Сказочник

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3463
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

А бог взирал на это молча…

 

Петя Смирнов родился в полнолуние. Теперь это считалось хорошим знаком, хотя в старину, как говаривали люди, все было с точностью до наоборот. Быть может, предки были не так уж и неправы, ведь Петя родился слабым, болезненным ребенком. А в год он перенес тяжелое заболевание из числа тех, что были давно забыты людьми и стали вновь появляться только теперь. Мальчик выжил, но навсегда остался хромым, к тому же, у него «застыло» лицо - некоторые мышцы его перестали подчиняться командам мозга. Куда уж хуже?

С другой стороны, кто знает, выжил бы он вообще, случись ему появиться на свет во время ущербной или молодой луны? Как бы там ни было, маленький Петя был любим своими родителями, особенно, мамой, неизменно утешавшей его после колотушек хорошего, но вспыльчивого отца. Петя на папу не обижался, тот бил его хотя бы за дело, а вот братья…

Их у Пети было трое. И еще одна сестра. Все старшие. Наверное, они его тоже любили, но в это Петр верил с трудом, несмотря на уверения матери. Любовь матери и богатое воображение, благодаря которому он мог в мечтах отправиться куда угодно и стать кем угодно, стали единственными отрадами мальчика в непростой жизни.

Жили они бедно, в небольшом селе. Отец работал в поле с двумя старшими братьями и охотился, мать держала скотину, пасти которую помогала сестра Петра, а позже и он сам. Отношения со сверстниками у пацана не складывались, никто не хотел играть с ним, никто не дружил. Да и как играть в салки с тем, кто и ходит-то с трудом, а уж бегать и вовсе не может. К тому же, обезображенное болезнью лицо отвращало и детей, и взрослых. Первые открыто дразнились, вторые, смущенно хмыкая, отводили взгляд и старались побыстрей ретироваться с пути «дурачка». Разве что сестра порой была добра к нему, да и та, взрослея, предпочитала ему общество соседских мальчишек.

Петя очень любил работать. Он был бы рад взяться за любой труд, но доверяли ему немногое − пасти коров, убирать хлев, помогать сестре и маме готовить еду. Однажды Чернушку − так звали одну из коров − укусил особенно крупный слепень, и она, взбесившись от боли, убежала в лес. Петя не стал звать на помощь маму, потому что испугался, что его станут ругать за немощь, и сам поковылял, проклиная ноги, вслед за Чернушкой.

Лучше бы он тогда позвал все-таки маму, потому что ничего хорошего из его попытки доказать свою состоятельность не вышло. Чернушку Петя не догнал, через два дня отец с братьями нашли ее останки аж за просекой. Зато пока он «бегал» по лесу, коровы разбрелись, и мать с сестрой едва собрали их воедино до темноты. Мама в тот день намаялась ужасно и едва ли не впервые поругала Петю так, что он заплакал. Наказание отца, куда более суровое, после маминых слов показалось ему чем-то не стоящим внимания.

На следующий день папа сказал:

− Работать ты не можешь, сын. Тебе нельзя поручить даже простое дело.

Если папа называл его сыном, а не по имени, значит, он был очень зол на Петю. Или сильно расстроен. Петя втянул голову в плечи и с ужасом ожидал продолжения.

− Ты знаешь, что никто не может жить без настоящей работы. Знаешь? − вопрос был риторическим, но Петя счел за лучшее кивнуть, не злить отца еще сильней. − То-то же. Все, кто не работает, умирают от Болезни. Кхе… В нашем мире не работать может лишь одна каста людей, Сказочники. Ты ведь знаешь, кто это?

Петя знал. Он видел Сказочника дважды - когда был еще совсем маленьким и позже, лет в пять или шесть. Сказочник, а это был благородный седовласый, ухоженный старец, ему понравился. Ведь он рассказывал им, ребятишкам и даже взрослым − и больным, и здоровым, такие замечательные сказки.

− Так вот, Петя, − продолжил папа, получив от сына очередной робкий кивок. Отец почему-то сменил тон с грозного на мягкий, сочувствующий и виноватый, − у тебя есть два пути: либо дожидаться Болезни в бездействии, либо пойти учиться на Сказочника. Если возьмут, конечно. Но я думаю, стоит хотя бы попытаться.

Грустная и заплаканная мама активно закивала:

− Да-да, сыночка, тебе обязательно надо ехать в Академию! Я уверена, у тебя обнаружится Талант и ты станешь очень хорошим Сказочником. Обязательно!

− Ну, а если нет, что ж… мы будем вызывать Сказочника всякий раз, когда Болезнь станет настигать тебя. Но ведь больных много, а Сказочников не хватает, однажды он может просто не успеть посетить одиночного больного.

− Ой, Витя, что ты такое говоришь?! Зачем ты пугаешь мальчика? Ведь это … это…

Мама заплакала. А Петя твердо решил, что обязательно станет Сказочником, чтобы она больше не плакала из-за него, чтобы она всегда только радовалась и гордилась своим сыном.

До Академии, которая находилась в стольном граде, Петя вместе с отцом добирался на перекладных. Дорога была дальняя, но люди были к ним добры и часто соглашались везти за так, поэтому лисьих и заячьих шкурок папа Пети истратил немного. На обратный путь их хватило бы с лихвой.

− Вот и гостинцев прикуплю в столице, − радовался отец.

Петя всю дорогу был сам не свой. Он судорожно сочинял сказку, которую его, конечно же, попросят рассказать Академики. Как назло, обычно богатое воображение работать не желало, и мальчик совсем уж отчаялся. А ну как выгонят его обратно, в деревню? Что тогда станет с мамой?

«Ну же, сказочка, миленькая, сочинись, пожалуйста!»

Сказка игнорировала его мольбы.

Когда пришло время предстать перед Академиками, Петя совсем занемог. Обычно непослушные ноги теперь и вовсе отказались ходить, так что отцу пришлось даже поднимать мальчика по лестнице величественного здания на руках.

Папа буквально втащил Петю в большую залу, где заседал приемный Совет Академии. Старцы, а Академики все как один казались мальчику глубокими стариками, хотя младшего из них едва тронул четвертый десяток, а среднему не было и шестидесяти, все, как один, улыбнулись Пете, а самый главный, восседающий на высоком кресле, жестом пригласил мальчика взойти на сцену. Петя думал, что не сумеет, силы, казалось, окончательно оставили его. Однако, хромые ноги сами собой понесли тело к лестнице, подняли по ступеням и вынесли в самый центр сцены, где стоял одинокий простой стул. Только теперь Петя увидел, что зал перед сценой не пуст, там сидело около десятка человек. И еще трое лежали на специальных кушетках.

«Больные, − с ужасом понял Петя. − Неужели именно я должен вылечить их?!»

Да-да, в зале сидели пораженные проклятой Болезнью несчастные, жизни которых, как казалось тогда Пете, зависели от него. На самом деле, в случае неудачи претендента, за дело бы взялся профессиональный Сказочник, то тогда Петя об этом не знал.

Папу выгнали, а ему вежливо и ласково было предложено рассказать сказку.

Казалось бы, тяжесть ответственности должна была ввести мальчика в полный ступор, однако случилось иначе. Именно больные, их присутствие, повернули какой-то тайный ключик на двери запертого доселе Петиного Дара. Ни о чем не думая, он стал рассказывать, сочиняя прямо на ходу.

