Со-Творение Феникса

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3196
Подписаться на комментарии по RSS
 
 
1.
- Запаздывает, - подумал Кузьмич. – В магазин, что ли завернула? Нет, не похоже: жалования, почитай, неделю ждать – не шиканёшь, с запасами полный порядок… Да что это я! – спохватился он, - сегодня же выходной!
Он всегда чуял Потеряшку шагов за десять до дома и всегда зажигал для неё огонёк. Как долго? Почитай, всю её жизнь, ещё с тех пор, как была совсем крохой.
 
В тот вечер Кузьмич замешкался, вернее, не сумел разобраться, что за чувство подталкивало его под руку: почитай три века минуло, как в последний раз он ощущал человека, - и вдруг услышал тоненький голосок:
- Деда! Огонёк!
Кузьмич глянул вниз и обомлел: малышка смотрела прямо на него! Она видела его свечу, что мерцала у чердачного окошка. В тот раз он, кажется, даже чуть-чуть испугался, полночи просидел на кровати, обхватив коленки руками, и всё прислушивался к дому и к себе. Сомнений не было: он чуял девочку. Мог точно сказать в какой она комнате, чем занимается, радуется или горюет. А она… Да что она? Может, и не видала ничего, так, свет от фонарей в окошках заблестел, вот и почудился "огонёк".
Себя не обманешь. Это разве сорванец какой на такое способен, но уж никак не потомственный домовой почитай десяти веков от роду. Никогда!
Кузьмич открыл глаза и отправился к Федотычу.
 
- Федотыч, Федотыч, - передразнил его старый друг. – А то я запамятовал, что Федотыч! И заканчивай носом свистеть, чай не чайник! Рассказывай, что у тебя такого стряслось, а я пока, так и быть, брусничным чайком расстараюсь.
В этом был весь Федотыч! Пока Кузьмич медленно излагал "самую суть", заново осмысливая для самого себя. Федотыч деловито сновал по кухоньке: от ведра с водой до плиты; доставал из потаённого угла заветные брусничные веточки, бережно упрятанные в мешочек; обстоятельно, со знанием дела, заваривал чай, - и всё время хмыкал, когда Кузьмич надолго замолкал.
- Я понял тебя, - вздохнул Федотыч, разливая чай по чашкам. – Да, дела… И только я один могу понять, что это такое. Молодые пока слишком горячи, слишком нетерпеливы, чтобы выслушать старших, а мы с тобой… Что тут говорить! Мы знаем, что значит чувствовать человека. И я могу сказать не таясь – у меня тоже… стряслось. Он может меня слышать, когда приходит к отцу в кузницу.
- Только в кузне?
- Именно. И нигде больше. Только за порог ступит, - всё. Но я его слышу, где бы он ни был. Такие дела, друг… Такие дела.
 
Что-то с Потеряшкой сегодня определённо не так, только что? Кузьмич вздохнул. Если бы он мог услышать её, как раньше, до того страшного вечера, когда у фуры на полном ходу лопнуло колесо. Шёл сильный дождь. Тяжелая машина почти грациозно скользила по мокрому полотну, шофёр по-чёрному крыл скупердяев-хозяев, погоду и невезение, пытаясь выровнять и остановить фуру, когда из пелены дождя вынырнули старенькая "Нива" и микроавтобус. Потом тоже было почти красиво, как в кино. Только кровь не была похожа на кетчуп, а у санитаров "скорой" ещё долго тряслись руки при одном воспоминании о той катастрофе.
Всё это Кузьмич видел во снах Потеряшки. Он смотрит её глазами, как приближается огромный борт, как начинают кричать пассажиры маршрутки, а дед коротко, без замаха, бьёт набалдашником трости в окно, а в следующий миг микроавтобус сминает в гармошку. Она вылетает сквозь разбитое стекло и падает на асфальт, на обочину, катится кувырком по холодной вязкой грязи, поднимается на ноги перепачканная, в царапинах и ушибах, но невредимая – так ей кажется, на деле сломанное ребро проткнуло лёгкое, и опоздай "Скорая" хоть на десять минут, она бы не выжила. Дед, мама с отцом и ещё тринадцать человек погибли. Краем глаза она видит ещё одно пятно, похожее на машину, ей чудится человек, который выползает на дорогу и плюхается прямо на асфальт, но Рогнеда ни в чем не уверена: чёрный дым клубится над миром. Чёрный дым…
Сегодня утром она больше обычного на себя не похожа, ушла прочь, словно её гнали из дома. Если бы Кузьмич мог хоть догадаться, где она, что с ней, у него бы камень с души…
- Камень! – вскричал домовой, хлопая ладонью по лбу!
В заветном кожаном кисете вместо табака хранился обычный серый камень, вернее, осколок. Но это был тот самый Первый Камень, который заложили в основание города, и теперь, если как следует сосредоточиться, он сможет не только увидеть свою Потеряшку, узнать её мысли и чувства.
 
***
Рогнеда не могла объяснить, что с ней происходит. Сегодня её потянуло гулять, и девушка забрела в парк у стадиона, где они когда-то тренировались, присела на ветхую жёрдочку и прикипела глазами к нешуточному поединку, что развернулся на старой площадке. Что-то до боли знакомое почудилось Рогнеде, неуловимо родное, словно она перенеслась лет на пятнадцать назад.
Пацаны заметили её только через неделю, когда мяч после высокой свечи упал просто в руки девчонки. Они, как по команде, уставились и засвистели-загалдели:
- Мячик подай! Кидай сюда? Добросишь?
Рогнеда улыбнулась, соскользнула с заборчика и точным ударом послала мяч прямо под ноги "Кузнечику". Он приземлился у левой бутсы паренька и замер. Мальчишки застыли с открытыми ртами, и только один хмыкнул:
- Подумаешь! Повезло.
Всю следующую неделю мальчишки приглядывались и перешёптывались, иногда, словно случайно, оправляя мяч в "зону Д (девчонка)". Каждый раз Рогнеде удавалось перехватить его и точным пассам отправить прямо "кузнечику" – Димке. Теперь она знала, как всех зовут, но по привычке пользовалась прозвищами. Ещё через неделю мальчишки стали подбивать её сыграть с ними, но девочка упрямо отнекивалась:
- Нельзя. Дед не велит "фасонить".
- А ты спроси у деда, вдруг даст послабление, – наседал Митяй "Вредина".
Девочка замялась и вдруг просияла:
- Точно! Я спрошу! До завтра!
Она хлопнула по подставленным ладоням и словно растворилась в воздухе.
 
- Ну что, разрешил дед-то? – вместо привычного "здрасте-катавасте" спросил Митяй.
- Разрешил, - улыбнулась девчонка.
Вредина и Ворон захихикали, остальные снисходительно улыбнулись.
- И как это он позволил? – ехидно поинтересовался Пашутка.
- Сказал, раз вы старше меня, да кучу наград выиграли, значит, не просто можно – нужно. Пошли?
- Ага. У нас как раз полчаса до тренировки. Играем два по пятнадцать.
- Кто рискнёт принять мою сторону? - спросила Рогнеда
Пацаны приуныли. Они не учли, что придётся разделиться.
- Я рискну, - вдруг сказал Димка.
- И я, - улыбнулся Валька.
- Вот и славно, три на четыре. Силы примерно равны. Валя, постережёшь ворота?
- Лады, - снова улыбнулся Валька.
 
2.
Сквозь открытое окно доносились вопли детворы: они наверняка будут гонять мяч, пока тетя Наташа не крикнет сына домой. У нее тоже когда-то был мяч… Рогнеда передернула плечами – подумаешь, много чего было. Может это к лучшему, что она помнит только дедову трость, разбивающую стекло и клубы чёрного дыма; что не смогла толком попрощаться с родными – "скорая" увезла ее обратно в больницу, как только катафалк двинулся в сторону крематория. Работу пришлось сменить. Она не стала работать хуже, даже начальник просил не делать поспешных решений, но Рогнеда физически не могла выносить жалеющий взглядов. На новом месте не интересовались личной жизнью – главное, чтобы задания выполнялись аккуратно и в срок. Что ж, здесь к ней не придерешься. А то, что "работа-дом-работа"…
Телефонная трель заставила девушку вздрогнуть: ей на мобильный-то редко звонили.
- Удивительная настойчивость, - пробормотала Рогнеда. – Слушаю вас…
- Але! – голос был детский, мальчишеский. - А позовите, пожалуйста, Рогнеду Роландовну!..
- Это я. Слушаю, – машинально ответила девушка.
- Меня попросил позвонить Яков Степаныч. Понимаете, у нас завтра игра – "Соколы", знаете, да? Но мы точно заклепаем никак не меньше трёх голов, и тогда они нас нивжисть не догонят! Ой, - мальчишка смущённо умолк. - Понимаете, Рогнеда… Роландовна, Колькин папа заболел и не сможет фотографировать. Яков Степаныч сказал, что вы точно сможете… Можете ведь, да?.. Але…
- Да-да, конечно… Когда вы играете?
- Завтра, в девять! Спасибо!
В трубке запрыгали короткие гудки. Почти в такт им прыгало сердце в груди Рогнеды. Пойти поснимать матч. Дурочка. Когда ты последний раз фотоаппарат в руки брала? Куда ты пойдешь, что за нелепость?
"Что, тетя Рога, слабо?" - ехидно спросил кто-то внутри. Елки-палки, это откуда?
"Тетей Рогой" она придумала называться еще давно, в детстве, когда нужно было взять себя "на слабо": ухнуть с тарзанки в холодную реку, прийти на Димкин матч не в потертых шортах, а в платье, и стать у входа на поле - вдруг посмотрит. "Тетя Рога" железно срабатывала. Рогнеда знала определённо, раз выпрыгнул этот внутренний вредина, все уже решено.
 
***
Погода была как по заказу: солнечно, безветренно, в меру тепло. Мальчишки старались вовсю. Рогнеда ловила себя на том, что читает игру, видит руку Якова Степаныча. "На поле должна быть команда. Пасуйте, не жадничайте. Прессингуйте, двигайтесь, двигайтесь, - сбивайте их с толку, навязывайте вашу игру", - учил он своих подопечных.
- Давай, Колька!!! Давай!!! – в который раз раздалось прямо над её головой.
На третьем, что ли, ряду сидел лопоухий мальчишка лет семи. Он так радовался каждому голу, так азартно вопил "Колька, давай", - что Рогнеда повернулась к зрительским скамейкам и щёлкнула несколько раз воплощённое счастье. Последние кадры… Хорошо, что по старой памяти она захватила несколько плёнок.
Победа была пять-один, и мальчишки охотно позировали перед Рогнедой – все вместе, по одному, строя рожи, ставя рожки, кривя серьезные мины.
- Сфотографируй-ка наших героев – попросил Яков Степаныч. – Митя, Колька, Богдан, идите-ка сюда!
"Не тот ли ты Колька, за которого так болел лопушистый мальчишка? И не твой ли отец так "не вовремя" заболел?" – подумала Рогнеда, но вслух ничего не сказала, только улыбалась и улыбалась. Подошёл Яков Степанович, заговорщицки подмигивая, как когда-то в детстве.
- Рогнеда Роландовна…
- Яков Степаныч, миленький, – заорала Рогнеда, подпрыгивая от радости. - С каких это пор я Роландовна?
- Я так думаю, от самого рождения, - степенно заметил тренер.
Рогнеда весело смеялась, и басок тренера вторил ей.
- Как ты там… поживаешь?
- Да вот… потолки на днях побелила. Отличнейшее, знаете, занятие. Заменяет медитацию и ящик снотворного.
Вымученная шутка растворилась в молчании. Девушка мысленно выругала себя, невольно зажмуриваясь: сейчас опять начнут жалеть. Но Яков Степанович только на миг опустил взгляд, и быстро перевёл разговор:
- Видала моих чемпионов? Орлы! Все, как один!
- Как один, - усмехнулась Рогнеда, второй раз за два дня вспоминая о Димке.
- Нет, боюсь, что второго такого у меня больше не будет, - Яков Степанович словно прочитал её мысли. – Зато есть похожий. Самородок, только…
- С характером?
- Парень-огонь! Наш герой – Колька Сапожкин. - Яков Степанович понизил голос, доверительно наклоняясь к Рогнеде: - Когда начинает филонить, зову его Лаптем.
Они ещё немного поболтали о пустяках, и распрощались.
 
