости. Противится его чарам почти невозможно. Он вообще очаровывает всех вокруг своим безграничным обаянием.

- Так оно и есть, - согласился Кнут. – В Эгенхольме Магнус Фрайр был очень радушно принят горожанами. А уж Марта… Господи, бедная девочка…

- Я так понимаю, речь о вашей невесте?

- Да, о ней. Только какая она мне невеста? Подождите, а как вообще могла состояться свадьба с инкубом? Я так понимаю, этот демон стремится склонить к порочной связи свою жертву, а не вступить в брачный союз перед лицом Господа. Как вообще церковь допустила подобное?

- Такие случаи известны, - криво усмехнулся барон. – Или вы считаете, что при входе в храм демона должна была поразить молния? Боюсь вас разочаровать, герр Юханссон, но в ходе своих исследований я сталкивался с невероятными на первый взгляд вещами. И потому смею утверждать, что Бог не всеведущ, и семена зла могут дать свои всходы даже в Его обители. Не хотелось бы устраивать теологические споры, просто поверьте разбирающемуся в таких вопросах человеку. Свадьба инкуба и его жертвы вполне возможна. И главный вопрос, который нас с вами должен сейчас волновать не как, а почему. Почему демон выбрал именно ваш город, и каковы его дальнейшие планы.

- Я так понимаю, что у вас имеются ответы на эти вопросы.

- Ответов нет, есть только предположения. Думаю, что инкуб решил обзавестись потомством. Он выбрал сравнительно тихий городок и отыскал в нем подходящую для его темных планов непорочную девицу. Он даже взял ее в законные жены, стараясь остаться вне подозрений. Очень разумно, не находите?

- Боже, я не в силах поверить в то, что вы мне сейчас говорите! Если все это правда, то… То, я даже боюсь предположить, какая беда грозит Эгенхольму.

- Не только ему, - согласился барон.

- Магнуса Фрайра необходимо убить! И как можно скорее.

- Это не так просто. Не забывайте, тело пирата уже мертво, демон просто использует его, как мы используем одежду. Поэтому физически уничтожить инкуба невозможно.

- Что же тогда?

- Если бы его удалось распознать раньше, то с ним бы справился опытный экзорцист. Но дело зашло куда как дальше. Инкуб опутал своими чарами всех горожан, заглянул в душу каждому из них, и сила его теперь велика. Боюсь, что так просто изгнать его уже не получится. У нас остается всего два выхода. Выманить демона из города, что, как я представляю затруднительно, либо постараться воспользоваться вашей помощью, любезный герр Юханссон.

- Чем же я могу помочь? Я до этой самой минуты понятия не имел об инкубах и прочей чертовщине. И совершенно не знаю, как с ними бороться.

- Зато у вас имеется нечто, чего боится сам демон. Боится и потому строит всякие козни, стараясь отдалить от Эгенхольма. Я почти уверен, что все навалившиеся на вас неприятности не случайны, а подстроены инкубом. Он хочет, чтобы вы в городе не появлялись.

- Зачем?

- Потому что только у вас имеется связь с его жертвой – вашей невестой.

- Бросьте, меня и Марту теперь ничего не связывает.

- Но вы по-прежнему любите ее?

Кнут задумался. Четкого «да» или «нет» на этот вопрос у него не имелось.

- Любите, - настаивал барон, уловив сомнение. – Только боитесь признаться себе. Вот и она продолжает любить вас, только душа ее словно в потемках, опутанная чарами инкуба. Но оставшаяся там искорка нежных чувств позволит эти чары сбросить.

- Не думаю. Я уже пытался разговаривать с ней, и она была холодна со мной, как только что поднятая с глубины рыба.

- Неудивительно. Отсюда, из реальности, невозможно заглянуть в самые потаенные уголки души. Это можно сделать только проникнув в царство сновидений. Там, в снах вашей невесты, и нужно искать путь к спасению.

- В снах? Как возможно увидеть чужой сон?

- Это уже моя часть работы. Я владею древним искусством гипнозиса. И могу ввести вас в особое состояние, тогда с помощью связующих вас с невестой чувств, станет возможным проникнуть в ее сны.