 

Сказка о ежике

Жил-был маленький ежик. Была у него мама ежиха и папа еж, а больше никого не было. Родители ежика любили, дома у них всегда было много еды, в достатке воды, тепла и сухих листьев. Ежику нравилась их уютная норка, особенно в те моменты, когда папа приходил с охоты, с трудом втаскивая в узкий лаз большое яблоко, или пузатый Белый гриб, а маленький ежик, пыхтя от натуги и счастья, помогал ему. Потом они садились все вместе за огромный стол с белой скатертью и начинали кушать, смачно чавкая и сыто отдуваясь.

Но когда иголки маленького ежика подросли, и ему пришла пора выходить на свет божий, малыш вдруг обнаружил, что мир не спешит подружиться с ним. Ах, как хотелось ежику поиграть вместе с другими детками, шутливо повозиться с ними, погонять в салки. Дружелюбно фыркая, он из раза в раз подбегал к компании детишек – белочек и зайчишек, мышек и цыплят куропатки. Но всякий раз они начинали ругаться на ежика и прогоняли его.

− Ты такой колючий, что с тобой невозможно толкаться! − возмущались мышата.

− Ты такой шумный, что с тобой невозможно играть в прятки, − вторили им цыплятки.

− Ты такой нерасторопный, что с тобой неинтересно играть в салки, − причитали зайчата и бельчата.

− Иди отсюда, уходи играть с такими же как ты, с ежами! Колючими и противными! − кричали они все вместе.

Ежик обижался и плакал. Он спрашивал маму, нет ли поблизости других ежиков, таких, как он, малышей, которые бы согласились играть с ним, но мама качала головой – нет, другие ежики слишком далеко, чтобы его можно было отпустить к ним одного.

− Но вот когда ты еще немного подрастешь, − утешала его мама, − тогда мы обязательно сходим в гости к моей тетушке, у которой недавно родилась замечательная дочка. Уж она-то обязательно станет играть с тобой в самые разные игры. Ты только потерпи еще чуть-чуть.

А папа еж говорил, что недружелюбные зверята просто глупцы, что не хотят играть с ним. А раз так, то и водиться с ними нечего. Маленькому ежику оставалось только громко и печально пыхтеть, ведь уговоры родителей утешали его слабо.

Тогда он стал просто выходить в лес, чтобы издалека посмотреть на то, как играют другие детки. Наблюдать за ними было совсем не так весело, как участвовать в игре, но все же куда веселее, чем сидеть дома или бродить по лесу одному. На охоту, за грибами и фруктами папа еж его пока не брал, а помогать маме по хозяйству было скучно.

И вот однажды, когда бельчата, зайчата, мышата и цыплята увлеклись игрой слишком сильно, к ним подобрался большой и злой серый волк! Он выскочил из зарослей вдруг, внезапно, так что малыши не успели разбежаться, а теперь их поразил ужас и они, слабо попискивая, могли лишь прижимать к голове ушки и бесполезно вжиматься в землю. Волк довольно облизнулся, оскалился, зарычал и всей громадиной своего необъятного тела навис над малышами.

Ежик понял, что через мгновение его недругов съедят, и ему стало жалко их. Сам он тоже вначале испугался, хотя волк и не заметил его, спрятавшегося в углублении между корнями старой сосны. Но теперь страх пропал, и ежик поспешил туда, где застыли, охваченные ужасом детки. Волк его если и заметил, то не придал этому значения, а может, и обрадовался: еще и десерт катится, пофыркивая.

Ежик оказался на месте как раз тогда, когда серый злодей уже вознамерился схватить в зубы первую жертву − маленького зайчонка. Ежик прыгнул вперед и перед самым носом волка свернулся клубочком, как учила его мама. Серый не успел прекратить движения головы, и нос его угодил прямиком в самые колючки.

Волк взвыл дурным голосом, да и убежал не солоно хлебавши.

С тех пор зверята перестали задирать носы и прогонять ежика. Каждый день, пока он не вырос и не стал взрослым, они играли с ним и в прятки, и в догонялки. Ну и что, что он громко пыхтит? Зато прятаться умеет так, что, если не услышишь, то и не найдешь! Ну и что, что бегает он медленно? Зато катается быстро, свернувшись в шарик. Ну и что, что колючий? Зато с ним никакие злые волки не страшны!

 

Петю взяли в Академию. Больные, перед которыми он выступал, вылечились, и Академики остались довольны. Папа, устроив сына в общежитие и накупив гостинцев домочадцам, последний раз обнял сына, улыбнулся ему одобрительно, кхекнул гордо, да и убыл восвояси. Его ждала далекая дорога домой, но его сыну предстояло пройти куда более длинный и тяжелый путь, с неизменным испытанием в самом его конце, который должен был стать началом новой жизни.

 

На закате третьего тысячелетия с рождества Христова человечество так и не сумело покорить космос, так и не уподобилось богам и по-прежнему не понимало в мироустройстве чего-то главного. Однако все это время прогресс не стоял на месте, и многие знания покорились настырному человеческому гению. Например, только фанатичные любители истории прошлых веков и светила фундаментальной медицины знали, помнили страшное слово − простуда. Человек более не трудился в поте лица за хлеб насущный, не расходовал ресурсы организма в тяжком физическом труде. Не было больше голода и болезней, забылись войны и даже преступления. Наступил, казалось, долгожданный золотой век. И человечество, наслаждаясь им, немного заскучало.

Скучать, однако, пришлось недолго. Каких-то жалких сто-двести лет

Беда пришла оттуда, откуда ее никто не ждал. Взамен сотен и тысяч побежденных болезней пожаловала одна, но такая, против которой не было ни лекарств, ни иного спасения. Чума Золотого Века − так прозвали ее люди, в то время как ученые и вовсе бессильно опускали руки, ибо как-то классифицировать Болезнь не могли, не умели. Чума носила некоторые признаки эпидемии − заболевали ею целые города и страны, с другой стороны, множественные опыты показали, что она не заразна, по крайней мере, в привычном смысле. К тому же, Болезнь появлялась то тут, то там, совершенно бессистемно и непредсказуемо.

Чума Золотого Века развивалась в три этапа. Начиналось все с банального недомогания, слабости, повышенной температуры и неприятия пищи. Так продолжалось два-три дня. Затем пациент впадал в полную апатию, отказывался двигаться и что-либо делать, хотя физически никаких преград к тому не было. Больной не только слышал и воспринимал все, что происходило вокруг, но и смутно помнил об этом позже, однако же в период прохождения второй стадии, он ни на что никак не реагировал. Просто лежал и, молча, смотрел в одну точку, игнорируя все и вся. Кормить и поить таких больных приходилось силком, поминутно борясь с порывами пациента выплюнуть всю скормленную ему пищу.

Второй этап болезни длился около пяти дней, редко больше.

Последняя фаза характеризовалась отсутствием рефлексов, замедленным пульсом, слепотой, бесчувственностью. Больной впадал в некоторое подобие летаргического сна. Естественно, он все так же никак не реагировал на происходящее вокруг, хотя опыты показали, что слух ему не отказывал. Еще через пару дней у пациентов резко поднималась температура, начинался бред и лихорадка. И это означало, что с вероятностью в сто процентов больной умрет в течение одних суток.

И никаких лекарств, никакой надежды.

