Смотритель маяка

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3874
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

В этом городе всегда было слишком много насилия, слишком много убийств.

На них обращали внимание разве что местные жители и колонки новостей. Больше газетные заголовки, чем люди, если честно. Это если брать времена, когда печатные монстры уже начали изрыгать на улицы своё мнение о вчерашнем дне. Правдивое или нет.

Тех, кто набирал тексты для утренней газеты, интересовал оклад и крепкая чашка кофе. Убийства, превращённые в буквы, – всего лишь чернила, из них не сочится кровь. Если никто из твоих близких не пострадал, некролог или громкая статья о зверствах – для кого-то работа, для кого-то фантастическое чтиво, кому-то повод хоть как-то простимулировать своё истлевшее сострадание, а кому-то клочок бумаги, в который заворачивают обеденные бутерброды.

Город был небольшим, но настолько древним, что рваные контуры его территории обозначились задолго до времён семяизвержений Калигулы в своих бесчисленных любовниц и любовников. К Древнему Риму он, впрочем, отношения не имел.

Он просто был. Может, всегда; может, значительно меньше в хронометраже.

И там убивали. Довольно часто, если кому-то взбрело бы в голову сравнить с другими городами. Статистика перемен.

Никому не взбредало.

Сюда не тянуло туристов. Со временем перестало – и завоевателей. Кому надобно завоёвывать кусок дерьма на окраине бесплодной земли? А имеющийся людской замес бродил и существовал, питаемый мутной струйкой втекающих в город тёмных личностей, бегущих от жён, закона и неоплаченных счетов.

А смерти… главное ведь не ты, правда, коль ещё думаешь об этом?

 

***

 

Себай дёрнулся во сне и застонал.

Он скользнул к прошлому и исчез в нём, словно сбитый струёй воды комочек зубной пасты – в стоке. Он чувствовал темноту и узость, когда падал; а, может, взлетал. То, что осталось вокруг его вырванной из плетёнки мышц и костей души, не имело границ – тьма высосала все оттенки и ориентиры. Только укутывающая спираль влажного воздуха. Капли, липнувшие к его лицу, возможно, были красными.

Сон проглотил его окончательно; но прошлое, внезапно окружившее цилиндром из витражных стёкол, сквозь которые рванул свет, прогнавший тьму, принадлежало не Себаю. Чужое прошлое. Картинки на стекле, вонзающиеся в мозг булавками вспышек.

Сражения, драконы, клинки и бьющее в борт море. Заговоры раскрывались, молнии расщепляли облака, добро взбиралось на пьедестал. Герои побеждали злодеев и мочились на кучи золота. Священники брели по воде. Демоны жались по углам, победители сношали принцесс.

В калейдоскопе образов – несмотря на чудовищную смесь пошлости, радости победы, справедливости, идиотизма, святости и ощущения притаившегося зла – таилось нечто, что призывало… к действию. Способному перевернуть твой обычный мир, выходящему за будничные границы.

Себай проснулся – вынырнул.

В первые мгновения он хотел швырнуть в стену механические часы, встроенные в стеклянную призму… просто чтобы увидеть водопад из брызг, чтобы сломать – преобразить. Он бы так и поступил, но часов не было. Их он продал два дня назад, когда обнаружил, что урчание желудка может заглушить шум работающего мотоцикла.

Когда теряешь работу, а Стыд мылит петлю при мыслях о попрошайничестве – первым делом распродаёшь свой скудный скарб. В этом городе надо что-то жевать и глотать, если не желаешь сам быть съеденным Костлявой. Впрочем, как в любом другом закутке мира.

– Какая разница, – сказал кто-то, будто сам себе. – Этот или другой. Ещё один не помешает.

В комнатушке Себая никого не могло быть. Второму неудачнику или неудачнице, коих занесло бы сюда на ночь, пришлось бы спать стоя или на Себае. Он засыпал один…

– Чен? – на всякий случай позвал мужчина, хотя видел, что дверь заперта.

Чен, дворовой мальчишка, который иногда выполнял поручения Себая и приносил свежие сплетни, не отозвался. Зато ответил всё тот же усталый голос, стекающий со стены напротив кровати.

– Зови меня Благодетель. И давай сразу проскочим эту фазу знакомства, как и последующие. Тебе нужна помощь, цель, деяние. Я даю – ты берёшь.