***
Дом погрузился в молчание. Такое чувство, что даже ходики замерли, остановив время. Рогнеда тщательно завесила окно стареньким детским одеяльцем, чтобы свет от фонаря не проникал в кухню, включила красную лампочку, забралась коленками на табурет, оглянулась на дверь и замерла, оглушенная: как она могла забыть, что деда нет уже полгода? Никто не войдёт, не взъерошит волосы, не скажет: "Ага, ты уже всё приготовила. Ну, пора приступать". Она совсем одна в большом гулком доме, даже мыши не копошатся под полом, в стенах или на чердаке. Предчувствие волшебства покинуло девушку.
- Что за глупости. Почему нельзя было просто сдать плёнку в ближайший фото-киоск? Что я хотела доказать? Кого обмануть?
Фотография за фотографией выходили из-под рук, голос Рогнеды становился всё тише, а голос памяти всё громче.
 
Казалось, это было всегда, как футбол. Любимая малышовская игрушка Рогнеды – футляр от "Зенита", любимая игрушка Рогнеды постарше – старенький "Виллис", любимое занятие… Она забывала о шалостях, проказах и даже о мелких капризах вроде "не хочу кашу", стоило деду сказать:
- Рогнеда Роландовна, сегодня мне потребуется ассистент.
Первым делом она бежала к перекидному календарю, узнать, когда заход солнца, а потом буквально гипнотизировала часы (однажды она даже перевела стрелки почти на час вперёд, чтобы скорей пришёл вечер). Но вот наконец-то начинает темнеть! Рогнеда бросала все книжки-игрушки и сновала из чуланчика в кухню: выставить ванночки для фотографий, выложить пинцеты – деду и себе, приготовить одеяльце, ещё парочку мелочей, выставить дедов стул, притащить из комнаты табурет для себя, позвать:
- Деда, я жду! – и, затаив дыхание, следить, как на столе вырастает волшебная башня.
 
***
Кузьмич долго перебирал свои коллекции. Сегодня особенный вечер, значит, надо подобрать что-то под стать этому тихому, возвышенному, почти торжественному настроению, которое завладело Домом: Потеряшка была на футболе, она фотографировала и сейчас собирается печатать фотографии. Глядишь, скоро снова сможет разглядеть огонёк, который Кузьмич по-прежнему зажигает перед её возвращением. У старого домового отлегло от сердца, когда он услышал чувства Рогнеды, им завладело настоящее весеннее настроение. Вот, пожалуй, что подойдет: чай из розовых лепестков, старенькая вишнёвая трубка и турецкий табак!
Он улыбнулся, наливая чай, вдыхая нежный аромат, как вдруг чувство острой тревоги и страха пронзило старого домового. Чашка выскользнула из пальцев, разбиваясь на сотню осколков, и Кузьмич начал браниться, чтоб отвести беду от Потеряшки: это её страх он почувствовал, за неё растревожился, за…
 
***
Рогнеда подпрыгнула и чуть не вскрикнула от неожиданности: над головой, прямо на чердаке, что-то грохнуло, будто чашка брызнула осколками. Но ведь этого не может быть! Девушка с силой провела рукой по глазам, словно хотела стереть усталость и наваждение. Что тут у нас? Лопоухий болельщик, воплощённое счастье… Возле него какое-то пятнышко… Нет, не пятно. Кажется, тень… Да, тень собаки!
Стоп! Тень есть, но где же собака? Рогнеда подняла голову. Тень собаки теперь сидела прямо перед ней, вывалив длинный собачий язык, и пристально смотрела на девушку. Рогнеда не удержалась от крика, отшатнулась, запнулась за стул и плюхнулась на сидение. Тысячи мыслей промелькнули в голове и затихли, лишь одна билась неугомонным эхом: "У тени собаки только тень языка". Глубокий вдох, ещё один, третий. Намного лучше.
Рогнеда подняла взгляд и облегченно засмеялась. Боже мой, какая трусиха! Это просто тот самый футляр от "Зенита", повешенный по традиции напротив места маленькой Рогнеды.
- Всего делов-то! А задрожала, как заячий хвост, - засмеялась Рогнеда, перевела взгляд на фото, и улыбка замерла на губах: тени или пятна в виде собаки возле мальчика не было.
 
***
Напротив Кузьмича сидела тень собаки. Она пристально вглядывалась в его лицо. Может быть, в другой раз домовой отыскал в сердце сочувствие, нашел доброе слово, но не теперь. Испортить такой вечер! Растревожить Рогнеду!
Кузьмич долго шаркал по комнатке, собирая осколки, вытирая лужу, раскуривал трубку, а тень собаки не сводила с него глаз.
- Ну, здравствуй, - наконец-то заговорил Кузьмич, выбивая пепел. – Ты зачем её испугал?
Тень собаки задрожала, стала нечёткой, расплывчатой, заколыхалась, словно дым на ветру, и вот уже в кресле – тень домового.
- Неужели ты узнал меня?
Кузьмич не услышал – почувствовал эти слова всей своей сущностью.
- Конечно. Как не узнать?
- Прости, но я так и не понял, отчего ты бранился? За что не можешь простить?
- Ты до смерти напугал моего человека, понятно? Зачем тебе это? Хочешь совсем развоплотиться?
- Твоего человека? Но это… это же…
- Да. Это мой человек. Рогнеда. Что здесь неясно? – сердито проговорил Кузьмич.
- Ясно! Кузьмич, миленький, ты даже не понимаешь, как это ясно!
Тень домового опять задрожала, превратилась в собаку и умчалась прочь в ночной город.
 
***
Кузьмич снова заварил себе чаю и запыхтел вишнёвой трубкой. Впервые со смерти деда Рогнеда по-настоящему радовалась и снова занималась любимыми делами: футболом и фотографией. Одно омрачало Кузьмича: зачем – и как? – явился этот.
Домовые избегали называть ушедших по именам. Возможно затем, чтобы не накликать беду, или чтобы те не вернулись случайно, от слишком частого упоминания имени. Возвращение нужно было заслужить, и это редко кому удавалось.
Вот бывает: живёт себе домовой, и сам не замечает, как черствеет душой. Он отдаляется от других, больше не бывает в компаниях, не курит трубку, не откликается на зов, - теряет себя, и однажды, когда его просят о помощи, небрежно отмахивается, не моё это дело. Или не говорит, просто думает. В тот же миг такой домовой перестает быть, становится отзвуком, тенью. Теперь, чтобы вернуть себе облик, необходимо найти человека, который явит его, придаст форму видению; понять, чего всем сердцем хочет этот человек и помочь обрести это нечто. Если домовой продолжает упорствовать, он развоплощается. Навсегда.
Кузьмич снова вздохнул, выбил пепел из трубки и собрался на боковую, когда тень собаки снова возникла в окне.
- Я вернулся. Ничего?
- Вообще-то я спать хочу, - грубовато ответил Кузьмич.
- О! Прости, я забыл, что вам надо спать. Можно, я приду утром, когда ты проснёшься?..
- Да уж приходи. Только человека моего не пугай, ясно?
- Хорошо. – Кузьмичу почудилась тень улыбки на тени лица. – Я приду. Доброй ночи.
 
***
- Ну, выкладывай, с чем пришёл?
- Просьба у меня к тебе будет. Ты вчера сказал "мой человек"… Это правда?
- Правда.
- А твой человек он тоже… чувствует?
- Не могу сказать, - вздохнул Кузьмич. – Раньше – да, но после того, как беда приключилась, я её едва слышу, а она меня – вовсе нет. Человек, что тут говорить!
- Вот как оно, - разочаровано протянул Тень. – Но, может быть, есть хоть надежда?
- Надежда-то есть, - немного досадуя ответил Кузьмич, – или ты думаешь, я сам не хочу, чтобы все было, как прежде?
- Прости, просто… Понимаешь, помощь нужна. Да не мне – пацану… Моему пацану. Он явил меня, пусть тенью собаки, но явил. И теперь я хочу – очень хочу – ему помочь!
- Так, говоришь, - с расстановкой произнёс домовой. – Тогда надо позвать и Федотыча… Это самый разумный домовой из тех, что я знаю. Глядишь, вдвоём что-то скумекаем.
Старый домовой распахнул сундук, достал свёрток, плотно перевязанный кожаным шнурком, положил на стол и стал медленно, осторожно, слой за слоем снимать обёртки. Тень замер, подрагивая от возбуждения: сколько лет он не видел Священной Трубки? Много. Так много, что практически забыл о ней. Кузьмич не обращал внимания на гостя. Он развязал сложные узелки, снял клеенчатую обертку, вощёную бумагу, белую ткань, вышитую яркими нитями и, наконец, мягкую замшу, с обеих сторон разрисованную сложными узорами.
Кузьмич взял трубку в руки, направляя свои помыслы к Федотычу, и запыхал, призывая друга. Через пару минут от дверей послышался ворчливый басок:
- Да здесь я, здесь. Можно так не кричать. Что стряслось такого срочно-важного? – вопрошал Федотыч, подходя к столику. – А ты что здесь делаешь?
Тень дрогнул, но снова обратился с просьбой о помощи.
- Ни я, ни вы тут не подмога, нужен человек.
Федотыч перевёл насупленный взгляд на Кузьмича, но Тень ничего не заметил, он говорил, говорил…
- Стоп, я всё понял. Человек есть у Кузьмича, а я – светлая голова. Рассказывай.
Тень запнулся на полуслове, помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил.
 