Чума принялась методично уничтожать человечество, совершенно игнорируя при этом другие виды живых организмов. Некоторую логику, правда, а скорей − закономерность, в поведении Болезни выявить удалось почти сразу. Первыми умирали те, кто совсем уж ничем не занимался, превратив свою жизнь в простое, лишенное всякого, хоть бы и надуманного, смысла существование. Попросту говоря, бездельники. Бурная деятельность, впрочем, тоже не давала никакой гарантии в защите от Чумы, просто бездельник заболевал и умирал стопроцентно, а вот человек работающий имел шансы скончаться от старости, а не от проклятия нового времени.

Кроме того, Болезни в большей степени были подвержены взрослые люди, нежели дети. И более того, если из десяти заболевших взрослых умирали девять, то детки выкарабкивались в четырех случаях из тех же десяти. Правда, никакого иммунитета при этом у переживших Болезнь не появлялось, поэтому они могли умереть, скажем, в следующий «заход».

Страшная картина умирающего человечества заставила правительство мобилизовать все жалкие остатки некогда сильной касты ученых мужей. Напрасно, никакого внятного объяснения происходящему они дать не могли.

Метафизики говорили: кара господня поразила людей, наказание за отречение от веры, за генетику, за неумелое вмешательства в чудо, явленное богом - в жизнь и ее физиологию. Грядет очищение, кричали они, покайтесь, грешники, недолго осталось жить вам, так успейте хотя бы осознать грехи свои и заблуждения.

Быть может, говорили рационалисты, пришло время естественного старения вида? Возможно, человек как вид изжил себя и вымирал теперь ввиду естественных причин? Нет-нет, возражали философы, иным реликтам миллиарды лет, а они все существуют в первозданном виде и вымирать отнюдь не собираются. Все дело в разуме и в том, что он дает − мечты, стремленья, перспективы. Люди достигли всего, чего только могли достичь, постигли все, что только способны постичь. Движение остановилось, исчезла перспектива на будущее, незачем стало жить, а раз так, то неминуемо должно было что-то случиться. Что-то, что вдохнет в человечество новую жизнь!

Пока что Чума вдыхает лишь новые смерти, возражали им.

Подождите, потерпите, люди откатятся назад, в прошлое, забудут о достижениях прогресса и вот тогда-то начнется новый виток, − не унимались теоретики. − Может быть, тогда люди не просто повторят наш путь. А найдут иной, обретут-таки достойную вечного существования цель.

В одном они были правы - человечество начало деградировать. И довольно быстро. К сожалению, не помогло и это. Болезнь не унималась.

Была уничтожена вся робототехника, все то, что позволяло Новому Человеку жить в свое удовольствие. Люди вновь вернулись к натуральному хозяйству, заново научились сеять и жать, самостоятельно стоить жилища, обрабатывать металлы самым примитивным образом, охотиться при помощи луков и стрел и так далее. Трудотерапия значительно сократила темпы вымирания, потеснила Болезнь. Жаль лишь, недостаточно сильно. Не настолько, чтобы изменить основную тенденцию − движение к полному исчезновению человечества.

Все же, надо отдать должное ученым - именно они впервые обнаружили лекарство. Средство, которое категорически изменило распределение сил в борьбе с Чумой Золотого Века.

Этим чудо-зельем оказалась сказка!

Да-да, обыкновенная сказка, простая, добротная, чудесная, наконец. Не детектив, не любовный роман (если только в нем не было элементов чуда), не заумь философская, не иные жанры. Причем, сказка изустная. Кино, и книги тоже помогали, особенно в порядке профилактики, но эффективность их была много ниже волшебной, фантастической истории, рассказанной вслух.

Развить открытие, понять закономерности было теперь, что называется, делом техники и времени. Так вот, больной, послушав сказку, если только он еще не успел впасть в горячку, излечивался, а здоровый не заболевал. Вместе с тем, недостаточно было однажды послушать Сказочника, чтобы вылечиться навек, нет. Сказка служила лишь временным средством. Да и помогала она не всем. Те, кто совсем не умел воспринимать чудо, прожженные рационалисты, все равно умирали, исходя скепсисом, словно кровью. А эффективней всего сказка действовала, конечно же, на детей.

После «лечения» чудом, выживали семь из десяти взрослых и девять из десяти детей. Люди, прошедшие курс «терапии» − два-три вечера по одной сказке на ночь, − не заболевали в течение трех, а то и пяти лет! И объяснить, подвести научный базис под это явление не мог никто.

Казалось бы, выучи десяток-другой классических сказок и живи спокойно. Но нет, оказалось, что история, повторенная дважды, лечит хуже, с меньшей эффективностью. Трижды − еще хуже, а после пятого пересказа не помогает вовсе. Причем, даже если пациент слышит (видит, читает) ее впервые. Именно поэтому все старые сказки, все наследство человеческого гения прошлых веков, тысячелетий, быстро оказалось «на помойке». Вот тогда-то и родилась новая профессия − Сказочник.

Было даже мнение, что изначальная эффективность сказки стопроцентна, но так как Сказочник, ее автор, сочиняя, перво-наперво как бы рассказывает ее самому себе, то людям достается лекарство «второй свежести». Косвенно это подтверждал тот факт, что Сказочники никогда не заболевали Чумой Золотого Века.

Сказочники были сродни докторам, они ходили по городкам и селам и лечили больных своими историями. Однако относились к ним, скорей, как к святым, как к спасителям, ибо помощь их была сродни чуду. Благодаря их труду заметно откатившееся в бездну человечество начало приходить в себя, поднимать голову.

Не всякий мог стать Сказочником, не всякому был дан талант творить изустное чудо Необходим был особый дар!

Обнаружив зачатки оного у ребенка или отрока, его забирали от родителей в Академию, где учили и воспитывали в течение трех лет. А после обучения кандидат должен был выдержать Экзамен − его запирали вместе с Экзаменатором в глухой, звуконепроницаемой комнате и ровно тысячу и один день отрок или отроковица находились в ней тет-а-тет с наставником, рассказывая тому по сказке в день. Считалось, что такие условия позволяли «сохранить» раз придуманные сказки. А накопленный за без малого три года Экзамена багаж историй становился как бы выпускным приданным молодого Сказочника. В случае удачного завершения Экзамена, конечно.

Экзаменатор при этом не делал ничего. Он просто лежал и слушал. То есть был поставлен в такие условия, когда от злостного безделья должен был неминуемо заболеть. И только качественные ежедневные сказки могли спасать его от Чумы на протяжении тысячи и еще одного дня.

Выдержав Экзамен, кандидат становился уже настоящим Сказочником, получал диплом и лицензию на Лечение. Затем он шел «в народ», работать. И работал до глубокой старости, до самой смерти.

Человечество, вооружившись двумя средствами к спасению − сказкой и тяжким трудом, возвели их в ранг новых религий и хранили им верность вот уже на протяжении второго века. Болезнь, однако, они так и не победили, лишь выгнали за порог, вынужденные все время помнить о ее существовании, поминутно страшась возвращения проклятой.

 

Обучение давалось Пете легко. Он с блеском прошел курс классической сказки, средневековой фантастики, древнейшей мифологии и еще много других курсов, всякий из которых изучал сказку с разных сторон и открывал студентам глаза на бесконечное многообразие жанра, возраст которому не брался назначить и самый смелый из Академиков. Казалось, сказка существовала всегда, укрываясь в разные времена под разными именами. Люди, как-то вдруг понял Петя, на протяжении всей своей истории мечтали и мечты превращали в сказки, легенды, которыми заражали, заставляя мечтать, новые поколения. Вот только почему-то эта вечная цепь незаметно прервалась.