- И что мне там делать?

- Ну, наверняка, вы найдете инкуба. Берегитесь его! Учтите, это будет не Магнус Фрайр, демон предстанет в своем первородном облике, потому как сны врать не умеют, обманчива только явь. Как именно вам там предстоит поступать, сказать не могу, потому что не знаю.

- Неужели нет иного способа? Признаться, я пока не готов к подвигам, пусть даже во сне.

- Герр Юханссон, решайтесь. На кону не только ваша судьба, а будущее всего города.

- Насколько все это опасно? Я могу погибнуть?

- О, едва ли.

- В любом случае мне необходимо подумать.

- Времени не так много. Я могу дать вам на размышление сутки, не больше. Если согласитесь, то завтра вечером и приступим. Если откажетесь, то неволить не стану, постараюсь найти иное решение.

После этих слов барон и его молчаливый спутник откланялись, оставив Кнута в полном душевном смятении.

 

* * *

 

Кнуту Юханссону снился сон. Будто он плыл по темному спокойному морю на такой же рыбацкой лодке, на какой бежал в Висбю. Только был он на ней совершенно один. Нужды править руль или ставить парус не чувствовалось – лодка бежала сама по себе, подгоняемая не ветром, а волей самого Кнута.

Впереди виднелся огонь маяка. Он словно затапливал светом все небо, заливая сгустившиеся тучи багрянцем. Это был вне всяких сомнений Эгенхольм.

Сам Кнут стоял во весь рост, опираясь правой ногой на рейку шпангоута. Земля стремительно приближалась. Свет маяка становился нестерпимо ярким, казалось, он заменял здесь солнце. Вот уже завиднелся изгиб холма, на покатых боках которого и располагался город.

Гавань была непривычно пустой – ни единого суденышка. Лодка Кнута, до сей поры резво мчавшаяся по водной глади, притормозила, и мягко уткнулась в край пристани. Носом, а не как положено бортом. Но настолько аккуратно, что пассажир в ней даже не дернулся.

Кнут спрыгнул на берег. Вокруг он не увидел ни души, и медленно направился наверх, в город. Знакомые с детства улицы, на которых известен, казалось бы, каждый пучок дорожной травы, пугали переменами. Где-то вместо привычных домов Кнут обнаруживал иные, совсем незнакомые строения. Порой узкий проулок выкидывал фокус и выводил совсем не туда, куда в реальной жизни. А об улице Западная Сторона, например, он вообще никогда не слыхал, хотя жил в Эгенхольме с рождения.

Поплутав по городу, Кнут также убедился, что жителей в нем нет. Да что там жителей! Ему по дороге не попалось ни одной кошки или собаки, а в небе не кружили чайки. Правда порой боковым зрением удавалось заметить мелькание полупрозрачных теней, и он решил, что жители все же здесь, рядом. Просто они невидимы для него, а он, возможно, для них. Здесь, в этом сне, не оставалось места ни для кого, кроме Марты, самого Кнута и, разумеется, инкуба. Внезапно Кнут почувствовал, куда ему нужно идти, словно внутри у него обнаружилась намагниченная стрелка компаса. Его неумолимо тянуло к дому герра Эрикссона. Он устремился туда, не разбирая пути, следуя только указаниям той самой стрелки внутри себя.

Дом нашелся на том же месте, что и в реальности, только выглядел больше во много раз. Он напоминал рыцарский замок, окруженный высоченной крепостной стеной. Сияющий безупречной белизной известняка, этот замок поднимался ввысь, куда-то почти под облака. В жизни настолько циклопических строений просто не могло существовать. В голову лезло сравнение с Вавилонской башней.

Кнут подошел к воротам и постучал в них кулаком. Ему никто не ответил. Тогда он пошел вдоль стены, все еще поражаясь ее размерам. Между стеной и соседним участком, как и в реальности, имелся проход. Пройдя по нему, Кнут нашел вторые ворота в том месте, где в жизни находил уже калитку. Одна из створок была приоткрыта, образуя широкую щель, куда он и юркнул.