Мальчик и собака
По виду Женьке давали лет семь, хотя на самом деле ему было целых восемь, да ещё и три месяца. Просто он был маленького роста, лопоухий, и вечно донашивал рубашки за старшими – рукава были длинноваты, из-за этого Женька казался еще меньше.
На первый взгляд, он был самым обыкновенным мальчишкой. Из тех, что смотрят в окно на уроках, лазают по деревьям и забывают заправлять постель по утрам. Хотя, нет. Если бы Женька забыл заправить постель, ему бы крепко влетело. Прежде всего, в семье ценился порядок, и бытовало мнение, что только тяжёлый физический труд даёт человеку право на гордость и надежду на обеспеченную старость.
Люди, что воспитывали Женьку были ему не родными родителями, а приемными. Так же, как сестры и братья были не совсем родственниками… или – совсем не родственниками: с ними мальчик познакомился через полчаса после того, как переступил порог незнакомого дома. Ему было года три, он мало что помнил. Да и что такого особенного может помнить человек, которого с рождения учился полагаться только на себя? Всего-то изменилось, что вместо труднопроизносимого "Лариса Дмитриевна" он стал говорить "мама", хотя точно так же сам забирался на табуретку за столом, сам кое-как умывался, сам укрывался тяжелым пыльным одеялом и засыпал тоже сам. Если что-то делалось не так, сразу следовало "первое предупреждение". Второго обычно не было – это Женька запомнил после того, как за обедом нечаянно дважды облился компотом.
Может, было бы с чем сравнивать, он понял бы, насколько одинок. Но что с того? Женька не чувствовал одиночества и пустоты. Вернее, чувствовал, но настолько привык, что просто не замечал. К тому же, откуда ему было знать, что бывает иначе? У него не было друга, только приятели в школе, которые редко брали его в свои игры из-за роста, и сводные братья и сестры – такие же молчаливые, самостоятельные, приученные ничего не хотеть. Но в отличие от остальных членов семейства у Женьки была своя тайна, секрет, о котором не знала ни одна живая душа.
Собака. У Женьки, у него одного на всём свете была чудо-собака, волшебная, говорящая, почти настоящая.
Она появилась, когда совсем маленький Женька подхватил грипп. Матери некогда было возиться с больным, и потому, как только ушла врач, она поставила рядом с мальчишкой лекарства, подписала большими цифрами "1, 2, 3" и отправилась по делам. С Женькой осталась одна из сестёр, мальчик даже не понял, кто именно. Впрочем, и она почти не заглядывала в комнату. Женьке лежал, повернувшись носом к стене, водил пальцем по старым обоям. От сильного жара казалось, что комната качается, как лодочка, выцветшие узоры представлялись то лианами из джунглей, то сказочным драконом, похожим на собаку… Сказочная собака-дракон. Женька откинулся на подушку и в полузабытьи начертил на стене силуэт: "Собака-собака, расскажи сказку", - попросил он, и чуть не расплакался. Почти сразу Женька уснул, а когда проснулся, смутно помнил чей-то хрипловатый голос, рассказывавший странную сказку о домовых.
Через несколько дней мальчику разрешили вставать, а раз так, теперь он помогал Лиде на кухне. Впрочем, старшая сестра не особо нуждалась в Женькиной помощи. Она вообще никого ни о чем не просила – внутри нее тоже царили пустота и одиночество.
Женька сидел на подоконнике и сквозь запотевшее стекло пытался разглядеть, что творилось на улице. Во дворе сидела здоровенная дворняга. Женька от нечего делать нарисовал ее на стекле, и тут же вспомнил о собаке на обоях.
- Это тоже ты? – вслух спросил он.
- Я, – ответила нарисованная собака и, кажется, чуть вильнула хвостом.
Женька вздрогнул, но не испугался – он просто узнал хрипловатый голос из сна.
- А ты откуда взялась?
- Ты меня позвал…
- Я позвал??? Я никого не звал!
- Женька, ты спятил? Сам с собой разговариваешь? – Лида отвлеклась от мытья посуды и насмешливо глядела на брата.
- Да нет, это я так… - растеряно пробормотал Женька. И подумал, глядя на собаку: "Как же с тобой теперь говорить?"
- Я тебя слышу, не бойся – прозвучал хрипловатый голос в ответ на его мысли.
Женька радостно встрепенулся, чуть не грохнулся с подоконника и снова поймал на себе насмешливый Лидин взгляд.
С тех пор, все, что было нужно - нарисовать контур собаки, и мальчик тут же слышал знакомый хрипловатый голос, а само изображение слегка темнело, как будто на рисунок ложилась собачья тень. Друзья общались мысленно, никто не хихикал, что Женька сумасшедший и говорит сам с собой.
Собака меж тем рассказывала Женьке истории одну интересней другой, понимающе кивала, когда его наказывали, и даже иногда подсказывала на контрольных.
- И все-таки, откуда ты взялась? – спросил однажды Женька. – Ведь так не бывает, чтобы р-раз, и картинка ожила.
- Значит, бывает. – Мальчишка мог поклясться, что в этот момент собака улыбнулась. Хотя улыбающихся собак он видел только в мультяшках, и там они улыбались ненастоящей мультяшной улыбкой.
- Я же не простая собака. Да и не собака вовсе – это ты меня так нарисовал. Просто тебе было слишком… пусто. Однажды ты это почувствовал и захотел, чтобы рядом оказался хоть кто-то! А рядом был я… О некоторых вещах людям просто нельзя знать. Особенно взрослым – те очень любят все проверять и могут допроверяться до беды, уж это я точно знаю, поверь. Так что, не спрашивай меня, откуда я. Просто знай, что теперь я тебя не оставлю и постараюсь помочь не только с контрольными. – Собака вильнула хвостом и замолчала.
И Женька решил, что больше не будет приставать с расспросами. В конце концов, мальчик и сам не знал, кто он, откуда, и кто ему те люди, с которыми он живет уже пять лет.
 
***
Кроме дома, школы и огорода Женька ничего не знал, да и другие – тоже, кроме Кольки. Ему было двенадцать, и он третий год ходил на футбол. Это было настоящее чудо, потому что уговаривать родителей отдать пацана в секцию приходил сам тренер, Яков Степаныч. Он говорил с ними часа два, спокойно и рассудительно, убеждал отца, что футбол – не баловство, что у Кольки – явный талант, и прозевать его было бы непростительно, что секция, в конце концов, бесплатная. Последний аргумент, видимо, оказался самым весомым, и отец, махнув рукой, согласился.
Колька, во все время разговора изнывавший в комнате, узнав, что отец дал добро, скакал чуть ли не до потолка, и потом всю неделю был образцовым помощником по хозяйству.
Женька радовался за брата и слегка ему завидовал. Нет, он не хотел ходить на футбол, ему интересней было возиться с дворовыми собаками, но Кольке разрешили заниматься любимым делом. А Женьку всякий раз гоняли, кричали, что он подцепит от собак какую-нибудь заразу, а лечить его никто не будет.
Как ни странно, Колькин футбол повлиял на отца. Когда "Олимпия" завоевала кубок, а Колька – лучший игрок – стал капитаном, отец вытащил из недр антресолей старенький "Киев-19", и стал ходить на все игры фотографировать команду. Отец даже завел специальный альбом, где хранил снимки, и каждый из них аккуратно подписывал. При любом удобном случае он обстоятельно рассказывал гостям:
- Это мой сын. Он – лучший игрок и капитан команды. Они без него, как без ног.
Колька судорожно сглатывал, мечтая провалиться в тартарары, Женька молча сопел от стыда, остальным же было безразлично. Однажды брат это заметил, но ничего не сказал, только ещё раз взглянул на малого как-то иначе, не как всегда. Что это было, Женька не старался понять, и даже значения не придал, но запомнил.
 
***
Близился решающий матч, и Колька целыми днями пропадал на тренировках. Его даже освободили от священной повинности – от огорода. У семейства были свои полгектара в деревне, где работа кипела с ранней весны до поздней осени. На этих "колхозных", как говорила мать, работах, отец заработал радикулит, и теперь время от времени в спину "стреляло". В доме сразу начинало пахнуть мазилками, хвоей и растираниями, отцу легчало до нового приступа, - всё шло своим чередом. Но в этот раз его скрутило прямо перед матчем, и Колька чуть не плакал от досады. За год Колька привык, что на трибуне есть кто-то, кто "за него", пусть даже потом приходится платить жгучим стыдом, когда достают альбом и дотошно втолковывают: "Вот мой пацан. Он вам не какой-то там! Сам. Всего сам добился, так же, как я". Но отца заботит совсем другое: в его фотоальбоме не будет нового снимка, не будет чем хвастать перед гостями.
- Ничего, пап, я предупредил Якова Степаныча. Он обещал что-то придумать, – бубнил Колька всякий раз, когда отец грозил: "Вот я счас встану", - а сам нарезал круги по квартире, путаясь у матери под ногами. А потом вспомнил пунцовые Женькины уши, равнодушные лица остальных членов семьи и словно между делом спросил:
- Ма, тебе Женька завтра с утра будет нужен?
- Женька? А толку с него? Хотела подрядить картошку перебрать, да сам он мешок пока не потащит. А что?
- Пустишь его со мной, "поболеть". А потом мы вдвоём все быстренько переберём, правда, Жень?
Женька закивал головой, онемев от нежданного счастья: Колька вспомнил о нем! Колька просит его отпустить, а потом поможет картошку… Может, он спит? Мальчик ущипнул себя за ногу и резко втянул воздух сквозь зубы: больно!
Мать хмыкнула, мол, пусть идет, чего уж.
 
3.
- Так мы и жили, а потом… Я ведь даже толком не понял, что произошло. Мой мальчик явил меня на стадионе, чтобы я тоже смотрел за его братом, как вдруг я очутился во тьме. Вокруг ничего не было, словно до начала всего сущего. Я хотел выбраться, слышал, как мальчик зовет меня, настойчиво, жалобно, но оказался бессилен. А потом, когда я почти отчаялся, пришёл свет. Сперва тусклый, едва различимый, затем ярче, больше. Я смог оглядеться, увидел скамейку и Женьку. Только он был недвижен, словно… нарисованный. Все вокруг было безжизненным, плоским, серым, но я почуял свободу, рванулся, - и оказался на воле. Я увидел… Рогнеду, твоего человека, а она – увидала меня. Не знаю почему: меня никто не видит, кроме моего мальчика. Не видит… или не замечает?
Тень даже охнул от своего невероятного открытия и надолго задумался.
- Это все, что ли? – пробурчал Федотыч, а Тень подпрыгнул от неожиданности.
- Всё, - робко отозвался он. – Вы мне поможете?
Федотыч долго молчал, не отрывая взгляда от стола, заставленного чайными чашками, усыпанного мягким трубочным пеплом.
- Да, задал ты задачку, - только и сумел вымолвить. – Надо подумать. Иди. Мы позовём тебя.
- Трубкой?
Сумасшедшая надежда Тени обожгла домовых, но Федотыч строго ответствовал:
- Нет. Просто ты сам поймёшь, что мы все решили.
- Спасибо… - Тень помялся, словно хотел ещё что-то спросить, но не решился и повторил: - Спасибо.
 