– Что даёшь? – спросил Себай. Его заворожило слово «помощь». Он нуждался в ней, как никогда. И к чёрту осторожность и галлюциногенность происходящего. Ради былой стабильности… просто безбедности… зачем врать? –  он подумывал и над грабежом или другим незаконным приработком.

– Направление. Подсказки.

– Я не понимаю. Что мне с них?

– Власть.

Власть – вечный синоним богатства. Если только это не власть над дождевыми червями.

– Если этого мало, ещё и Возвышенность, – присовокупил голос.

– Возвышенность?

– Победа над Злом. Катехизис просветлённой справедливости, что-то в этом духе. Если тебе приемлема такая градация.

Себай начал совсем запутываться. Зато он отметил источник голоса – стена: рисунок обоев (тонкие штришки узора) двигался, создавая некое подобие говорящего рта. Он подумал: сон не закончился, хотя и знал, что это не так.

– Убей Тушумаха, – сказали дрожащие завиточки и ломаные рисунка. – Убей Смотрителя.

А вот с этим – в задницу, подумал Себай. На убийство он не подпишется, даже если ему предлагает работёнку стена со старой кожей из потемневшей бумаги и застывшей лимфой клея. В этом городе хватает крови: на свалке на прошлой недели нашли две головы, причём на одной следы зубов другой. Их отпилили ржавой пилой. А все действия полиции – мысль о введении комендантского часа.

  Он считал себя человеком, неспособным лишить жизни другого, пускай речь и шла бы о самообороне. Скорей из-за трусости, чем нравственности.

– Иди к маяку!

Себай расслабился, даже позволил себе усмешку.

– Это такая штука, что ютится на огрызках скал и подмигивает кораблям?

Всё было настолько нелепо, что могло принадлежать лишь его воспалённому воображению. Смотритель, маяк, победа над злом. Он мирно галлюцинирует, разговаривая со стеной.

– Я бы не прочь посмотреть на море, – сказал он и рассмеялся.

Всегда приятно побеседовать с хорошим человеком, а если он – ты сам, что с того?

Снотворное, что он изъял (скажем так, не желая тревожить) из комода хозяйки этой дыры, что трудно назвать даже Ночлежкой, видимо, оказалось не так безобидно. Просрочено или что-то ещё. А может, и вовсе другой препарат.

– Над чем ты смеёшься? – спросил Благодетель.

– Над тобой. Над собой. Над миражами.

– Я не мираж.

– Ага.

Себай сел на край кровать, колени упёрлись в ржавую батарею. Странно, но чувствовал он себя нормально – голодным, но не разбитым наркотиками, без химической затуманенности мозга.

На подоконнике, словно спутник, над куском сыра кружила муха.

Рот на стене изогнулся в пародии на оскал.

– Море людских жизней. Он возвышается над ним.

– Что?

– Убей Тушумаха, – сказал Благодетель. Он сам?

– Хорошо-хорошо! – крикнул Себай. – Только заткнись!

– Иди к маяку. Ты увидишь.

– Чёрт, – мужчина сдавил ладонями виски. Эти бредовидения и голос начинали раздражать.

Он отвернулся от подвижного рисунка на обоях и попытался прогнать мнимое присутствие.

Что-то закопошилось у него в голове. Настойчиво, грубо. А потом ледяные струны пронзили мозг, сразу исчезли, и он почувствовал, что подает. Не его тело, а его сознание, душа… как ни назови. Куда-то внутрь себя, потеснённая из оперативного простора, размягчённая и слабовольная.

Он почувствовал настоящий ужас. Кто-то принимал контроль над его телом, отведя ему роль пассивного наблюдателя.

Его тело рывком встало и направилось к двери.

 

***

 

Тушумах вёл очередную куклу, проклиная себя за бредовое цацканье, которым он хотел заманить мужчину к себе. Это что за псевдобиблейская мотивация: убей Тушумаха? Иди к маяку? Получи власть? Колдун осознал, насколько глупо звучали его призывы для непосвящённого, и рассмеялся: и с недавнего диалога, когда созданная им иллюзия вещала со стены, и со слова «непосвящённые» – как будто были другие?

Он усилил ментальный захват и направил ноги Себая в нужном направлении. Убогость одной улочки сменялась ещё худшей репродукцией запущенности другой.