За воротами находился сад, а уже за садом – дом. Кнут постарался сосчитать уходившие ввысь этажи, но сбился на пятнадцати. На самом верхнем из них светилось окошко. Кнут уже отлично понимал правила игры, и потому совсем не удивился, увидев исполинский ствол яблони. При взгляде на нее ему вспомнилась услышанная в детстве от матери сказка про детей, вырастивших достававший до неба горох. Стебли того самого гороха, наверное, были в обхвате не меньше.

Кнут вздохнул и полез на яблоню. В этот раз подняться получилось без проблем. Он перепархивал с ветки на ветку так, словно имел крылья за спиной, а высота вопреки обыкновению совсем не страшила. В окружавшей нереальности, счет времени потерялся, но Кнут предположил, что весь подъем занял не более пятнадцати-двадцати минут.

И вот уже перед ним освещенное окно. Марта находилась внутри, и была не одна. Она лежала на кровати совершенно нагая в той характерной позе, в какой жена обычно принимает своего мужа. А сверху на ней громоздилось бурое тело инкуба. Демон, которого Кнут видел вполоборота, больше со спины, ритмично водил тазом, проникая в плоть Марты. Ее голова была откинута назад, грудь колыхалась, повинуясь мощным толчкам, а с губ слетали полные наслаждения стоны.

Инкуб почувствовал чужой взгляд, оторвался от жены и вскочил резким рывком, оборачиваясь. В полный рост он казался огромным и походил больше всего на черта. Те же копыта, те же рога на широкомордой голове. Сходство довершал болтавшийся за спиной длинный хвост. Демон вперил в Кнута горящий огнем взгляд и, растянув пасть в совсем зверином оскале, коротко, но громко рыкнул. А затем метнулся в прыжке, распахивая окно, к тому месту, где на широкой яблоневой ветви сидел Кнут. Но тот уже кубарем скатывался вниз по гигантскому дереву, а, очутившись на земле, припустил со всех ног.

Оглядываться времени не было, но, вне всяких сомнений, инкуб следовал по пятам. Кнут бежал, как не бегал, пожалуй, ни разу в своей жизни. Усталости в мире снов, к счастью, не ощущалось, и бегать со всех ног можно было, наверное, часами.

Демон не отставал, но и не догонял, хотя его тяжелое дыхание слышалось рядом, за спиной. Поначалу Кнут бежал, не разбирая дороги, понукаемый страхом. Но вот, выскочив из-за очередного поворота, обнаружил, что очутился на улице Четырех Менял. А буквально в паре сотен шагов находился его собственный дом. Причем дом стоял совершенно целехонький, как будто никогда никакого пожара и не было. Разумеется, не было, поправил себя Кнут, ведь дом сгорел в реальном мире, а в царстве сна все оставалось по-прежнему.

Ноги сами собой понесли к родной двери. Молнией проскочив торговую лавку, он устремился по лестнице на второй этаж. Инкуб не отставал ни на шаг. Перебирая ногами ступени лестницы, Кнут вспомнил, как он так же убегал в детстве от отца. Тот был строгим родителем, и порой наказывал сына поркой, но иногда наказания удавалось избежать. Если разгневанный отец был в лавке, то, проскользнув мимо него, можно было взлететь по лестнице на второй этаж. Там, в одной из комнат, имелось узкое слуховое оконце, протиснувшись через которое, маленький Кнут попадал на крышу. А вот отцу в него было не пролезть, и он оставался с носом.

И та самая комната, и то самое оконце, конечно же, находились на своих местах. Кнут давно уже не был тем щуплым подростком, но уже не раз имел возможность убедиться, что законы мира снов разительно отличаются от законов реального мира. Тем более он ощущал, что сновидение, в котором он сейчас пребывает – это сон Марты и самого Кнута, но не сон инкуба. Поэтому он смело нырнул в смехотворно узкий оконный проем. И не прогадал. Демон со всего размаху врезался в стену и взвыл от боли.

Кнут тем временем ловко спустился на землю по водосточной трубе и закрыл входную дверь. Он чувствовал, что так надо сделать.