***
- Он, правда, хочет помочь парнишке. И для этого нужны человеки. Но ты же знаешь, что я почти не слышу Рогнеду после той аварии!
- Гм… Да ведь и мой чудом выжил в… автокатастрофе, - Федотыч произнёс последнее слово медленно, почти по буквам, - почитай полгода в кузню не заходит, только когда выполняет заказ. А ведь раньше там дневал и ночевал!
- Полгода, говоришь? Моя тоже – полгода.
Домовые в немом изумлении уставились друг на друга, запоздало понимая, о чем должны были давно догадаться, почувствовать, понять.
- Какие же мы с тобой олухи, - глухо охнул Кузьмич.
- Ага, - мрачно буркнул Федотыч. – Что ж будем делать?
Домовой шаркал из угла в угол. Внезапно он показался самому себе старым, усталым и маленьким. Нет уже былой хватки, нет прежнего Соломона, остался Кузьмич, который только и может, что шаркать по чердаку, гонять чаи да зажигать для Потеряшки огонёк. Вдруг его словно подбросило: Рогнеда скоро вернётся, а он… Да что ж это такое!
Домовой устало опустился в кресло и обхватил голову руками.
- Ох, дружище, что-то мне худо.
Кузьмич услыхал свои мысли со стороны и вскинул голову: Федотыч теребил свою бороду, улыбаясь горестно и растерянно. Кузьмич не ослышался: его ворчливый саркастичный друг чувствует то же самое.
- Рогнеда идёт, - тихо сказал домовой, поднимаясь. – Я всегда ставлю свечу на окне, когда она возвращается. Да что это мы!
Кузьмич выпрыгнул на середину каморки, сжимая горящую свечу, словно оружие. Федотыч впервые увидел своего друга таким, и невольно заулыбался, любуясь осанкой, гордым профилем и воодушевлением, что разгорелось на морщинистом лице.
- Нам нужна новая чудесная вещь, - тихо сказал Федотыч.
- Чтобы вернуть их, чтобы помочь пацану и нашим ребятам… Нам нужно чудо, и его сделаем!
Кузьмич размахивал свечой, не замечая, что горячий парафин течёт по руке, и вдруг замер, застыл, как неживой.
- Увидела, - одними губами проговорил он. – Увидела свет…
Федотыч бережно подхватил друга под локоть, усадил в кресло, заварил чаю. И молча наблюдал, как мертвенная бледность сходит с лица Кузьмича.
- Да, мы поможем им сотворить чудо. Пойду я. Надо и моего "разбудить". Не провожай.
 
***
Федотыч ушёл, а на чердак явилась тишина. Кузьмич не спешил пугать её бормотанием чайника, звяканьем чашки, голосом трубки. Он молча сидел за столом, подперев голову кулаком. Почему он до сих пор не догадался помочь Потеряшке? Ведь это так просто, достаточно протянуть руку, остальное она сделает сама. Но как?
Сквозь бархатную темень ночи Кузьмичу под ноги легла лунная дорожка, и домовой встрепенулся. Если он видел сны Рогнеды, она ведь тоже может увидеть сон, сотканный заботливой рукой!
И первой ниточкой станет та самая, что протянулась от Кузьмича к малышке, когда трёхлетняя Рогнеда потерялась. Он тогда недовольно оторвался от дела, хмыкнул, мол, следить лучше надо, а потом что-то полузабытое кольнуло под сердце, и домовой достал из сундука осколок… Вот и Рогнеда – через два дома. Сидит у сарайчика, и что-то сосредоточено строит из хвороста, грудой сваленного у стены. Да, там кроху долго никто не найдёт, надо возвращать её самостоятельно. И Кузьмич взялся чудесничать.
Домовой устало вздохнул. На первый раз хватит. Теперь надо поглядеть, что из этого вышло.
Рогнеда строила крепость. Крепость и башню. И мост. Она высунула язык от усердия, и все пыталась переупрямить несносную палку, которая никак не хотела ломаться, только гнулась туда и сюда. И вдруг увидела мяч. Он покачивался на траве, словно только что весело бегал, и не до конца остановился. Странно. Только что мячика не было!
Рогнеда поднялась на ноги, бочком приблизилась, прищурилась, и нанесла внезапный удар. Бамк! Здорово он улетел, высоко, звонко, и снова упал на траву. Ага, не сбежишь! Рогнеда ощутила азарт, она подскакивала к мячу, пасовала, обводила, сражалась с целой командой противников, и вдруг её подхватили на руки, и девочка увидела деда.
- Отыскалась! Где же ты была, Потеряшка?
- Деда, пусти! Видишь, я же футболю!
- Ну, уж нет! Не пущу!
- Ну, деееедаааа…
- Дома будешь футболить. Эх ты, Потеряшка! Футболит она…
 
Рогнеда проснулась от слез. На полу золотилась лунная дорожка. Рогнеда вскочила с кровати, и как в детстве, добежала до окна, забралась с ногами на подоконник и зашептала, глядя на полукруг растущей луны, исчерканный ветвями старого сада:
- По дорожке на окошке я несу звезду в лукошке. Где она свой свет прольет, там кручина пропадёт.
В распахнутую форточку ворвался ветерок, пробежался по комнатам, и Дом отозвался, негромким шепотом браня сорванца. Рогнеда засмеялась, и ей показалось, что кто-то невидимый рассмеялся вместе с ней.
 
4.
Федотыч вернулся к себе непривычно притихший: растерянный, усталый, одинокий, - какой-то растрёпанный. Он недвижно сидел, глядя на застывшие угли, и даже не бубнил себе под нос, как обычно, просто размышлял. Вон Кузьмич как о Потеряшке печётся. Эх, знал бы он, сколько ему пришлось хлебнуть вместе со своим парнем. Но это навсегда остается между домовым и человеком.
Димка всегда был спокойный покладистый, весь какой-то угловатый, что Федотыч поначалу думал, что никакого толку из него не выйдет, пока не присмотрелся внимательней. Парнишка бредил футболом. Он мог без устали часами гонять по двору, подражая кому-то, неведомому Федотычу. Мать иногда посмеивалась:
- Твою бы энергию, да в мирные цели, цены тебе б не было!
Димка только удивленно оглядывался на маму, а отец, если случался поблизости, отвечал:
- Пусть его! Может, станет вторым Пеле.
- Не стану! – вдруг выпалил Димка. – Я буду первым Соколовым!
Отец и мама быстро спрятались в дом, чтобы вслух не рассмеяться, один Федотыч довольно хмыкнул:
- Надо же! От горшка – два вершка, а "первый Соколов"!
 
Когда Димка не "стучал мяч", он заходил в кузню, садился на трёхногий стульчик, и замирал, как воробышек под решетом. В такие минуты Федотыч легко мог отгадать Димкин настрой. Зачастую мальчуган был расстроен. Он страстно желал быть футболистом, и удар у него был, что надо, да точности не хватало.
- Глазомеру тебе, паря, надо добавить. Глазомеру, а не дурищи!
По старой привычке, Федотыч произнёс это вслух, и Димка вздрогнул, заслышав незнакомый голос. Почудилось? Наверняка показалось! Тут некому говорить, кроме отца, а его Димка при всём желании сейчас не расслышит. Что это тогда?
- Глазомер, - снова пробормотал голос.
Димка метнулся во двор, а Федотыч долго смотрел ему в след, не в состоянии осознать и поверить: Димка – его человек.
 
Потом была радость, когда паренька, одиноко "стучащего" в парке, заметил Яков Степанович – тренер городской детской команды и взял к себе. Димкин отец долго шутил, что тот "подаёт надежды и полотенца", а потом случилось "вдруг", и мальчик заиграл, как никто другой в команде, - легко, красиво. Только Федотыч да Яков Степанович знали, что это просто чудо Димкиного упорства, и ничего больше.
- Ну, вот ты и прорезался, - сказал Федотыч, когда Димка, разгорячённый первой победой, ввалился в кузню. – Главное, нос не дери.
Мальчишка радостно хохотнул и выскочил во двор.
 
А годика через три-четыре он сломал ногу и выбил колено.
- Если бы что-то одно, - разводили руками врачи. – Надо ждать.
Мальчишка не догадывался, что все ночные переживания, сомнения и надежды с ним разделял один домовой, мучился от бессонницы, негромко ворчал, но маялся, кажется, больше самого Димки. Парень выстоял, когда вынесли приговор "никакого футбола, иначе…", а что с ним будет теперь, когда рядом один только Федотыч?
Домовой вскочил – затёкшие мышцы недовольно заныли. Это ж сколько он просидел сиднем? Эге, уже ночь за полночь, а он прохлаждается, видите ли, думу думает. Федотыч затряс головой, разгоняя усталость, оцепенение и тоску, схватил первое, что подвернулось под руку, и стукнул по наковальне. В сонной тиши звон показался нешуточным.
- Вот и славно! Какие тут шутки? Что я раскуксился, как "благородна девица"? Я – домовой!
Димка! Растрёпанный, как недавно Федотыч, сонный, растерянный, тыкается по углам, - и уходит.
- Остановись! – крикнул Федотыч и вновь брякнул железкой, но Димка больше не слышал. – Ничего, ничего,- утешил себя домовой. – Главное, лёд проломился.
 
Ножик
Звон шёл из кузни, я не мог ошибиться, - слишком хорошо знал её голоса. Мне не было страшно. Кажется, я разучился бояться вечность назад, когда проводил родителей. Блестящий жирный чернозём пластами налипал на ботинки, словно хотел, чтобы я тоже остался в тиши старого кладбища. Но я уходил, потом возвращался, потом опять шёл домой. В последние – дни? месяца? – у меня был натоптан один маршрут: дом, кладбище, магазин, дом. Заказчики приходили и уходили, а я оставался на месте, словно ждал, когда отец позовёт помогать, или мама крикнет из кухни, что пора ужинать. Мне казалось, как только я выйду на улицу, они возвратятся домой, словно ни в чем не бывало, а я все прозеваю. Зеваю…
Нет, спать больше нельзя, пока не узнаю, кто проник в моё сердце, кто растрезвонился в кузне… Никого. Тени, тени и воспоминания.
Четвёртую ночь я просыпаюсь от звона молота о наковальню. Мало мне кошмаров? Надо ещё и свихнуться? А вот это уж дудки! Сегодня я заночую прямо там. И если меня разыгрывают… Я заскрипел чужим колючим смехом: кто мог меня разыграть? Никто. Абсолютно!
 
***
Кто-то явственно произнёс надо мной:
- Спишь, паря? Ну-ну.
И снова – оглушительный звон.
- Спишь? А вот я ещё как!
- Не надо, - закричал я пронзительно, как в детстве. До боли захотелось натянуть одеяло на голову и зажмуриться.
Молчание. Долгое, настороженное.
- Не надо, - повторил я. – Кто ты?
- Не важно. Это – не важно. Важно другое – я тебя добудился, и это надо отметить!.. А ты… ложись досыпать. Работа тебе будет. Непростая, но я помогу… Нет, мы все поможем. Спи, Димка, спи.
 
***
Неделю я бродил, как сомнамбула, не понимая, слышал я звон и чей-то чужой голос, или мне только почудилось, а потом внезапно ощутил неодолимое желание заночевать прямо в кузнице, средь хладного железа. Не знаю, почему я подумал именно так, о "хладном железе", - это были чужие слова, не мои. Два ватника легли на пол, я укрылся старой овчиной, и словно охнул в глубокий омут.
Посреди леса мелькал отблеск костра, три ведьмы склонились над варевом, что шумно булькало зелёными пузырями. "Макбет"?
- Ошибаешься, Димка, - произнёс знакомый ворчливый голос, – разве ты сам не видишь?
- Не видит, - сказала тощая ведьма, сильно смахивающая на собственную тень.
- Ладно, - отозвалась третья, вынимая трубку изо рта. – Это делу не помеха.
- Слушай внимательно, Димка. Тебе предстоит выполнить важную работу…
- Заказ? – тупо спросил я.
Босые ноги мерзли на холодной земле. Хотелось придвинуться ближе к огню, но что-то удерживало меня на расстоянии.
- Если хочешь – заказ. Ты должен сделать нож. Не просто выковать клинок, но рукоять и ножны, - исполнить, как полагается.
- Это будет волшебный кинжал?
- Волшебный, - бросила тощая тень.
Третья только махнула трубкой, и ворчунья повела дальше:
- Пусть будет волшебный, но не кинжал – нож. Мы предоставим тебе всё необходимое, и будем помогать по мере сил. Я-то уж точно.
- Но для чего?
- Иди, - сказала ведьма с трубкой, – это не должно тебя волновать Ты получишь необходимое, и будешь знать, что с ним сделать.
Я проснулся от холода. Ноги просто заледенели… немудрено. Я ведь стоял во дворе, босиком на земле, скованной заморозком. Месяц рожками вниз заглянул мне в лицо. О чём я думал, продолжая торчать во дворе, босиком, с овчиной, наброшенной на плечи? Не знаю. Но пока облачко не скрыло луну, я не смог двинуться с места.
 