Тушумах подошёл к окну и глянул на застывшие гребни мусора, раскинувшиеся вокруг маяка. Четыре фигуры уже ждали под забором. Он держал их несильно – накопленная энергия источалась, а управление столькими пешками требует большой отдачи. Силы таяли, а питаться значило потерять контроль. Поэтому Смотритель маяка просто погрузил четверых мужчин в полусон, тонкими щупальцами мысли поглаживая их сознания, и почти всё внимание переключил на Себая. Он толкал мужчину к свалке.

Именно из-за большой потери сил, он и попытался завлечь его словами, после того как насытил снами о героях и чудесах. Создавать иллюзии намного легче, чем подавлять волю, кукловодить. Не помогло. Он так устал от бытия, что даже долгий ликбез перед смертью, которую он решил подарить сам себе, навевал ему удушливую скуку.

Возможно, хватило бы и четырёх человек. Или трёх. А, может, один? Нет, страх перед маяком сломил бы его. А открыть всему городу его истинный центр не позволили бы древние защитные силы.

Необходим – спектакль. Последнее представление, способное зажечь ярость хоть в одном из сердец. Способное подарить Тушумаху покой.

Смотритель маяка довёл человека до территории свалки, кинул тряпичное тело через забор и подвёл к остальным. Прежде чем отпустить людей на откуп собственных никчемных мыслей, он покопался в их черепах и чёрной радугой выжег некоторые связи, раскупорил кое-какие каналы, потрепал нервные окончания. Убрал защитные фильтры, даровал вне-зрение.

И стал ждать.

 

***

 

Себай почувствовал, как чужое вторжение исчезло, и обнаружил себя на городской свалке. По лицу текли слёзы, конечности ныли от запредельного бега, от падения с забора. Проволока распорола рукав куртки, в порезе блестела кровью и сукровицей неглубокая рана.

Рядом с ним стояли ещё трое, нет, четверо, и постепенно пробуждались бормотанием и медлительными движениями – словно после многовековой спячки.

Кто-то привёл их сюда. Всех.

Себай узнал мальчишку – Чена. Тот вертел головой и, казалось, вот-вот закричит. Мальчик увидел его и подавил крик. Знакомое лицо немного успокоило.

– Зачем мы здесь?

Себай не знал, что ответить.

– Это колдовство, – сказал высокий негр.

Татуировка на его предплечье говорила одно: банда «Внутри кристалла». Странное название, странная репутация, но, конечно, вполне понятные наркотики – валюта кварталов, где с домов квартир сорваны номера, а собаки больше относятся к кулинарии.

Стоящий рядом бородач, некая помесь спившегося греческого бога и строителя-высотника, что-то пытался сказать о гипнозе, но его вырвало на ботинки второго чернокожего, широкоплечего, стройного, с глянцевой привлекательностью. На красавце идеально сидел серый костюм, и внешний вид кричал о кабинете и личной секретарше, но Себай не поставил бы и доллара на то, что на предплечье под бархатной серой тканью не красуется эмблема «Внутри кристалла». Или другой группировки.

– Вы это сделали? Вы? – ожил бородач.

– Я валю отсюда, – высокий негр даже не удостоил его взглядом.

Но почему-то не сдвинулся с места.

Мир взорвался, но не зрительно, а на обонятельном уровне. В него влили…

…запах. Себай попытался его идентифицировать. Так пах клей на почтовых марках или сами марки. Маленькие бумажные прямоугольники, которыми он забивал альбомы и конверты, а после сжёг – ища в этом символику распада, отказа от детства, от прошлого. Тысяча марок так и не увидели свет, не вдохнули пыль почтовых ящиков в ожидании манящих путешествий.

Что чувствовали другие? Что угодно, но не этот тёплый аромат клея и бумаги – не его запах. Свои…

Именно запах убедил его в реальности, пусть и дикой. В его сокровенной обнажённости перед неведомой силой.

А потом всё исчезло, и пришло зрение.

Перед ними раскинулись курганы из мятых пивных банок, использованных прокладок, гнутого железа, осколков стекла, гниющей еды, одежды, пластмассы, бумаги...

Даже сетчатое ограждение за их спиной казалось частью мусора, приваленное тут и там чёрными мешками с отходами, грязным тряпьём и мешаниной песка и жестяных трупиков – мусорный бруствер.

Себай поднял глаза – что-то заставило его сделать это, притянуло необходимостью лицезреть, – и перестал дышать.