Прервалась не так давно, на восходе Золотого Века. Люди перестали писать и читать произведения, сутью которых становилось иррациональное допущение, чудо. Перестали творить «неправду», фантастику, наивную детскую сказку. Когда Петя открыл для себя эту истину, он подумал − может, в этом и состоит причина всех бед современности? Может быть, стоит лишь научиться вновь мечтать и верить в чудо, и тогда Болезнь забьется в такую потаенную щель, что люди и думать о ней забудут?

Окрыленный тем, что сам, первый нашел и постиг Истину, Петя добродушно поделился ею со всеми, с кем только мог поделиться. Он срывал голос на студенческих посиделках, спорил с пеной у рта с преподавателями, не замечая, что никто ему не возражает, просто то, до чего он додумался только теперь, для них давно не открытие, а лишь одна из принятых на вооружение теорий. На последнем курсе учителя сами рассказали о ней, поставив в один ряд с другими.

− Ну вот же, вот, − кричал Петя, − вы и сами поняли в чем причина, так почему же бездействуете?

− А что мы можем? − удивлялись Академики. − Что дает нам знание причины? Да и то, не верное знание, а лишь догадка. Разве не внушаем мы людям тягу к мечтам, разве не лечим их чудом? Разве не стала сказка едва ли единственным жанром современной литературы? Разве не стала она самой жизнью? Стала. И что? Что-то изменилось? Нет. А теперь садись и слушай…

И Петя слушал. Постепенно он понял, что все гораздо сложней и, главное, непостижимей, чем казалось недавно. А поняв это, оставил до времени попытки отыскать быстрый рецепт всеобщего спасения и углубился в практику сочинительства, ведь до Экзамена оставалось совсем немного.

Особенно Пете нравилось читать и сочинять сказки о волшебниках, о всемогущей магии, о драконах и рыцарях, о мистических, несуществующих чудных созданиях, вроде троллей и гномов, о волшебных эльфах и забавных домовых. О Магии с большой буквы, которой никогда не было место в мире настоящем, но о которой так хорошо мечталось и так интересно сочинялось.

В тот последний год обучения в Академии он почувствовал себя по-настоящему счастливым. Сказка не просто увлекала его, не просто поддалась ему, она стала его жизнью, его персональным смыслом существования. К тому же, тут, в Академии, у него впервые появились друзья, такие же ежики, как и он сам. Сильные рабочие руки были нужны во всяком хозяйстве, а вот слабых и больных родители отдавали на обучение в Академию Сказок гораздо охотней.

Вместе с однокашниками Петя гулял по городу вечерами, ел мороженое и пил горькое пиво. Вместе с ними, воображая себя пьяным, а значит, и смелым, безуспешно пытался кадрить девчонок, вместе с ними воровал яблоки из садов в пригороде, а потом с удовольствием сидел в тесной комнате общежития, куда набивалось человек десять, грыз ворованные наливы и самоутверждался в спорах.

Как раз на одной из таких посиделок один из студентов поведал Пете и всем собравшимся старую легенду о Сказке. Легенда сама по себе была сказкой, причем, как утверждал рассказчик, сказкой далеко не новой, но для Пети она оказалась откровением.

− Смысл существования Сказочников, − говорил тот студент, − в том, чтобы найти среди множества простых сказок одну, самую главную. Сказку, которая, будучи придуманной и рассказанной однажды, не просто отгонит Болезнь, как пастух отгоняет прутом не ко времени возбудившегося быка от дойной коровы…

Все заржали самым непристойным образом.

−… Хе-хе, да… − продолжал рассказчик. − А убьет Чуму совсем, окончательно. Она не будет «протухать», она сможет «жить» на бумаге, на кинопленке, сможет лечить раз за разом, и не надо будет больше сочинять каждый раз новые истории. Эта Сказка станет Священным Писанием, как Библия или Коран, только новым, совсем другим, понимаете? Писание, которое спасет жизнь! Говорят, если однажды один из нас не придумает такую Сказку, все усилия окажутся напрасными, и болезнь рано или поздно возьмет свое. Ведь невозможно бесконечно придумывать все новые истории. А тот Сказочник, что найдет Ее, станет Великим Героем и его будут помнить во все времена, как мы помним… э-э… как звали того слепца?

− Гомер, − подсказал Петя.

Студент продолжал что-то говорить, но Петя его больше не слышал. Вот оно, понял он, вот тот Смысл жизни, которого только и достойно держаться! Я, именно я найду всеспасительную Сказку! Именно я напишу новую Библию! И стану Героем…

 

Экзамен Петя сдал успешно. Пусть это стало самым тяжелым испытанием в его, невеликой пока, жизни. Но ведь он справился!

Его экзаменатором стал очень древний, шамкающий и полубезумный дед. Если честно, Петя, едва увидел его, весь покрылся цыпками от ужаса, ведь с этим человеком ему предстояло провести в замкнутом пространстве тысячу и один день! От страха и сказки поначалу рождались с трудом, Петя подолгу молчал, потом начинал мычать и буквально выталкивал из себя очередное слово. Хорошо еще, он загодя придумал несколько сказок, и теперь ему требовалось лишь вспомнить их и внятно рассказать. Но старик не ругался на него, наоборот − благосклонно кивал и внимательно, не прерывая и не торопя, слушал. А ведь он-то как раз рисковал куда большим, нежели Петя – своей жизнью. Ободренный студент постепенно осмелел, и дело пошло куда веселей.

Шли дни, домашние заготовки иссякли, но легкий испуг не помешал Пете сочинить сначала одну новую сказку, потом другую, третью и так далее. Сказки стали рождаться в его голове будто бы сами собой, словно кто-то свыше диктовал ему сюжеты новых приключений волшебника Охо, причудливые повороты судьбы Белого Дракона, юной ведьмы Анютки и молодого эльфийского воителя Даниэля.

А старик продолжал молча улыбаться и слушал, слушал, слушал… Петя так привык к нему, что иногда дед казался ему родным, словно настоящим Петиным дедушкой, которого Болезнь забрала так рано, что мальчик его почти и не знал.

Прошел год, пошел второй. Экзаменатор по-прежнему не скучал, не заболевал. Зато заскучал сам Петр. Он выдохся и, как ему казалось, готов был вот-вот сойти с ума от единообразия своей жизни, от бесконечных сказок, пустых дней, безобразного запаха, который исходил от старика, от невозможности увидеть небо, от еды, казавшейся безвкусной. Буквально все давило на Петю так, что не было никакой мочи терпеть. И сказки опять стали не сочиняться, а вымучиваться. И хотя он все так же рассказывал каждый вечер по сказке, в один отвратительный день Экзаменатор вдруг заболел!

Петю охватила паника. Он кричал о помощи, бил кулаками в глухую дверь, плакал и совершенно не знал, что ему теперь делать! Помощь не пришла. Его лишь спросили через переговорную щель, в чем дело, а выслушав объяснения, посоветовали сосредоточиться и продолжить Экзамен.

− Как? − вопил в отчаянии Петя. − Как я могу продолжать, если мои сказки не помогают, если Экзаменатор все равно заболел?!