***
Наутро я стоял в кузне, дурак-дураком, не в состоянии сделать первый удар. Молотом о наковальню? Как бы не так! В руке был детский разноцветный молоточек. Вместо горна - "печь" из книг (я боялся взглянуть на корешки, подозревая, что обнаружу классику детского чтива), вместо огня - фонарик. С таким обычно читают под одеялом. О наковальне вообще молчу.
Левой рукой я сжимал букет полевых цветов, фотографию ребят со сбитыми коленками, щенком и флагом над сарайчиком, гордо поименованном "Штаб". Ещё там была пластинка клубничной жвачки, камешек "куриный бог", спица от велосипеда, колокольчик. Как вся эта дребедень уместилась в горсти? Никак. Она была внутри ярко-красного воздушного шарика.
- Ну же! - требовательно прозвенело над ухом. - Закрой глаза! Закрывай... Чувствуешь?
О да! Я чувствовал! Тяжесть молота, голос огня, раскалённую полосу металла, зажатую тисками. Тоненькая ниточка понимания коснулась кончиков пальцев. Даже не нить – паутинка. Лёгкая, невесомая. Одна неверная мысль, - и она исчезнет. Не думать!
Я кожей чуял, что металл подостыл, и сунул его в горнило... Пора!
Не открывать глаза. Не думать, делать то, что я умею лучше всего на свете.
Не открывать глаза.
Не думать...
Я бил молотом яркую полосу, совал её в горн, снова бил. Сменил молот на молоток и продолжил работу, формуя клинок, лезвие, хвостовик. Не открывая глаз, погасил горн, сунул заготовку в горячий уголь и вышел из кузни.
Ноги подгибались, кровь стучала в ушах. Я не добрался до кровати: рухнул в прихожей и забылся до утра.
 
***
Я не терял сознания, шок не коснулся моей памяти. Я всё видел и помню. Гораздо лучше, чем хотелось бы.
Я сидел на мокром асфальте, пытаясь выудить сигарету. Лил дождь. Я насквозь промок, содержимое пачки превратилось в кашу из табака и бумаги, я с отвращением отшвырнул ее прочь. С тех пор не курю. Стоит мне увидеть сигареты, как перед глазами встает та, другая пачка и мокрый асфальт, по которому бегут потоки дождя. Розоватые от крови, радужные от бензина и масла.
В двух шагах от меня нервно курят патрульные. Одного только что стошнило, но я не могу его упрекнуть, хотя видели они только мою машину. "Ниву" слегка зацепило, но что такое "слегка", когда это многотонная фура? Кажется, на дороге ещё была маршрутка. Господи, что тогда там, если вода красная? Лучше не думать. Не думать. А ещё лучше – не чувствовать.
Менты негромко матерят начальство, что послало их на такое задание, "Скорую", что никак не приедет, осеннюю распутицу, ливень и меня.
- Не трогай его, - вдруг сказал тот, что постарше. – Не видишь, он в шоке. Ничего, не заболеет, мы врачам скажем, чтобы ему чего-то такого вкатили, чтобы не слёг.
- Угу, - буркнул второй гаишник. - Я бы тоже с удовольствием отключился.
Они покосились на машину, смятую чудовищным ударом, на родителей. Обезображенные, искалеченные. А на мне не было ни царапины. Счастливчик, мать вашу!
 
***
Ночью мне снова снились кошмары. Кажется, я начинаю к ним привыкать: ни криков, ни слёз. Умылся ледяной водой и пошаркал в кузницу. На секунду замешкался, не закрыть ли глаза? Не закрыл. Да и не смог бы закрыть: среди груды книг неярко поблёскивал клинок. Хм, и напильник мне не понадобится.
Я стоял на пороге, вертя клинок так и эдак, разглядывая его в лучах солнца. За спиной прокатились шорохи, я обернулся. "Горн" снова цел, горит фонарик, возле него стоит ёмкость с жидкостью.
- Масло? - спросил я вслух и покачал головой.
Закрыл глаза и приказал себе не думать. Не думать. Не...
Потеплело, пошло... Голос огня, его жар... Держать клинок в горне, ещё, ещё капельку, - в масло!
Я открыл глаза и аккуратно опустил клинок в банку с прозрачной золотистой жидкостью. Вино. Готов поклясться, из одуванчиков.
Хватит! Очистить металл, снова огонь, масло. Готово!
Голова гудела, мышцы дрожали, ноги подкашивались, словно я сутки махал молотом. Что со мною? Я схожу с ума? Схожу с ума, да?
Вопрос замер на губах, а я провалился в сон.
 
***
Кем бы ни были мои помощники - или заказчики, - но своё слово они держали в точности. Когда утром я вошёл в кузню, на верстаке лежала кучка предметов, которым предстояло стать рукоятью ножа. Здесь были яркие осенние листья, календарики, открытки, картинки, вырезанные из открыток и старых журналов, детские записки "Давай дружить", цветы, засушенные между страницами книг, кусочки смолы – вишнёвой, абрикосовой, сосновой, пуговицы, значки и брелки. Мне снова пришлось зажмурить глаза: я не смогу работать, если буду видеть эти вещи. Я нанизывал их, словно крупные бусины, не позволяя ни на секунду усомниться в себе, чтобы волшебство не исчезло. Через время я поймал себя на том, что напеваю "старые добрые" песенки, бормочу стишки, считалки, речевки, снова пою…
Шабаш, работа окончена. Я открыл глаза, но уже не удивился, когда увидел гладкую, отшлифованную и даже полакированную рукоять. Нужен темляк? Сейчас будет!
Я перевернул велосипед, приладил трещотку, и крутанул колесо. Весёлый стрекот взвился к небу, и в мои ладони начали падать невесомые ленты. Колесо остановилось, ленты не исчезли. Я крепко зажмурился, и пальцы сами сплели темляк, словно всю жизнь только этим и занимались.
Ножны я вырезал из цветной бумаги. Оторвал от молодой вишенки прозрачную каплю смолы, разжевал её до вязкой кашицы – склеил ножны, ручкой начертил шов, и всё стало настоящим.
Клинок сиял. Рукоять наливалась теплом, кисточка темляка согревала предплечье. Я опустил руку, сморгнул, и всё исчезло. Как будто исчезло. Солнечные лучи не падали на клинок, но он по-прежнему блестел.
- Ну вот, - протянул я, чувствуя, как усталость опять берёт своё. Что теперь?
Одержимость работой и радость таяли, возвращались отчаяние и потеря. Эй, ведьмы, – или кем вы там были на самом деле, – где вы?
- Он способен пронзить самый крепкий, неподатливый материал, - зазвенело над ухом. Я не поднял головы, знал, что рядом никого нет.
- Я выполнил работу! – кричу в пустоту. – Выполнил! Можете забирать ваш нож! – но меня никто не слушает. Голос вещает своё:
- Он способен пробить сердце, что окаменело от горя. Запомни! Не замерло, не застыло, не кровоточит, - окаменело.
Последнее слово голос произнёс по буквам и умолк.
Я подождал. Ничего. Тишина. И дурацкие мысли: я крадусь за незнакомцем, в груди которого застыл холодный чёрный камень. Прыгаю, вонзаю в спину нож, пытаясь… Я истерично захохотал. Звук отразился от стен, тело покрылось испариной. Мне стало страшно, я больше не мог находиться в доме, во дворе, схватил куртку, выскочил за калитку, и словно оказался в другом мире.
 
***
Мой город… Город, который я привык звать своим, где знал наперечет все улочки и закоулки, вдруг показался незнакомым драконом – серым, старым, покрытым морщинами троп и дорог, нагим… нет, голым. И безумно серым. Он дремлет, припорошенный прошлогодней листвой. Что будет, когда он проснётся? Я не хотел знать. Просто шёл, вжимая голову в плечи, когда меня нагнал крик:
- Димка! Старик!!!
Я обернулся. Кто может звать меня в этом тихом уголке старого парка? И наткнулся взглядом на маленькую взъерошенную фигурку, что сидела на жёрдочке изгороди вокруг игровой площадки. Сердце вдруг застучало жарко, гулко: "Моя". Да нет, не может быть!
- Димка… ты знаешь, кто это? Мы зовём её Призраком за манеру являться и исчезать.
Валька, старый "Олимпийский" приятель. Сколько нам было, когда мы виделись в последний раз? Пятнадцать лет… Теперь мы вдвое старше, у него лысина и брюшко.
- Знаю. И ты знаешь. Это моя…
- Да кто же "твоя"? – теребил Валька, а я стоял, дурак-дураком.
Да, кто же, моя? Я ведь даже имени её не знал… не знаю. Но Валька уже горячо втолковывал: "Дуем, старик, выручай", - тянул за руку, опять убеждал: "Димка, хотя бы в полножки, ты же фартовый". Отказаться не было сил. Я вышел на поле, и задохнулся от нахлынувших воспоминаний. Здесь я был счастлив. Был. Пока не поломался. Я видел, что Валька мне что-то кричит, но был словно закутанный в вату: сопротивляться бессмысленно. А потом Валька наподдал мяч, я охнул от боли, почти механически отдал пасс, побежал. Невольно игра захватила меня, как когда-то. В моей жизни снова была только площадка, мяч, противник, "свои" и ворота.
Свисток!
- Вот это я называю – класс! – Валька стукнул меня по спине. Его просто распирало от счастья. – Жду тебя через неделю на этом же месте! Отказ не принимается!
Повернулся, и словно исчез. Или это я до сих пор пьян от игры? Я медленно добрёл до скамейки, натянул куртку, глянул через плечо, и вдруг решительно потопал к девчонке. Она оказалась старше, чем я думал. Да что это я! Между нами два года разницы, конечно же, это давно не ("моя" – словно струна оборвалась внутри) малявка.
- Привет! Ты, наверное, меня уже не помнишь…
- Почему же, помню, - дёрнула плечом она. – Ты – Димка "кузнечик". Самый классный футболист на этой площадке. Ты и теперь здорово играешь, хотя старые раны дают о себе знать.
- А ты всё такой же тонкий знаток и ценитель футбола, – губы сами сложились в улыбку.
Право слово, это была честная улыбка, но она была похожа на гримасу – лицо отвыкло улыбаться. Я с тоской поглядел на девчонку: сейчас она испугается или…
- Эге, - присвистнула она с тревогой. – Кажется, с тобой случилось что-то серьёзнее коленки.
Тут уже я испугался – в который раз за несколько дней! – поспешно сглотнул, попытался спрятаться за дежурной улыбкой и безликим: "Я в полном порядке", - и опять не совладал с собой. А она молча смотрела, давая собраться с мыслями.
- Послушай, неловко получается, ты знаешь, кто я, а я не знаю, как тебя зовут.
Девчонка замялась, дёрнула плечом, склонила голову, - и стала ещё больше похожа на взъерошенного птенца.
- Почти все называют меня Мариной…
- А те, которые не "почти все", - спросил я, когда молчание затянулось.
- Их больше нет, - почти неслышно сказала девчонка и добавила после паузы: - Моё имя Рогнеда.
- Карповна, что ли?
- Роландовна.
- Вот так компот! Зато, наверняка в школе не дразнили.
- Не дразнили, - согласилась Рогнеда. – Только и по имени не называли.
- Ты шутишь? Разве можно придумать что-нибудь на эдакое сочетание?
- Еще как можно!
- Вот смотри. Имя раскладывается на Рог и Неда. Так меня и звали: Нед.
Она смотрела так, словно ждала, что я узнаю, откуда этот Нед, но я покачал головой.
- Нед Ленд, из Жюль Верна, - подсказала она.
- И ты была Недом?
- А ещё Морячком, Папаем, Мамаем, Батыем, Ханом, Сохатым, иногда даже Лосем… ну, всеми зверями лесными, но это – редко. А потом устаканилось Морячок – Марина.
Я улыбнулся:
- Ну что ж, приятно познакомиться Рогнеда Роландовна, она же – Марина, Папай, Мамай, Батый и иже с ними!
- И иже с нами,- подхватила девчонка, и мы рассмеялись.
 