В центре свалки возвышалось строение. И не оставалось сомнений – оно стояло здесь очень и очень давно, как выступающий фрагмент оси мироздания.

Это была ступенчатая пирамида из чёрного камня, чернота являла собой мрачность и непроницаемость нагара, жирного слоя копоти. Каждый блок представлял собой вытянутый вверх параллелепипед с забранными решётками вертикальными отверстиями, смотрящими на восток, кроме последнего – там багровым холодным светом исходила каждая сторона, а стены заменяли колонны. Бьющий между раскрытыми створками свет словно закидывал на километры призрачные растяжки, чтобы удержать башню в вертикальном положении.

Перед Себаем среди гор мусора вырос маяк. Проявился.

Как могли люди раньше не замечать эту мрачную башню?

– Боже, – сказал Серый Костюм.

– Замок, – с испугом восхитился Чен.

– Маяк, – поправил бородач.

Узкие двери над тремя ступенями открылись.

Внутри помещения их ждал Тушумах.

Все пятеро двинулись к пирамиде. Не могли не пойти, несмотря на свербящее ощущение опасности и сжимающийся желудок.

Когда открываются двери в магию, пусть и чёрную, взглянуть – хоть краем глаза – твой наркотик.

– Не стоит нам этого делать, – сказал верзила из «Внутри кристалла».

Шёл он впереди всех.

 

***

 

На стенах, там, где подъём винтовой лестницы давал необходимые простор, висело оружие, небольшая коллекция холодной стали и дерева: алебарда, двуручный меч, кинжал, английская булава с гравировкой и обмотанной проволокой рукоятью, огромный топор, навевающий образ облачённого в кожу и меха викинга, какая-то рукоятка с тремя отходящими цепями, сабля с сапфирами… Из отверстий в полу  по периметру стен струился синеватый свет. Ниша в центре, теперь залитая бетоном, намекала на прежнее размещение то ли большого компаса, то ли ещё чего-то. Как там устраивали маяки в древности?

Себай, как и остальные, смотрел внутрь комнаты, туда, где у тяжёлого стола стоял Смотритель маяка. Это был худой мужчина лет пятидесяти с глазами старика. На нём были невзрачная мешковатая кофта и такие же штаны, цвета сырой земли; а вот плащ из тонкой кожи, крепящийся серебряной пряжкой на плече, выглядел произведением искусства.

Синяя щетина вокруг тонких губ смахивала на пыльцу или крошки.

– Меня зовут Тушумах, – представился колдун. – Запомните это имя. Возможно, одному из вас, когда всё закончится, оно приглянётся.

– Ты Дьявол?

Тушумах оставил вопрос Чена без ответа. От подобных банальностей со временем начинает тошнить.

– Ладно, начнём.

И Смотритель маяка послал на людей волну тошнотворных образов. Страх скрутил их желудки, заставил дрожать, но не распалил агрессию, не взвёл защитный механизм.

Верзила бросился к захлопнувшейся двери и замолотил в неё огромными чёрными кулачищами.

– Остановите меня! – кричал колдун, заставляя стены исторгать бледные руки, которые потянулись к людям; на пальцах блестела тина и слизь.

Себай с ужасом смотрел на нечто ужасное, выбирающееся из щелей пола, моля о спасительном обмороке. Бородач закричал – что-то невидимое для других надвигалось на него сверху.

А потом Себай увидел Чена. Мальчишка нёсся на Тушумаха. На белом лице зрели зёрна пота. Руки сжимали… саблю. Эта картина явилась для Себая откровением.

Сразу же исчезли все кошмарные видения – колдун переключился на атакующего мальчишку. Несмотря на то, что он добивался именно этого, его посетило разочарование. Эти взрослые тряслись и плакали от наседающих иллюзий, вместо того, чтобы уничтожить их создателя, а хлипкий мальчишка оказался храбрее всех.

Но…

Смерть от руки сопляка почему-то показалась Смотрителю маяка… недостойной? Чушь! Он давно понял, что в смерти нет достойности, как и низости. Она – простой билет; и поезд ждёт, детки, не задерживайте кондуктора.

Но он всё же внутренне запротестовал. Такой вариант постановки смутил Тушумаха. Он встретил Чена ударом вытянутой руки. Кровь хлынула из носа мальчика, словно вода из сточной трубы во время дождя. Сабля упала на пол, а прерванный порыв Чена, заставил его тело завалиться вбок на подломленных ногах.