− Пока он жив, Экзамен не завершен. Работай, Сказочник…

Петя хандрил два дня. Старику становилось все хуже. Потом Петю сморил сон, после которого он вдруг почувствовал, что его сочинялка вновь зудит знакомым образом. И тогда он рассказал сказку о пьяном зайчике, который умудрился обхитрить лису, волка и медведя. Старику стало лучше уже к утру следующего дня, а Петя понял, что пора бы ему оставить на время изъезженную тему волшебства и магии и разнообразить свой репертуар.

К началу третьего года он смирился с тяготами Экзамена окончательно и перестал оставлять зарубки на ножках своей кровати. Да и некуда уже было их ставить, если уж на то пошло. Как ни странно, остаток испытания прошел как-то незаметно, быстро. Пришел день, когда Петю и его Экзаменатора выпустили из «камеры сказок», а через два дня молодой, но уже настоящий, дипломированный Сказочник с долгосрочной лицензией, погрузив в рюкзак свой небогатый скарб, собрался в путь.

Уже перед самым выходом от одного из Академиков Петя узнал, что его Экзаменатор, шамкающий полубезумный старик, умер, едва покинув камеру, которую делил с будущим выпускником. Услышав это, Петр сначала испугался оттого, что причиной смерти могла стать его, Петина, недобросовестность, а значит, Экзамена он не сдал и диплом с лицензией у него вот-вот отберут! Но нет, оказалось, дед умер не от болезни, а просто от старости, быстрой естественной смертью.

Тогда Петя представил, что тот умер бы, не дождавшись окончания Экзамена! И Пете стало так плохо, что он был вынужден отложить уход еще на один день.

Новость о том, что из тридцати человек его курса Экзамен выдержали лишь пятеро, уже как-то не слишком тронула выпускника. Ведь он-то выдержал!

 

Жизнь продолжалась, и Петр уверенно шел вперед, отринув тяжелые мысли. Наоборот, он был преисполнен оптимизма, видел себя уважаемым, всеми любимым, успешным человеком, который занимается по-настоящему своим делом, который счастлив каждой минутой, каждым днем. Поначалу так оно и было. Накопленный на годы Экзамена багаж сказок позволил юному Сказочнику легко пройти испытание практикой, научиться разговаривать с публикой, не бояться ее, преодолевать природную робость.

И упорно продолжать искать ту главную Сказку, что станет венцом его существования.

Шли годы, Петр обошел вверенные ему селения не раз и не два, успешно гасил вспышки Чумы, излечивал одиночных больных и проводил повсеместную профилактику. Он выделил из прочих голодранцев троих мальчиков и одну девочку и отправил их в Академию Сказок - все они, за исключением одного мальчика, успешно прошли обучение и сдали Экзамен. В Академии восхищались его умением видеть таланты не меньше, чем успешностью его целительства.

Со временем Петр стал одним из известнейших Сказочников. Его приглашали к себе правители, министры и вожди, ученые, наконец, которые оставались закрытой привилегированной, подобно Сказочникам, кастой. Его щедро одаривали, ему поклонялись. Ведь эффективность работы Петра била все рекорды. А сказка о ёжике и вовсе попала в учебники и хрестоматии, потому что, несмотря на свою наивность и простоту, она отработала более десяти сеансов, и лишь потом протухла − невиданный доселе случай для современной сказки. Подобное случалось только со сказками из наследия далекого прошлого, с классикой.

Простой люд прозвал Петра Апостолом Сказки, Петром-чудотворцем.

Жил он первое время с родителями, в отчем доме, но после их смерти понял, что стал в нем лишним. Наследников у родителей и без него выросло немало. Да и любви в этом доме стало меньше, по крайней мере, любви, нацеленной на него. Братья уважали его и побаивались, перечить не смели, но любить не научились, поздно было учиться. А сестра, выйдя замуж, переехала к мужу. Тогда Петр переселился в один из некрупных городков, поближе к морю.

Петр любил море.

Сказочникам не разрешалось заводить семью, да и сожительство с женщинами в их цеху сугубо порицалось. Говорят, иногда особенно увлекшегося женщиной Сказочника даже лишали лицензии. Не навсегда, конечно, а пока страсти не остынут. Вроде бы тому были веские причины, но Петр о них ничего не знал, да и не интересовался особо.

Вот что разрешалось Сказочнику, так это оставлять потомство. Поощрялись случайные, ни к чему не обязывающие связи, в результате которых рождался генетический наследник. Но ни о каком воспитании ребенка в этом случае Сказочник и помыслить не имел права. Приходилось выбирать − карьера и всеобщее уважение, или лишение лицензии, и даже диплома, осуждение общества, а то и незаметный удар в спину острым ножом, в наказание за измену. Ведь Сказочников не хватало, а люди продолжали умирать от Болезни.

Впрочем, перед Петром такого выбора никогда не стояло. Он был успешен в профессии и совершенно не востребован среди женщин. Ведь его физическое уродство никуда не делось, скорей наоборот, стало еще отвратительней. Нет, у него, конечно, случилось пару соитий, ибо авторитет его был велик, и не всякая женщина находила в себе силы отказать известному Сказочнику. Но радости ему они не принесли, скорей наоборот – печаль и стыд, потому что ничего кроме страха и обреченности Петр в женщинах не ощущал.

Иные Сказочники, напротив, имели бурный успех среди женщин, ведь профессия предполагала обаяние, умение легко и свободно общаться, плюс почетность и известность делали свое дело, растапливая сердца юных дев и наполняя их бурным желанием. Но только не в случае Петра.

Детей от него, насколько он знал, ни одна из женщин не родила.

Нельзя сказать, что тема отношений с противоположным полом так уж мучила его, ведь его жизнь была посвящена иному. Но все же, он невольно обижался. Разве трудно миру ответить любовью на его священный труд? Разве это великая плата за спасенные жизни? Разве он не достоин ее?

Со временем Петр стал понимать, что не только женской любви он был лишен по милости общества, но и вообще любви. Люди уважали его, боялись, боготворили, надеялись, как на последнее средство, но не любили. Они смотрели на него умоляющими глазами, когда он приходил в селение, готовы были отдать последнее из материального, но стоило ему только сделать свое дело, как сквозь благодарность начинали проступать отчуждение и страх. Он был чужим для них, и вновь стал чувствовать себя отверженным, тем самым одиноким ежиком.

Лишь детки относились к нему порой с открытой душой, да и то не все.

Осознав горькую правду, Сказочник Петр, тем не менее, не потерял веру в лучшее, не утратил надежду. Ведь у него была мечта сочинить всеспасительную Сказку. Уж тогда-то наверняка общество должно было не просто принять его с уважением, но и полюбить. Жаль, что Сказка не торопилась, а ведь время было неумолимо, Петр перешагнул через шестой десяток, так и не найдя Ее. Его коллеги, с которыми он с молодости поддерживал связь и зыбкое подобие дружбы, давно и думать позабыли о Сказке, они просто делали свое дело и были им вполне довольны. Петру этого было недостаточно.

 

Несмотря на годы, Петр никогда не ошибался. Сказок, рождавшихся пусть не так легко и многоплодно, как в молодости, все же вполне хватало, чтобы охватить всех, с кем ему приходилось иметь дело. И главное, что его истории продолжали эффективно лечить восемьдесят процентов заболевших. Собственно, Петр никогда и не задумывался о том, что когда-нибудь талант ему откажет, ведь теперь он стал уверенным в себе, крепким профессионалом, не утратившим при этом мечтательности и юношеского задорного порыва.