Инкуб оказался в ловушке. Хоть он и обладал чудовищной физической силой, но разнести в щепы дверь, разбить окна и разворотить стены не мог. Он был в этом сне всего лишь коварно вторгшимся гостем, и попросту не имел никакой возможности нарушать миропорядок одного из хозяев сна.

Демон метался внутри дома, круша мебель и ревя, как разъяренный медведь. Кнут решил не испытывать судьбу, предоставил того самого себе, и поспешил к Марте.

Он нашел ее там же - в комнате на самом верху неимоверно высокого дома. Марта, по-прежнему нагая, сидела на уголке той кровати, где совсем недавно предавалась утехам с демоном, и пустым взглядом смотрела прямо перед собой. Кнут поискал какое-нибудь платье, но найти ничего не сумел, и просто укутал ее простыней.

Нужно было спешить. Сложно сказать наверняка, не найдет ли запертый демон какую-нибудь лазейку, чтобы выбраться на волю.

Они спустились по исполинской яблоне и направились в порт. Улицы петляли незнакомыми поворотами, словно стараясь запутать и увести в сторону. Чем дальше от дома, тем живее становилась Марта. Уже на пристани, куда они, наконец, попали, она и вовсе стала озираться, стараясь понять, где очутилась.

- Куда мы поплывем? – спросила она, когда они подошли к лодке.

- Домой, родная, - отвечал, улыбаясь, Кнут. – Теперь только домой.

Лодка послушно отчалила, едва они ступили на борт и, развернувшись носом в открытое море, помчалась прочь из царства сна. Кнут взял в свои руки озябшие ладони любимой и принялся отогревать их своим дыханием.

 

* * *

 

Тело торговца покоилось на голых досках незастеленной кровати. Брат Натаниэл подошел к нему и, взяв за запястье, попробовал нащупать пульс. Покачав головой, произнес:

- Он мертв?

- Нет, спит, - отвечал ему барон Эрик фон Лагендорф. – Спит болезненным сном, который еще называют летаргическим. Руку можешь не трогать, пульс все равно не услышишь. Его сердце бьется так слабо и редко, что почувствовать это просто невозможно. Впавших в такое состояние людей нередко хоронят, не разобравшись в том, что они еще живы.

- Долго это продлится, учитель? Мы сидим и смотрим на него вот уже третьи сутки.

- Летаргический сон может длиться годы. Не знаю, как оно будет в этот раз. Мы подождем еще пару дней, а потом уедем, забрав тело с собой.

- Понятно. Но хоть скажите, что все наши старания не зря, - не унимался брат Натаниэл. -  Он победил инкуба?

- Я не знаю, что происходит у него там, - барон постучал пальцем по своему виску. – Может, он сражается с демоном, может, пребывает в блаженном состоянии, а, может, вовсе ничего не видит и не чувствует. Я знаю одно – он утянул в свой сон инкуба и всех, отравленных влиянием демона людей. Они исчезли из нашего мира, и больше нам не угрожает поселившаяся в Эгенхольме тьма.

- Вы говорили, что инкуб опутал своим колдовством каждого из жителей города. Неужели они все просто исчезли?

- Думаю да. Мы скоро услышим от плавающих в этих водах моряков, так ли это.

- А что будет, если этот Кнут проснется?

- Я почти уверен, что проснуться ему не суждено. И хватит уже вопросов, брат Натаниэл. Лучше сходи на кухню и принеси что-нибудь поесть.

Дальнейшая судьба Кнута Юханссона неизвестна. Можно лишь утверждать, что могилы его в Висбю нет.

Эгенхольм и впрямь в одночасье опустел. За этим островом закрепилась дурная слава. Рассказывали, что смельчаки, пытавшиеся пристать к его берегам, ни разу не возвращались обратно. А некоторое время спустя, уже после похода Вальдемара IV Аттердага на Висбю, случилось землетрясение. Большая часть Эгенхольма навсегда ушла под воду, на поверхности осталась лишь одинокая скала со стоящим на ней маяком.

Говорят, что порой ночью на вершине этого одинокого маяка сами собой зажигаются огни.

 

Июль 2010

Автор: Максим Карасёв (Dr.Funfrock).