Тушумах, не дав мальчику упасть, одной рукой рванул его под поток и швырнул в угол. Мальчишка закричал, когда ударился о какую-то конструкцию из прутьев, – вешалка или какая-то замысловатая композиция, – один из металлических штырей вспорол ему бедро. Пытаясь сцепить края рваной раны, он извивался на полу. Тёмные струи сочились сквозь пальцы.

Себай отступил в тень колонны.

– Давайте же!

Колдун потянулся к сознанию бородача и заставил его кинуться на негра-красавца, параллельно толкая верзилу присоединиться к схватке. Коснулся невидимым щупальцем головы Серого Костюма.

Себай нашарил на стене древко топора. Неожиданно он понял, что хочет изрубить Смотрителя маяка на куски. Жаждет убить. Перед ним был не человек, во всяком случае – уже не человек. Тварь, повинная в этом хаосе, должна умереть.

Это как сжечь раковую опухоль…

А потом всё закружилось. События происходили настолько быстро, что не могли быть правдой. Настолько жестоко и кроваво, что отметали мысли о лжи.

 

***

 

Тушумах явно перестарался.

Он хотел ужаснуть людей, дать почувствовать вкус крови, ощутить неизбежность выбора: спасение принесёт только смерть их мучителя, Тушумаха.

Он слегка подтолкнул их, возбудил жажду насилия, кинул в схватку друг на друга, но сразу отпустил… дабы полнота его власти обескуражила их, рефлексом отторжения сгруппировалась против него.

Четвёртого – того, что прятался за колонной, – он оставил как запасной вариант.

Но в людях проснулись звери. Загнанные, испуганные, и от этого ещё более опасные. Они кинулись друг на друга, теперь видя опасность и призраков во всём. Сломленные и осквернённые безумием.

Бородач сбил с ног негра в костюме, разорвал узел галстука и воротник и вгрызся в тёмное, лоснящееся потом горло. Он ампутировал зубами щитовидку, а после ногтями добрался до пищевода. Потоки жидкости хлынули ему в лицо. Безумец даже не сразу понял, что его левая ступня больше не принадлежит ему, а отсечена и насажена на меч большого негра. Он пополз на похитителя его плоти, и даже смог повалить, несмотря на множество колотых и рубленых ран. Они пожирали и кромсали друг друга, пока пыльный воздух высасывал их души.

Вши покидали остывающую плоть.

Тушумах сплюнул от омерзения – глупо было устраивать эту бойню дома. Потом абсурдность мысли выдавила из него улыбку. Чистота жилища больше не должна волновать его.

Он сделал шаг вперёд, наблюдая за аппетитной тенью, выпадающей из-за колонны. Воздух благоухал новыми ароматами: кровь, испражнения, и много-много оттенков мёртвых тканей. Сейчас бы вобрать в себя всё это, заполнить опустошённые резервуары…

Нет, решено.

Он идёт к финишу своего долголетия.

Он шёл вперёд и уже улыбался в полный рот, обнажив заточенные иглами зубы.

 

***

 

Себай ступил из тени и начал поднимать топор. Широкий стальной полумесяц всходил в душный пыльный небосвод, нависая над колдуном.

Вдруг Смотритель маяка испугался. Вспомнил, как много веков назад поднялся с колен посреди замкнутого круга из стен и присягнул на верность, обретя силы и бессмертие. Которое наскучило, всё так, но холодная мгла нетленной пустоты, что сулит окончательная смерть, теперь по-новому взглянула на него. В упор: жёлтым глазом, приглушённым белёсой плёнкой.

Усталость и разочарование были ничем по сравнению с просторами, раскинувшимися за дырой зрачка. Это просторы, они и являлись – Абсолютным Ничем. В котором ему плыть, возможно, вечно.

Тушумах запаниковал. Он пожалел, что пригласил Себая. И других.

Тень поднятого топора упала поперёк его лица.

Колдун понял, что собрать достаточно запахов и теней для броска щупальцев мыслей, он не успевает. Втянул уголком глаза тень жирного паука под потолком вместе с узором паутины, судорожно вдохнул запах пота Себая и конденсат камня. До мёртвых тел тянуться бесполезно, их густые ароматы не так быстро проглотить… Ещё был секунду другую…

Человек обрушил на него топор, выворачивая кисти для удара по горизонтальной касательной.