5.
Рассвет застал Рогнеду за столом: третьи сутки сон сторонился её. Что с ней всё-таки происходит? События, цепляясь друг за другом, вертят её жизнью, как хотят. Звонок пацана, футбол, лопушастый болельщик, фотографии, тень собаки, которая теперь мерещится повсюду; сны, которые возвращают назад, в прошлое; детская привычка ходить на площадку смотреть, как играют "большие", что вспыхнула с новой силой и упрямо гнала Рогнеду на старое место. И вот теперь – Димка, взрослый мужчина. Хотя, она ведь тоже не девчонка. В который раз Рогнеда перебирает в уме их прогулку до поздней ночи, и невольно улыбается.
 
***
- Тогда девочек не брали на футбол. Я обошла все ДЮСШ, даже школьные секции, но везде получила отказ. Они чуть не плакали, видя, как я играю, но брать не рисковали. Конечно, дед со мной занимался, гонял до восемнадцатого пота, но мне хотелось большего. Тогда я стала ходить смотреть на чужие тренировки. Я выбрала вашу команду, и потом представляла, что играю с вами…
- Да уж, - усмехнулся Димка. – Я помню "избиение младенцев".
- Здорово мы тогда отыграли! Если бы не пришёл Яков Степаныч, мы бы им, наверно, ещё штуки три закатили, как думаешь?
- Ага! Или четыре!
Они смеются вместе, и этот смех связывает их незримой прочной нитью.
 
- Мой дед – Хрисандр Кузьмович, - сдержано произносит девчонка, глядя прямо на Якова Степановича.
Мальчишки пооткрывали рты: легендарный тренер – дед "сектора Д"?
- Но что мне с тобой делать?
Девочка вздохнула и пробубнила:
- Извините, я больше не буду… мешать тренировочному процессу.
Яков Степанович внимательно смотрел на Рогнеду. В этой девочке определённо был талант, чувствовался класс и стиль, она понимала футбол с полунамёка.
- Что, нигде не берут?
Она только кивнула.
- Я возьму.
- Но ведь…
- Ты разве не хочешь играть?
- Очень хочу!
Так играй,- улыбнулся Яков Степанович. – Только не с этими лоботрясами. Будешь ходить в среднюю группу: понедельник, среда, пятница.
 
- Я тогда была на седьмом небе от счастья.
- Но всё равно продолжала приходить на нашу тренировку.
- Только по субботам… мне нравилось смотреть, как ты играешь. Я видела, что для тебя это больше, чем увлечение – вся жизнь. Из тебя бы вышел классный игрок.
- Парни как-то прознали про этот твой разговор с тренером…
Димка смущённо умолк. Над ним стали подтрунивать, мол, "твоя" пришла. Сначала он ершился, но потом нашёлся с ответом:
- Вам просто завидно, что ваши девчонки ни бельмеса в футболе не соображают!
- А ещё она красивая, - вздохнул Валька, но тогда Димка равнодушно пожал плечами: девчонка как девчонка. Главное, в футбол играет – закачаешься!
 
- Прознали, и что? – спросила Рогнеда.
- Да так, пустяки, - ответил Димка, глядя на девушку. – Всю жизнь мечтал стать футболистом, вот сколько себя помню. Знаешь, я благодарен отцу, он вложил огонь в моё сердце. Пока была жива надежда, что я смогу восстановиться после травмы, я всё время торчал в кузне, а когда вынесли приговор, мне казалось, что я возненавидел её. Но потом… я вспомнил её голос, который слышал с раннего детства, и… теперь я кузнец, - с нечаянной гордостью произнёс Димка. Само его существо преобразилось, когда он заговорил об огне, о металле, о магии сопричастности: он словно творит только ему подвластное волшебство.
 
***
Сейчас Рогнеда ясно видела, они почти не говорили о настоящем. Только когда Димка довёл её до калитки, Рогнеда сказала:
- Полгода назад я переселилась в этот дом. Я люблю его тишину, его запах, скрипение половиц, гудение печки, голос ветра в трубе; люблю, когда ветки царапают оконные стёкла, словно просят впустить их погреться. Люблю пыльный чердак, когда щекочет в носу от солнечных лучей. Мне кажется, что он живой.
Рогнеда быстро глянула на Димку – засмеётся или нет? Даже не улыбнулся, кивнул серьёзно, с понимаем. И теперь Рогнеда не знала, что делать. Она уставилась в книгу, но видела Димку – нового, изменившегося. Он вырос, возмужал, окреп, стал шире в плечах. Только, похоже, разучился улыбаться, лишь иногда по его губам скользила застенчивая улыбка, как раньше, и у Рогнеды всё внутри замирало – как раньше. Что же ей делать? Сейчас она была бы рада внутреннему ехиде с его "Тётей Рогой", но где там!
 
***
- О чем она думает? - Тень поминутно дёргал Кузьмича.
- Да замолчишь ты, наконец, или нет? Я и себя-то не слышу из-за твоей трескотни!
Тень съёжился и словно побледнел, и Кузьмич услышал Рогнеду по-настоящему. Потеряшка думала о Кузнеце со всей силой и ясностью, на которую была способна. Он улыбнулся, и Рогнеда отозвалась на его улыбку. Замечательно!
Явился Федотыч.
- Всё, мой готов. Что твоя?
- Трое суток на ногах.
- А ты не переборщил?
Кузьмич покачал головой:
- В самый раз. Чуть меньше, она просто уснёт от усталости, а сейчас она станет видеть, чувствовать, реагировать и понимать чуточку иначе, - как мы.
- Это точно не опасно?
- Может быть опасно, когда человек сам - один. За ней будем приглядывать мы двое и твой парень. Так?
- Так, - нехотя буркнул Федотыч.
Не то, чтоб он не доверял Кузьмичу, просто сам был не в ладах с магией разума, и чувствовал себя слегка неуверенно.
- Пора начинать? – теперь уже Кузьмич спрашивал Тень.
- Не пора. Женька даже не проснулся.
- Ты уверен, что ему больше не надо рисовать собаку, чтобы ты появился?
- Мы всё проверили. Я могу приходить самостоятельно.
Домовые замолчали.
- Пора! – крикнул Тень, и выскочил во двор.
 
***
Рогнеда потянулась, разминая затекшие мышцы. Есть не хотелось, но она потопала в кухню, заварить себе чаю. Как хорошо, что неделю назад стала "вольным художником" и вырвалась за рамки офиса. Теперь не надо подстраиваться под сонный ритм коллег, сидеть в четырёх стенах "с девяти до шести", - можно работает в тиши и комфорте своего дома.
Рогнеда смаковала чай, и вдруг посреди двора ясно увидела тень собаки. Сомнений не было - это тень, что живёт сама по себе. И надо обязательно её выследить, чтобы наконец-то избавиться от наваждения!
Девушка выбежала за калитку, и покачнулась: в глазах потемнело, к ногам словно привязали две гири, а в голове завели метроном, - с каждым щелчком она слегка качалась то в одну, то в другую сторону. А тень собаки неспешно трусила вдоль забора, словно так изначально повелось, что тени могут разгуливать самостоятельно.
 
6.
Я видел сон, в котором мы с Рогнедой гуляли по парку, говорили, и не могли наговориться, как наяву несколько дней назад. Признаться, раньше я не верил, что так бывает. Я словно парил в невесомости и рухнул на землю: из кузницы докатился жалобный звон, - прыгнул в тапки, рванул дверь…
- Хорошо бегаешь, - одобрительно хмыкнул знакомый голос.
- Что тебе нужно?
- Чтобы ты понял меня.
- Но я…
- Нет, Димка, не понимаешь. Чтобы использовать нож, надо полное понимание, а ты… не до конца веришь себе, не до конца веришь мне, и слова искажаются, ты слышишь иначе, чем я говорю. Нужен толмач.
- Но где его взять? – угрюмо спросил я.
Невольная картина встала перед глазами: я рассказываю о голосе, который слышу только в кузнице, и меня увозят в тихое место в новенькой рубашке с длинными рукавами.
- Нет, - сказал голос.
Как я мог позабыть, что он понимает мои мысли и чувства? Наверное, потому что не совсем доверяю ему… и себе.
- Не волнуйся, мы нашли человека.
"Мы? Три ведьмы!.. Не ведьмы, но трое. Кто вы?"
- Ты не готов верить, значит, снова увидишь всё искажённым.
- Говори, что мне делать.
- Ровно в восемь утра ты должен стоять у ворот тринадцатой школы. Ты должен ждать: не думать, не рассуждать, просто смотреть на людей, как на реку. Когда появится человек, ты поймёшь – выхватишь его из потока раньше, чем успеешь сообразить. Повтори.
Я послушно повторил слово в слово, собеседник довольно хмыкнул.
- Вы придёте сюда, в кузницу, и ты расскажешь всё без утайки.
- Без утайки. Я понял.
- Тогда иди, Димка, и ничего не бойся.
Что-то до боли знакомое было в этом "иди и не бойся", что я замер, прислушиваясь к себе. Но нет, - накатило и ушло. Жаль.
 
 
 
***
Точно в срок я застыл изваянием у ворот школы, и приготовился ждать. Поток детей, родителей, учителей и прочих взрослых, спешащих по делам, омывал меня, не замечая, не видя человека на своём пути, а я покачивался, словно в волнах, пока не почувствовал, что в руках бьётся, вырывается человек.
- Рогнеда!
Её взгляд неотрывно следил за парнишкой, который слегка склонил голову и беседовал… с тенью собаки.
- Рогнеда, - выкрикнул я, и девушка затихла.
- Димка? Пусти, мне надо…
- Не надо, - твёрдо сказал я, кивая на паренька. – Это – потом.
- Ты видишь? – прошептала она и заплакала: - Димка… Я ведь…
- Тшшшшш….
Я обнял девушку за плечи, бросая взгляд по сторонам. Нас, правда, никто не видел. "Это часть магии… Магии".
 