И хотя всему когда-то приходит конец, Петр ожидал, что он придет к нему вместе со смертью, которая пока еще не смела показаться на его пороге. Но судьба рассудила иначе.

Однажды его перехватили прямо на «обходе», гонец нашел Сказочника в одной из приморских деревень, где люди жили трудным морским промыслом. И передал Петру срочную телеграмму тогдашнего Правителя страны. Правитель просил его поспешить в пригород Столицы, в уютное поселение, где трудилась группа передовых ученых.

Скорая карета прилагалась.

Мужей науки поразила Болезнь, и жизни их доверяли самому известному Сказочнику, Петру. Конечно, в Столице и без него было кому поспешить на помощь ученым, но это ведь не просто селяне, каждый из группы умников ценился даже больше чем Сказочник, ведь система образования давно умерла и вырастить настоящего служителя науки, который мог бы потенциально переплюнуть оказавшихся бессильными перед Болезнью ученых светлого прошлого, стало делом весьма трудным.

Та группа не просто искала пути спасения Человечества, заверял его в послании Правитель, не просто исследовала, тщась понять, Болезнь. Но подошла к успеху в своих поисках настолько близко, что вот-вот ожидала победы!

Обязательно надо было спасти если не всю группу, то максимально большую ее часть. Трое столичных Сказочников уже дежурили там, в Наукограде, чтобы приняться за дело, если вдруг Петр задержится. Тем временем, Болезнь протекала необыкновенно быстро и достигла третьей, последней фазы. В таком состоянии для больных все, или почти все, решала первая сказка, первый же сеанс. До второго они могли просто не дожить.

Всякий опытный Сказочник со временем понимал простую истину − лучше и эффективней сказка работает тогда, когда она специально подобрана для конкретной аудитории. При условии, что аудитория, как в этом случае, относительно однородна. Сказка должна не просто прозвучать, но и понравиться, заинтересовать слушателей, должна соответствовать их уровню интеллекта, их мировоззрению, быть им понятной. С учеными в этом плане было сложнее всего, ведь больших скептиков было не найти.

Но Петр был мастером своего дела и трудностей не испугался. Заранее сказку он не сочинял, предпочитая рискнуть и рассказать заболевшим сказку слету, то есть, сочиняя ее на ходу. Ведь такая сказка считалась самой эффективной.

− Сюда, мэтр, поспешите, − встретил его бледный паренек. − Мы уже все приготовили, они… ждут вас в большой лаборатории.

Ученые действительно ждали его. Не осознанно конечно, Болезнь зашла слишком далеко.

Петр осмотрелся, поморщился от резкого запаха, царившего в лаборатории, с осуждением окинул взглядом загадочные приспособления, колбы, перегонные аппараты, сел на простой железный табурет и громко постучал по столу своей тростью, привлекая к себе замутненное внимание пациентов.

Жил-был Кот, хулиган и непоседа. Как и всякий житель волшебной страны, Кот не только умел ходить на задних лапах и кушать ложкой, но мог и разговаривать, и даже читать. Как всякое порядочное животное, он отучился в школе, а после получил степень бакалавра исторических наук. Так вот, еще в молодости, листая один пухлый томик, который рассказывал всякому грамотному читателю о верованиях далекого прошлого, он наткнулся на любопытнейшую легенду. Та гласила, что всякая кошка имеет девять жизней.

Петр перевел дыхание и оглядел пациентов. Те лежали молча и покорно внимали. У них и выбора не было.

Покрутив немного, для лучшей выживаемости слушателей, историю кота и так и этак, Петр перешел к сути.

И вот, убегая от разъяренного папаши той милой лисички, Кот взобрался на высокое дерево, да не заметил, что оно уже было облюбовано матерым, здоровущим орлом. Хищная птица, в отличие от него, замечала все, что происходит вокруг, а потому не преминула воспользоваться случаем и схватила дуралея когтями, да и взмыла в небо, довольно клекоча. Ну вот и все, подумал Кот и приготовился умирать. Орел нес свою добычу гордо, но не забывал поглядывать по сторонам. Однако, уже снижаясь, он не заметил маленькой мошки, что спешила по небу по своим мелким делам. Мошка попала Орлу прямо в нос, где и померла моментально. А Орел, поперхнувшись, запаниковал, зачихал, да и стал падать. Кот из добычи превратился в тяжкий груз, который мешал Орлу, так что тот посчитал за лучшее расслабить когти и выкинуть Кота вон. Но кот, вдруг вспомнив о старой легенде, не пожелал терять сразу две жизни кряду, теперь уже он сам вцепился в Орла так, что стряхнуть Кота птица никак не могла. Так они и упали вдвоем, только вот хитрый Кот оказался сверху, смягчив себе падение телом Орла.

Петр уже видел маячившую впереди мораль и торопился довести ее до пациентов. Кот раз за разом попадал в опасные ситуации, но всегда выходил из них победителем, потому что после встречи с Орлом окончательно уверовал в то, что у него девять жизней, а потому не боялся смерти и никогда не терял хладнокровия. Никогда не поддавался ужасу неминуемости, барахтаясь в молоке до тех пор, пока оно не становилось маслом.

Всякий раз Кот хвастался своим даром, своими девятью жизнями и многие верили ему. А кто не верил, тех он поднимал на смех, ведь его приключения доказывали, что легенда не врет.

Но вот однажды Кот решил подсчитать, сколько же жизней он израсходовал, сколько раз мог умереть? Оказалось, он пережил восемь смертей. Кот ужаснулся, ведь следующая смерть должна была стать последней!

Петр ненадолго задумался о том, как завершить сказку. Кот, переставший верить в то, что бессмертен, должен был умереть, потому что именно вера помогала ему спасать себя в каждой из опасных ситуаций. С другой стороны, не хотелось Петру убивать своего главного героя. И все же, иного выхода он не находил, сказку требовалось закончить.

− Испугавшись неминуемой смерти, Кот заперся дома и никуда не выходил. Ведь на улице непременно могло что-нибудь случиться! Добрые соседи подкармливали Кота, так что голод ему не грозил. Но вот однажды в волшебном лесу случился пожар. Все звери побежали к спасительной реке, и только Кот не пожелал выходить из домика. Он знал, что там, на улице, он точно сгорит, а если нет, так его задавят, а может быть, он утонет в реке, может быть… да мало ли что может произойти? Нет, думал он, нельзя ничего делать, тогда смерть, возможно, погодит забирать его последнюю, девятую жизнь. Но когда звери вернулись к сгоревшим домам, Кота они не нашли. А от его дома осталась только кучка дымящегося пепла. Тогда мудрая Сова сказала зверям: посмотрите на Кота, он променял одну надежду на девять жизней, забыв о том, что девять жизней когда-нибудь закончатся, а надежда умирает последней. Помните о нем и не повторяйте его ошибки, не теряйте и не меняйте надежду ни на что на свете!

Ученые молчали. Сказка должна была подействовать в течение суток, поэтому Петр поднялся и ушел.

Новость, которую принес следующий день, поразила Петра − все ученые впали в горячку. А еще через день они скончались. Ладно бы один или два, пусть даже половина, пусть, ведь сказка могла оказаться неудачной – такое бывает и довольно часто. Но чтобы все сразу! Подобного с Петром не было никогда.

Правитель вызвал Петра к себе и прямо сказал:

− Мэтр, ваши сказки никогда не лечили меньше половины пациентов, так?