Тушумах попытался сделать шаг назад – всё, на что сподобилось его тело в качестве защиты, – но тень топора прыгнула, впилась, прошла насквозь. Лезвие срубило голову чуть выше тонких губ, так быстро и чисто, что могло показаться, что кто-то просто откинул крышку чудовищной пепельницы-черепа. А потом была кровь. Тёмный фонтан ударил в потолок и опал раскрытым зонтом.

Голова скатилась по плечу колдуна, тяжело застучала по полу и замерла, сочась красным, будто разбитая бутыль вина. Себай посмотрел вниз и наткнулся на Арктику чёрных глаз – это было ошибкой.

Смотритель маяка ещё был жив.

Обезглавленный он двинулся на Себая. Тот поднял пустеющий взгляд, с усилием вздувшихся на висках вен подался назад. Руки Тушумаха тянулись к человеку с топором, который пятился, свободной рукой отирая лицо от содержимого вен и артерий колдуна, низвергнутого секундами ранее с потолка, – словно кто-то разбил ему о голову пузырь с кровью.

Себай забыл об оружии, холодные нити сковывали мозг, сотни запахов обволакивали мысли, а ярость того удара, что лишила колдуна головы, бесследно исчезла, была сворована и брошена в пучину. Топор выпал из слабой руки, едва не отхватив ему пальцы левой ноги.

Тело Тушумаха сделало ещё шаг, и ещё, ухоженные пальцы скользнули по груди Себая, но сорвались с жалким трофеем: чёрной, как глаза Смотрителя маяка, пуговицей.

– Уйди, – прохрипел Себай.

В голосе была надежда ребёнка, натягивающего на голову одеяло и прогоняющего монстров единственно этим, плюс – опусканием век.

Кровь пульсировала из рубленой раны, словно из иссякающего тошнотворного фонтана, – слабые, затухающие толчки.

Человек упёрся спиной в стену и приготовился умереть.

Тут бессилие неожиданно отпустило его, и он поднял руки для защиты. Но угрозы уже не было. Тело Тушумаха покачнулось, острые колени подломились, и оно завалилось назад, как и подобает мёртвым безголовым телам.

А потом Себай увидел Чена. Мальчишка лежал возле откатившейся к ножке стола головы и обнимал её, словно мягкую любимую игрушку. Так поначалу показалось.

Но через два удара сердца Себай осознал новые детали. Кровавые разрезы на месте глаз колдуна – от одного виска до другого через переносицу – и рукоять ножа, торчащую из черепа. Мальчишка лишил Хозяина маяка глаз и насадил на сталь, как яблоко.

Себай опустился на колени. Даже обезглавленный Тушумах едва не прикончил его, собрал силы на ментальный захват: вот откуда это бессилие тряпичной куклы, навалившееся безволие, потеснившее даже страх. Только сейчас человек понял, что произошло – целиком. Если бы не Чен…

Отрубленная голова колдуна уже не несла угрозу.

Возвращение к полному контролю над сознанием было тяжёлым, Себай усиленно дышал.

– Она смотрела на тебя… – сказал мальчишка, – с пола… и ты выронил топор…

– Ты молодец, – Себай попытался встать. – Как нога?

Чен не ответил – видимо, потерял сознание, свернувшись калачиком вокруг окровавленного куска плоти, головы Тушумаха. Или умер.

Себай пополз к мальчишке.

И тут с ним заговорил Маяк, так властно и порывисто, что не оставалось сомнений – к нему обращается единое живое существо, а не просто безумные старые камни, сложенные в башню. Не сотни забитых мхом ртов-щелей, а монолит… Дух Маяка.

– Смотри, – сказало строение.