***
Рогнеда больше не висела полубесчувственным грузом: за порогом кузницы она преобразилась, словно отдохнула и выспалась. Было зябко, я затеплил огонь, и девушка с улыбкой потянулась к нему, как к старому другу.
- Чаю? – спросил я, не зная, с чего начать.
- Нет, - сказал голос.
- Нет, - сказала Рогнеда. – Ведь всё это не просто так. Чай подождёт.
- Подождёт-подождёт, - откликнулся голос. – Когда надо будет, я сам заварю для неё чай.
- Я не знаю, где начало этой истории, не знаю, чего именно начать.
- Ты видел тень собаки. Начни с неё. Это важно для меня.
- Я видел тень собаки, - согласился я. – И мальчишку. Белобрысый, лопоухий, одежда с чужого плеча. Он разговаривал с тенью. И этого никто не видел.
Слова полились сами собой. Рогнеда внимательно слушала, прихлёбывая чай из старой глиняной кружки. Точно такая же стояла возле меня, но я не прикоснулся к ней, пока не закончил, потом выпил залпом, не чувствуя вкуса.
- Это ведь не ты сделал чай? – спросила Рогнеда, и я невольно засмеялся. – Ты, правда, всё рассказал?
Смех оборвался, в горле запершило от запаха горящей резины.
- Не всё, - деревянно сказал я. – Только я не думал… Это действительно необходимо?
- Да, Димка, - сказал голос.
Тогда я рассказал про аварию. Залпом, как недавно пил чай, не отрывая взгляда от пола, и почувствовал, как меня берут за руку.
- Мой дед был разведчик. Не как Штирлиц, а как те, что приводили "языка". Он был футболистом и детским тренером. У него всегда была крепкая рука и отменная реакция. А ещё чутьё. Я много думала и поняла, что дед начал двигаться до того, как все закричали, как заметили опасность. Он был щёголь, мой дед, и трость носил добротную, крепкую, тяжёлую, никакого обмана – дерево и металл. "Чтобы хулиганы старичков не обижали", - бывало, подшучивал он. Дед успел выбить стекло, я вылетела из маршрутки. Я видела человека, что выполз на дорогу, но потом всё заволокло чёрным дымом. Я думала, что ошиблась, что мне показалось, но это был ты.
Потом мы снова пили чай, который ни один из нас не заваривал, и молчали, прижавшись друг к другу. Я ни о чём не думал, мне было хорошо и спокойно, как не было уже целую вечность.
- Димка, нам, кажется, пора.
- Куда?
- К тому мальчику.
- Ты так думаешь?
- Я это знаю… Я говорила тебе, что не спала три дня. Дома со мной всё было в порядке, но стоило выйти на улицу, и я… ощутила все трое суток без сна. Но теперь я точно знаю, надо идти…
- Не так быстро, - сказал голос. – У вас есть несколько минут.
- Да? – спросила Рогнеда, а я уставился на неё.
- Ты слышишь?
- Да.
- Замечательно, - сказал голос. – Димка, вне кузницы ты не сможешь слышать меня, поэтому я дам тебе это, и только попробуй потерять! – на верстаке появился осколок булыжника, похожий на каплю. – Как возьмешь в руку и сосредоточишься, сможешь не только увидеть меня, но узнать мои мысли и чувства. Меня зовут Тихон Федотыч, запомнил?
- Запомнил, Тихон Федотыч.
- А я?
- А ты, девочка, сейчас почти одна из нас, правда, ненадолго, - тебе не нужны костыли, только опора. Этот юноша подойдёт, - Федотыч хихикнул, потирая руки. – Теперь можете идти.
И мы пошли. Я опасался, что Рогнеда вернётся к полу сомнамбулическому состоянию, в котором была возле школы, едва мы выйдем на улицу, но ничуть не бывало: она двигалась с уверенностью ищейки, взявшей след.
 
Феникс
Женька не смог бы точно сказать, сколько дней прошло с того памятного матча: всё время он жил, словно в сказке, которая длилась, длилась и никак не заканчивалась.
Колька раньше не обращал на "мелкого" внимания, а сейчас нет-нет, да подмигнёт или дружески ткнет локтем в бок. Вчера вообще мир перевернулся с ног на голову: Женька "завис" над задачкой по математике, и Колька, сидевший рядом со своими учебниками, молча заглянул в условие, взял карандаш и тут же, на полях, написал решение. "Стереть не забудь, а то заругают", - буркнул в ответ на Женькин ойк.
А ещё его собака теперь могла появляться, даже если Женька не рисовал, а только думал о ней. Это радовало, и одновременно немножко огорчало – теперь друг постоянно запаздывал.
- Прости, я какое-то время не смогу приходить сразу, - услышал однажды Женька. – Не обижайся, я не ухожу от тебя и никогда не уйду. Просто так надо… Понимаешь?
Женька засопел, но сумел запихнуть выступившие слезы обратно, и кивнул.
- Все будет хорошо. Не переживай, и не бойся. Иногда всем становится страшно, но все равно нужно продолжать идти…
Собака замолчала и растворилась. Женька еще какое-то время молча сидел, обхватив руками коленки, а потом его мысли снова свернули на матч. Там ведь ещё была тетя-фотограф… впрочем, какая она тетя! Взрослые не умеют с таким азартом следить за игрой, а потом запросто шутить с мальчишками и тренером. Радость от победы подпортил отец. Он хмурился, мальчишки буквально слышали мысли отца: "Сын забил два гола, и ни единой карточки! Надо срочно звонить тренеру и - о боже! – просить!"
Разговор получился немного нервным – радикулит давал о себе знать, отцу тяжело было стоять, а Яков Степаныч говорил неспеша. В конце концов, договорились, что тренер свяжется с Рогнедой (или как ее там?), и она занесет фото Сапожкиным.
- И пускай приходит в обед. Нет, на выходных дети… дышат воздухом на даче… А почему нельзя сразу?.. Ну ладно-ладно, пускай приходит, как сможет. Но чтоб в обед: дети придут со школы, и дома точно кто-то будет. И пускай о-бя-за-тельно сначала позвонит, а то мало ли что…
Потом отец ещё долго бурчал, мол, надо бы получить фото из рук в руки, и еще раз обстоятельно объяснить, кто есть Николай Сапожкин, но всё же не она, - огород будет кормить их всю осень, зиму и весну в придачу. А девчонке можно потом позвонить. Как бы с благодарностью.
Женька встряхнулся: куда его занесло! Лучше думать о хорошем. Эх, увидеть бы еще раз эту… тетю-девчонку. Женьке почему-то казалось, что если б они увиделись снова и даже сумели заговорить, случилось бы какое-нибудь ма-а-ахонькое, но чудо. А ведь может такое быть, что чудеса уже происходят. Взять хотя бы Кольку. И еще – сны.
 
***
Мальчишка редко запоминал сны – обычно они были бесформенными и скомканными, как его пыльное одеяло. Теперь же приходили яркие - живые, и Женька помнил каждую минутку своего сновиденья. Обычно ему снилась огромная река…
 
Раннее утро. Женька шел босиком, загребая ногами желтоватый песок. Солнце только-только поднялось, но обычной прохлады мальчик не чувствовал. У воды стоял огромный камень: одна сторона плоская, будто кто-то специально шлифовал ее тысячу лет, на верхушке сидела птица. Она, казалось, кого-то ждала. Женька приблизился и провел рукой по гладкой стороне камня. Птица издала смешной крякающий звук, будто позвала мальчугана. Женька поднял голову. Теперь птица держала в клюве перо, мол, бери. Мальчик подставил ладошки, и птица опустила свою ношу. Перо оказалось на удивление тяжелым.
- Рисуй, Жень!
Кто это сказал? Может, птица?
- Рисуй, Жень!
- Что рисовать?
- То, что давно хотел отдать. Просто рисуй.
И Женька начал рисовать. Он водил пером по камню, и на нем оставались следы – просто линии и загогулины, которые сплетались причудливым образом, и, в конце концов, стали похожи на чугунные парковые оградки. Птица внимательно следила за мальчиком, а когда он закончил, тяжело взмахнула крыльями, - исчезла.
 
Следующей ночью он снова рисовал на камне. Теперь в линиях и кружочках угадывались силуэты людей, птицы, цветы… Женька отчетливо помнил, как птица села ему на плечо и потерлась о макушку. Это ощущение, это птичье тепло не оставляло Женьку до вечера. Ему очень хотелось рассказать о своих снах собаке, но друг появлялся совсем на чуть-чуть, заглядывал Женьке в глаза и говорил: "Погоди, малыш, уже совсем скоро…"
Снова и снова Женька во сне водил пером по камню – рисовал. Огромный город развернулся на гладкой поверхности, со своими жителями, дворниками и мостами, что пронизывали город, словно лучи, соединяли… Женьку с этим городом? Нет, мальчик точно знал: его там не было, во всём преогромнейшем городе не было Женьки… и Кольки.
 
Женька снова шел босиком по желтому песку. Камень, птица, нарисованный город, который, кажется, отбрасывает на песок настоящую тень… Его собака, а рядом еще двое… людей?
- Ты пришел! – Женька радостно бросился к другу, но птица призывно кракнула.
Женька снова взял перо. Сам не ожидая, он нарисовал большой цветок, с огромными острыми лепестками. Прорисовал жилки на лепестках, а в сердцевине зачем-то нарисовал замочную скважину. Цветок был без стебля, сам по себе. Чашечка, державшая цветок, похоже, была сплошь из наспех завязанных узлов.
У Женьки дрожали руки, и щипало в глазах. Птица села на его плечо и ткнула клювом в цветок. Потом взмахнула крыльями и поднялась в воздух. Женька четко услышал: "Пора!"
- Пора… - глухо повторили за его спиной собака и те двое…
 
- Жень, Женька, ты чего? – Колька сидел на корточках рядом с кроватью и тряс брата за плечо. – Приснилось что? Ты не реви, все в порядке. Переверни подушку и спи дальше. Оно больше не приснится. – Колька зашлепал к своей кровати.
Уснуть Женька так и не смог. Ворочался с боку на бок, нетерпеливо поглядывая за окно – скоро ли рассвет. Когда в комнате родителей затрещал будильник, он вскочил и пошлепал умываться.
- Что тебя так рано черти подняли? – недовольно буркнула мать, увидев сына, ожесточенно орудовавшего зубной щеткой.
Как только дверь за ней закрылась, над ванной обозначилась тень.
- Ты молодец. Я сегодня с тобой. Нам есть, о чем поговорить, верно?
 
***
Дверь парадного гулко хлопнула, выпуская Женьку во двор. Мальчик взахлеб рассказывал о снах и Кольке, а собака трусила рядом и внимательно слушала. Женька не замечал, что тень то и дело поворачивала голову, будто высматривала кого-то, - он болтал и болтал. Вот уже школа, надо еще успеть рассказать о последнем сне, как вдруг среди общего шума и гама услышал:
- Рогнеда!
Он обернулся на голос и увидел… ту самую девчонку-фотографа.
 