− Д-да, никогда… но позвольте…

− Нет подождите! Вы понимаете, как это выглядит со стороны?

− Что именно? − удивился Петр.

− И вы еще спрашиваете? Ха-ха, какая наивность, честное слово. Позвольте, я открою вам глаза, Петр. Группа лучших ученых Страны подходит к созданию лекарства от Болезни как никогда близко. И вот, роковая случайность, все они заболевают, не успев сделать последний шаг! А лучший в Стране, а то и в мире, Сказочник, запершись с ними в одном помещении, рассказывает ученым что-то такое, что убивает их всех до единого!

− На что вы намекаете? − возопил Петр.

Понятно на что. Да и как не заподозрить в этой ситуации профессиональной ревности, приведшей к убийству. Ведь достигни ученые успеха, Сказочники оказались бы не у дел, потеряли бы свое влияние, свой особенный статус.

Правитель после долгого разговора вроде бы поверил в невиновность Петра, но скандал все равно разразился, каким-то образом распространились слухи о смерти ученых, которые чуть ли не создали уже Лекарство, и Петра все чаще открыто стали называть не Апостолом, а Убийцей.

Лицензии его, однако, не лишили. Петр вернулся к работе, которой, правда, стало куда меньше. Теперь в его район перевели другого Сказочника, Петр же остался как бы на подхвате у него. Скрипя зубами, старый Сказочник простил людей и продолжал работать и жить. Ведь он-то знал, что не виноват. В конце концов, никто не застрахован от ошибок и неудач.

И вот, судьба подарила ему второй шанс. Заболела жена того самого Правителя. Иные Сказочники оказались бессильны, их старания ни к чему не приводили. Тогда Правитель вспомнил об опальном Петре и вновь призвал его в свой дом.

− Проси чего хочешь, но спаси ее! − молил Правитель. Он искреннее любил жену.

Петр не стал рисковать и загодя придумал сказку о вернувшемся с войны солдате и вдове, которую он случайно встретил по дороге домой. Душа солдата была опалена смертью друзей, ужасами войны. Но вдова, потерявшая мужа в той же войне, приняла его и лаской и терпением, особым женским волшебством излечила больную душу. Сказку о том, что каждый мужчина ищет покоя, но порой только магия истинной любви может помочь мужчине обрести его. История была романтична и полна любви − как раз то, что любили счастливые женщины не первой молодости, то, чем жили и они сами.

Жаль, что сам Петр знал о любви только из книжек.

Жаль, что жена Правителя все-таки умерла. Ну, а Правитель не простил ее смерти Петру. Почему-то именно ему, хотя ведь и другие Сказочники были виноваты не меньше. Может быть, потому что именно Петр лишил Правителя последней надежды?

Петра лишили диплома, отобрали лицензию, запретили лечить и настойчиво попросили не появляться в Столице.

Так закончилась карьера великого Сказочника, в одночасье растерявшего все свое величие. А ведь ту заветную Сказку, он найти так и не успел…

 

Остаток жизни Петр решил прожить отшельником. Он выбрал тихое место на берегу Моря, там где над самым его берегом нависал мощный дикий лес. Питался моллюсками, водорослями и дарами леса. Он перестал сочинять сказки и окончательно отдал свое сердце ненависти и погрузился в борьбу за выживание в непростых условиях. Труд и ненависть защищали его от Болезни и справлялись пока не хуже доброй сказки.

Петр возненавидел людей!

Он, отдавший служению им всю жизнь, вдруг оказался несправедливо обвиненным, порицаемым и выброшенным на свалку. За что? За пару ошибок? Разве ж это справедливо?

Иногда он пробовал сочинять, но не получалось. Что-то сломалось в нем. Когда-то в прошлой жизни один из преподавателей Академии сказал ему, что сочинять - это как ходить в туалет по большому − требуется спокойствие и сосредоточение. Так вот, теперь Петра поразил хронический запор.

У старика осталось две радости в жизни: тишина и размышления о мести. Тишина вылущивала боль, одаривала спокойствием. А воображаемая месть приносила удовлетворение.

Частенько, особенно первое время, его находили жители относительно недалеких деревень. К нему приходили больные или родители больных, жены или возлюбленные, иногда дети или внуки. В этой глуши Сказочники появлялись редко, не всегда они успевали спасти обреченных на смерть, поэтому прознав о том, кто поселился рядом, деревенские потянулись к Петру с надеждой. Но он всегда отказывал им.

Вы, негодовал он, упиваясь сладким чувством, вы отвергли мой талант, усомнились в нем, а теперь приходите и умоляете о помощи? Путь твой ребенок умирает у тебя на глазах, пусть корчится в муках кормилец, пусть погибает жена, а я и пальцем не пошевелю. И не надо падать на колени, не надо рыдать, ибо это бесполезно. Хотя нет, плачь, умоляй, ползай в грязи, переживи хоть толику того унижения, что чувствую теперь я. Твое унижение заслуженно, а мое – нет.

Через пару лет люди к нему перестали приходить. Петр ждал теперь лишь одну гостью - свою смерть. Ждал почти с нетерпением, хотя и сожалел о том, что так и не совершил главного. Впрочем, сожалел не сильно, потому что потерял всякую надежду на то, что это возможно в принципе.

И все же, прежде смерти его посетил еще один гость.

− Хозяин! Открывай, я пришел, − раздался ранним утром задорный молодой голос.

Кряхтя и ругаясь Петр пошел открывать. Пошел быстро, потому что обрадовался очередному просителю – уж больно давно их не было.

На пороге стоял молодой парень лет двадцати пяти- тридцати, довольно красивый, ладно одетый, кудрявый и темноволосый. И он явно был здоров и весел. Улыбка так и светилась всеми тридцатью двумя мраморно-белыми зубами.

− Ты кто такой? − зло спросил Петр. Он уже понял, что ошибся, и теперь все сильней раздражался. Умолять и ползать на коленях перед ним сегодня никто не станет. А жаль!

− Пусти, хозяин, я путник мирный, хлопот не причиню, − продолжал лыбиться гость.

− Убирайся, гостей не жду!

Петр попытался закрыть хлипкую дверь, но не сумел − парень ловко сунул в щель носок сапога. Старик понимал, что не ему, немощному и от природы, и от возраста, бороться с молодым и сильным парнем. Однако, гнев на милость не сменил.

− Это еще что такое? А ну, голытьба чумная, убери ногу. Убери, я сказал!

И нажал что было сил. Безо всякого эффекта, разумеется. Утренний гость, ослепляя хозяина берлоги настойчивой улыбкой, ласково сказал:

− Не злись, отец, пусти. Зла во мне нет. А пришел я издалека, специально по твою душу. Обратно ни с чем, прости, не ворочусь.

− Что значит по мою душу? Пугать вздумал? Так знай, я смерти не боюсь, не смей меня…

− Отец, да что с тобой? − перебил брызжущего слюной старика пришедший за душой. − Или вконец уши загнулись? Не слышишь разве, с добром пришел, ты ведь Великий Петр, которого еще Апостолом прозвали?

− Ну… − растерялся Петр. − Возможно. И что с того?

− Так значит верно я пришел! − обрадовался гость и заулыбался еще шире. − Пустишь?

Петру не хотелось уступать настырному парню, но с другой стороны, тот разбудил в нем любопытство.

− Тьфу! − плюнул он в сердцах. − Упертый какой. Ну заходи, все равно ж мне с тобой не совладать.