И Себай смотрел. Слепыми для призрачного настоящего глазами, но зрячими для прошлого. Туман эпох окутал его, скрутил внутренности, выжег клеймо видений. Он видел, как вокруг Маяка возводятся и рушатся здания, горят костры, бушуют стихии, с корнями вырывая деревья и гребнями вздымая пыль. Как гниют деревянные домики, всасывая в себя размокшие крыши, кишащие личинками, а после высыхают болотные лужи, и тянутся к небу новые постройки. Чтобы снова стать грудой камня и дерева. Чтобы разрастись концентрическими кругами вокруг несгибаемой годами пирамиды с линзами красного льда на вершине, с вечным зовом властителя – центра, пусть и крошечного, человеческого муравейника. Город обновлялся, а Маяк стоял. Это он правил им. Себай видел людей – в костюмах разных веков, с оружием от меча до пистолета, – они приходили и гибли. Рядом, вокруг, иногда – внутри башни. Самых смелых тянуло сюда, самых безрассудных, наравне с простыми посредственностями. Лишь единицы знали причину этого зова, а самые никчёмные просто дохли, как личинки в огне, застреленные, вспоротые или немилосердно скрученные смертью старости. Убивая друг друга в припадках вирусной ярости или с рвущимся по швам сердцем ковыляя прочь. Игрушки Смотрителя маяка, Тушумаха. Или его несостоявшиеся убийцы.

Нет-нет, игрушки Маяка Человеческой Жестокости.

Потом ветер видений ослаб. Последнее, что видел Себай – свалку за толстыми стенами: джунгли ржавых конструкций, гнилых проводов, деревянного лома, изгаженного экскрементами бродяг, и всякого разного мусора. Теперешние дни. Защитный ров древнего Маяка.

Город жил вокруг этого сердца, и ни завоеватели, ни эпидемии, ни стихии не смогли стереть его с лица Земли. Они лишь ломали и перестраивали его, как детский конструктор с пластмассовыми солдатиками, которых всегда можно заменить новыми. И где-то в предтечах каждого зверства наверняка была воля каменной твердыни.

Туман впитался в его поры и остался внутри. Себай постарался не думать об этом. Маяк был живой, Тушумах – всего лишь его кистями, любящими продавливать сквозь пальцы чужие жизни. Кисти, которые устали служить хозяину; но в последний момент всё-таки яростно возжелавшие живую, пусть и обрыдлую вечностью. Тушумах позвал Себая, выбрал его в качестве собственного палача, но близость пустоты испугала его.

Наверное, всё так и было, думал человек.

Он полз, его два раза вывернуло – казалось, мембрана желудка вытолкала наружу всё, даже внутренности. Но он добрался до Чена. Прижал дрожащие пальцы к тонкой шее, стараясь нащупать пульс.

Мальчишка не дышал, сердцебиение стало прямой безударной линией.

Себай попытался заплакать, но тут Маяк снова обратился к нему.

– Слушай! – приказал каменный монстр.

И Себай слушал. Не желал, но выбор равнялся выпадению «тридцати семи» на рулетке. Сплетённые в косы голоса: вои, крики, шёпот, смех, даже песни. Его перепонки лопнули, но голоса не умолкли. Через минуту он улыбался им, пил их как ликёр. Разнооктавный шум, намотанные на бобину времени кишки человеческой речи.

– Вдыхай! – сказал Маяк.

О, как жадно он обонял. Каждый запах. Испарение его собственной рвоты, оставленной полосой на полу, дыхание сухой древесины массивного стола, аромат стекла и пыли, кожи, крови, железа, мёртвых насекомых. Он раскладывал эти запахи в своей голове, мешал из них коктейли, поглощал и копил, чувствуя, как силы напитываю разум, и нет больше тесных границ тела с его мёртвой мумией и ограниченностью в движениях. Он ощущал заплутавшего путника в квартале от свалки, и ещё немного, ещё несколько глотков – и он сможет подвести его к обитой железом двери, маня своей волей, словно голодного пса куском мяса, а после… заставить съесть свои пальцы. Всё что угодно.

Себай попробовал… нет, одних ароматов была мало.

– Возьми тень!

И он взял. Срывая рождённые светом серые кляксы отовсюду. Колыхание грязных штор, клубы мрака под винтовой лестницей, гроздья теней от дырчатого абажура потолочной лампы… шкаф, балки перекрытий, тело Чена, останки Тушумаха, другие тела – он забрал их тени и сделал из них гарпун.

– Встань, Смотритель, – сказал Маяк. Почти что нежно, мягко.

Себай встал.

– Как мне звать тебя?

Барский жест Маяка – свобода выбора для начала в этом.

Себай на секунду задумался.

– Зови меня Тушумах.

И его чернильные глаза заслезились счастьем служения, пока ещё нетронутым тяжестью лет.

 

***

 

Город проснулся.

И в его центре возвышалась чёрная пирамида. И она смотрела на свои земли, изредка моргая створчатыми веками.