***
Женька сидел в прихожей на тумбочке, болтал ногами, никак не мог снять, наконец, ботинки. У него было ощущение, что должно произойти что такое… такое, от чего щекотало внутри, а страх смешивался с любопытством.
- Малый, идешь или нет? – Лида уже разливала суп по тарелкам. – Третий раз звать не буду!
И тут в дверь позвонили.
- Я открою! – Женька подскочил с тумбочки и повернул замок.
Пару секунд они стояли молча – Женька оторопело разглядывал Рогнеду и Димку, Рогнеда не знала, с чего начинать, а Димка неуверенно переминался с ноги на ногу.
- Ой, здрасьте, вы же Рогнеда Роландовна, да? – Колька вынырнул из комнаты как раз кстати. – Папа говорил, вы фотки принесете.
- Да… здравствуй. Держи. – Рогнеда протянула конверт.
Женька растеряно хлопал глазами, и вдруг увидел у ног девушки свою собаку.
"Они всё знают. Они видят меня, как и ты. Не бойся – это друзья", - собака чуть заметно шевельнула хвостом.
- Увести из дома, - пробормотала Рогнеда и неосознанно щелкнула пальцами.
Тут же послышалось резкое:
- Женька, не разулся еще?
Лида вышла в коридор с авоськой и деньгами, на ходу бросив гостям "здрасьте".
- Пока ты копался, на тебя хлеба не досталось, так что сам и купишь. Возьмёшь как обычно. И смотри, сдачу не растеряй! И чтоб не смел собак подкармливать.
Лида деловито хмурилась, а у Рогнеды, Женьки и Димки в груди запрыгали солнечные зайчики. Получилось!
 
***
Кузьмич и Федотыч напряженно следили за "своими", даже бисеринки пота выступили на морщинистых лицах. Время, пространство и реальность становились всё тоньше, прозрачней и призрачней.
 
***
- Мы пришли, - сказала Рогнеда, – теперь твой черёд, Женька.
- Мой что? – струхнул мальчик.
- Камень, - подсказала тень. - Помнишь, где он был?
- Конечно! Но мы ведь… Ой…
Они подошли к заброшенному дому "с привидениями". Только, что бы не болтали старшие мальчишки, Женька точно знал – этот дом живой. Он только притворяется обычной старой – безобидной - развалиной.
- Не бойся, - сказала Рогнеда.
Покосившуюся дверь словно залили расплавленным золотом, и Женька изумлённо открыл рот:
- Красиво.
Рогнеда покачнулась, крепче вцепилась в Димкину руку, прикрыла глаза и скомандовала:
- Толкай!
Мальчик толкнул. За порогом раскинулся жёлтый песок, полоска воды голубела невдалеке. Тени разлеглись перед Женькой, Рогнедой и Димкой, словно солнце пряталось за спинами. Собака исчезла. Но ведь её и не было в Женькиных снах, только один раз… Мальчик слегка покачнулся и сделал первый шаг. Пока добрались до нужного места, над рекой затеплились сумерки. Скоро стемнеет. Может быть, даже дождик пойдёт – вот, сколько туч. Далеко, правда, но всё же…
- Димка, для чего нужен нож? Скажи мне точно, слово в слово.
Он крепче сжал осколок, зашевелил губами. Федотыч болезненно сморщился от укола Димкиного недоверия, но вдруг вспомнил "я буду первый Соколов" и улыбнулся, расправляя плечи. Что за парень! Орёл! Димка резко вздохнул и расплылся в безмятежной улыбке:
- Он способен пронзить самый крепкий, неподатливый материал, например, сердце, что окаменело от горя. Или то, чему нет названия, главное, подобрать нужное слово, и тогда… - Димка растерянно замолчал: - Это всё. Боже, как я мог так ошибаться, когда думал…
- Димка, - окликнул Федотыч. – Не сейчас. Ты – первый Соколов, помнишь? Ты нужен Рогнеде. И Женьке.
- Нужен, Тихон Федотыч?..
На мгновение в глазах потемнело, земля кувыркнулась под ногами – словно падаешь во сне и просыпаешься: Димка почувствовал своего домового…
- Да, нужен! – ликующе крикнул мужчина, и свет хлынул в него, сметая неуверенность, неверие в себя, заполняя Димку целиком, без остатка.
Женька не слушал о чём говорили большие, он шёл вперёд, не оглядываясь. Ага, камень на месте. По обе стороны стоят две тени – как во сне. Густые, плотные. Их даже можно потрогать. И тень собаки. Она росла, ширилась, менялась, пока не стала похожей на те две. Только Женьке это было не интересно. Он смотрел на серый город, что возникал в переплетении линий. Люди, мосты… Мосты сливались с лепестками цветка, и если присмотреться, замочная скважина в сердцевине чётко накладывалась на дверь кособокого домика гулкого города.
- Что это? – спросила Рогнеда.
- Пустота, - сказал Женька и даже не удивился. Вот что это такое. Он знал, всегда знал, но долго не мог подобрать ему имя.
Тени стояли плечом к плечу, подняв руки над камнем. Они почти касались Димки и Рогнеды.
- Нож! – резко сказала девушка. – Женька, бери!
- Но я…
- Ты знаешь, что надо делать, - произнесла Рогнеда.
- Я знаю, что делать, - чужим далёким голосом ответствовал Женька, принимая из рук Рогнеды ножик. Деревянная рукоятка была тёплой на ощупь, кисточка пощекотала руку, а лезвие засверкало, как будто на солнце, стоило Женьке вынуть ножик из ножен.
 
***
Песок был холодным, камень - неживым. Женька вплотную подошёл к нарисованному цветку, и нож в его руках начал меняться.
- Я знаю, кто ты, - сказал Женька цветку. – Ты – пустота.
Замочная скважина полыхнула огнём, но мальчик даже не моргнул, спокойно вставил ключ в замок и повернул. Раздался звук, словно самая большая в мире собака разгрызла огромную кость. Жилки на лепестках запульсировали, будто внутри камня забилось сердце. С каждым ударом цветок становился больше, объёмнее, ярче. Мосты города сходились и расходились, кособокий домишко, в котором торчал ножик-ключ полыхал, как будто огромное яркое солнце впихнули в крохотную серединку цветка.
Был ещё один звук, который Женька сперва не заметил, тихий, вкрадчивый, словно песок шуршал на ветру, но потом уже не песок – лавина камней неслась по горному склону. Мальчик попятился в ужасе, и вдруг увидел: это развязывались узлы, что держали цветок.
"Что же я натворил!" – была первая мысль, а за ней – мучительная тишина. Женька чувствовал, что сейчас закричит, только ниоткуда появился тёплый мягкий свет. Это было похоже… когда птица… Женька оглянулся. Рогнеда с Димкой стояли рядом, положив руки ему на плечи.
- Пора, - сказали тени, и последний узел развязался. Цветок выплыл из камня, обретая вес и объём.
- Пустота, - прошептал Женька. – Ты – пустота.
На цветке раскинул ручищи-мосты старый город, на его улицах можно было различить людей, спешащих по делам; нежились собаки, лениво клацая зубами на надоедливых мух; дети гоняли мячи во дворах, играли в разбойников и войнушку. Цветок словно говорил: "Какая же я пустота?" - нацеливал в Женьку острые лепестки.
- Ты – пустота! – крикнул Женька, выхватил из сердцевины ключ-ножик, и зажал уши от невыносимого визга. – Пустота, - прошептал он, и ключ перестал быть ключом.
Теперь у Женьки есть волшебный нож. А ещё Тень, Колька и два друга, которые всё-превсё знают.
- Не боюсь!
- Говори, что ты хочешь? – спросила одна из теней около камня - его это Тень или чужие? – и Женька на секунду зажмурился. Вот бы он жил у Рогнеды и Димки, - он и Колька! - а его друг-тень стал настоящим и приходил в гости.
Цветок медленно закрывался, мерно покачиваясь в воздухе. Женька, как зачарованный следил, как смыкаются лепестки, и вдруг подскочил – так нельзя! Если Пустота проглотит этот город, что будет с горожанами? Мальчишка тоненько завыл, не слыша звука: острые, хищные лепестки практически сомкнулись. Если он сунется, чего доброго, оторвут руку! Но ведь…
- Так нельзя! – тоненько выкрикнул Женька, подпрыгивая, вонзил нож в сердце цветка.
Это было похоже на взрыв и метель одновременно. Женька стоял, боясь посмотреть, что стало с рукой, и силился не заплакать, когда на плечо села птица, потерлась головой о щёку мальчика и разрушила тишину чистой хрустальной нотой.
 
***
И грянул гром.
И что-то большое, яркое, взмыло в небеса.
И золотые звёздочки заснежили Женьку.
И он всё-таки заплакал.
 
***
Женька не хотел просыпаться. Надо же, какой сон, как будто всё было на самом деле – цветок, птица, тень собаки, что превратилась в домового, два других домовых, что хором вещали: "Да будет так", - и гром! Ох, какой это был гром, целый громище! Женьке ненадолго показалось, что этот гром расколол всю прежнюю жизнь. Даже мелькнуло перед глазами: его и Кольку забирают из детдома, дома встречают старшая сестра Рогнеда ("Ты только глянь, как здорово футболяет!" – кричит Колька) и дедушка Хрисандр. Теперь Женькина жизнь полна смеха и разномастных собак, которых он кормит и лечит. А в дедовом доме живёт домовой…
Мальчик зевнул, потянулся, заскрипела кровать. Рядом завозился, просыпаясь, Колька.
- Ого! Где это мы?
Женька открыл глаза, увидел большую солнечную комнату и заявил тоном знатока:
- Это такой сон.
- Сон?
- Конечно. Вот бы никогда не кончался, ага?
- Ага… Чуешь, чем пахнет?
- Чую. А что это?
- Это пирог с яблоками. Если его полить сливками - такая вкуснятина… На сборах пробовал, - пояснил Колька, смутившись.
- Так давай скорей, пока не проснулись!
Мальчишки выскочили из постелей и помчались на запах. В просторной светлой кухне на столе, накрытом белой скатертью стоял большой пирог.
- Проснулись? Живо умываться и за стол!
Мальчишки подпрыгнули от неожиданности и словно прилипли друг к другу.
- Рогнеда Роландовна, - протянул Колька, лихорадочно соображая, что происходит, и что им за это будет. Отец точно всыплет по первое число, и мать будет пилить недели две. Только бы футбол не запретили…
- Опять кошмары снились, да, горюшко моё луковое?
Колька нерешительно посмотрел на брата, но Женька улыбался во весь рот и не сводил сияющих глаз с девушки.
"Это взаправду".
- Конечно, - ответил знакомый хрипловатый голос. – Я же тебе обещал.
"И ты больше не тень. И не собака".
- Ура!!! – завопил Женька, с разгону врезаясь в Рогнеду, прижимаясь к ней, как никогда в жизни ни к кому не прижимался. – Колька, ты что, в самделе ещё не проснулся? Мы тут живём уже почти сто лет! Ну, не сто, но лет пять, да?
- Да.
- А вчера? – продолжал хмуриться Колька.
- Что вчера.
- Ну, тоже было пять лет?
- Нет, вчера было четыре года и триста шестьдесят четыре дня! – сказал Димка, входя в кухню. – А вот сегодня – пять лет. И это надо отпраздновать!
Смутные воспоминания, обжигающие страхом и стыдом ("надо пояснить, кто есть Николай Сапожкин! Они без него, как без ног"), что теснились в Колькиной голове, померкли, поблекли, и растворились, словно плохой сон. Ну, правда ведь, они живут здесь уже практически вечность! Пять лет! Колька бросил быстрый взгляд в сторону: как жаль, что мама Наташа, папа Роланд и дед разбились в той аварии. Зато у них теперь есть Димка!
Колька издал клич похлеще брата и обнял Рогнеду с Женькой, чувствуя, как Димка подошёл и обнял их всех. Они не заметили, как на столе появились четыре старенькие глиняные чашки с чаем из отборных солнечных лучей и детского смеха.