Парень зашел, оттеснив старика вглубь косой избушки, огляделся, глянул на Петра с сочувствием:

− Не богато у тебя тут. Не развалится ли?

− Чего хотел? − ворчливо спросил Петр. − Неужели не забыли меня еще в миру-то?

− Забыли? О чем ты говоришь, отец? Таких людей не забывают столетиями!

− Каких это «таких»? − передразнил его Петр, хотя и было ему весьма приятно слышать подобное. Однако же, радость он показывать давно разучился.

 − Известных Сказочников, которым в программе Академии целый урок посвящают! Чьи сказки Академики по словам и точкам перед учениками препарируют, до сути докапываясь. Таких, сочинения которых в Хрестоматиях печатают, вот каких.

− Неужели? − Петр все же начал таять. А кто бы выдержал? − Неужели прямо таки печатают и преподают? Свежо предание, да верится с трудом. Ты-то откуда знаешь?

− Так я недавно из Академии. Выпускник прошлого года, отец, так что ты угадал, сведения у меня самые что ни на есть, свежие, хе-хе, высший сорт, брака не держим. Да что мы все стоим, сядем, может?

− Погоди устраиваться, говори, зачем искал меня?

− Так я же говорю, − парень все-таки отыскал глазами чурбан и плюхнулся на него. − Сказочник я, выпускник. Хочу таким как ты стать, великим. Ты, наверное, не помнишь, но ходит среди студентов такая легенда, что однажды один из нас придумает такую Сказку, что сможет лечить больных бесконечное число раз, даже будучи написанной, и тогда…

− Я помню, − разом утратив всю хилую доброжелательность, буркнул Петр. − Еще как помню, только неправда это!

− Почему?

− Потому что я искал ту Сказку всю свою жизнь… байка это, самая настоящая сказка, причем глупая, безо всякой морали. Уходи, тут ты ее не найдешь! Уходи, говорю, а не то, палкой прогоню!

− Ну и что, что ты не нашел? − парень проигнорировал угрозы, будто бы и не слышал их. Как ни странно, это остудило пыл Петра. Всерьез его брань гость не воспринимал, не боялся. − На тебе свет клином не сошелся. Может, я найду? Но чтобы не начинать все с начала, хочу у тебя поучиться науке.

− Мне запрещено… лечить. А значит, и учить нельзя. Не Сказочник я больше.

− Фи, будто бы Академики все как один сказочники. Перечники они старые, науку знают, а таланта нет, вот и сидят в Академии, строят из себя великих и могучих. Нет, отец, не зря я пришел, талант-то запретить невозможно, изжить его нельзя, тлеет в тебе его искорка, вот и я хочу от нее зажечься.

− Звать-то тебя как, умник? − Петр понял, что быстро ему от гостя не отделаться, а звать-то как-то надо.

− Звать? − вдруг стушевался гость. − Э-э, зови меня Гошей. Да, так будет лучше всего. Гоша я.

− То есть, настоящее имя называть не желаешь, а туда же, в ученики мылишься?

− Почему не желаю? Трудное оно просто, нездешнее. Но с Гошей созвучное.

− Да и шут с тобой! Так вот, Гоша, помрут ли все люди, в конце концов, от Болезни, или нет, мне наплевать. А лучше бы и померли, да жаль, мне этого уже не застать. Про искорки ты будешь девкам плести, а мне до тебя никакого дела нет. И учить я тебя не буду, так и знай. Силком выпроваживать не стану, видно, издалека ты шел, устал, поди, намаялся, раз перед стоящим калечным стариком сесть не постеснялся. Погости денек, ладно уж, отдохни. А там и иди дальше своей дорогой. Все понял?

− Как не понять? − улыбнулся Гоша. − Понял, отстал. А что у нас на завтрак?

«Наглец!» − восхитился Петр.

− Я не завтракаю.

− А на обед? – не растерялся парень.

− Что поймаешь в лесу, то и съедим.

Гоша тяжело вздохнул, потянулся и сказал:

− Ну, тогда я часик посижу, а потом пойду обед ловить, лады?

На обед было мясо молодой косули. Петр подобного не едал, казалось, сто лет, поэтому объелся так, что едва не откинул копыта. Но сваренный на ужин легкий супчик из мяса все той же лесной красавицы, старик все же пригубил, да так, что Гоше едва хватило остатков. Оно и понятно - соскучился Петр по нормальной еде.

Ну, а молодой Сказочник слово держал, в тот день ни разу о сказках и сочинительстве не говорил, хотя и болтал без умолку. Поведал старику все новости большого мира, рассказал Академические байки своего курса, вспомнил даже о ценах на хлеб и говядину. Развлекал, в общем, старого калеку, как мог. Петр благосклонно внимал.

А проснувшись утром следующего дня, обнаружил, что Гоши и след простыл.

«Ушел, − с неожиданной тоской подумал Петр. − Что ж, порядочный оказался парень. Да и занятный, к тому же. Всегда завидовал таким, как он, а теперь и не завидую даже. И все-таки жаль, что не остался он еще на пару дней. Скучно здесь».

Решительно уговорив себя не ходить сегодня к морю за моллюсками, старик лежал и думал, грустил о своей жизни, с улыбкой обсасывал ощущения от собственной известности – пусть это и не прощало в его глазах предателей, а все же было приятно. Лежал он так без движения до самого полудня, лишь единожды встав до ветру.

В полдень дверь распахнулась, и в избу шумно вломился Гоша.

− Проснулся, отец? Ну, и горазд же ты дрыхнуть! А еще говорят, у стариков со сном проблемы. Принимай подарок, сегодня у нас дичь.

- Э-э… − только и смог выдавить Петр, глядя на румяного, по-хозяйски деятельного, улыбающегося парня с двумя ощипанными тушками в руках. − Ты что?..

Петр хотел спросить «не ушел разве?», но осекся и закончил иначе:

− Силки ставил или на лету бить умеешь?

− Ха-ха, какие силки, отец, я бы до вечера возился. Не поверишь, камнем сбил! Не пуганные они у тебя тут, глушь, никак, люди-то далече.

Прошел второй день их сожительства. Затем третий, четвертый, пятый…

− Вот скажи, отец, − спросил как-то Гоша. − Никак не могу понять, чем хорошая сказка от плохой отличается? Почему одна лечит, а другая нет?

− Неужели не рассказывали тебе в Академии? Или забыл уже все, деревенщина? Сказка в первую очередь должна быть проста, незамысловата. Понятна, понимаешь?

Гоша кивнул.

− И должна она содержать мораль. Но не всякую заумь, а элементарную, простую же мораль, смысл, ради иллюстрации которого сказка и рождается. Мораль поучительную, однозначную, ни в коем случае, не двусмысленную. Именно на этом часто горят сочинители, все умничать пытаются, не понимая, что это удел других жанров, а не тех сказок, что призваны лечить. Засунут, понимаешь, один смысл под другой, разведут философию и ждут чуда, глупцы. Пусть мораль будет банальна, пусть истинность ее будет сомнительна, не страшно, главное, не похоронить ее под ворохом слов. Это во-первых.

− А во-вторых?

− Не перебивай, − Петр вдруг понял, что ученичество-то вот оно, началось. Вот же, хитрюга какой, пройдоха негодяйский… Впрочем, он уже был не против, слишком уж сильно грело его расположение нагловатого парня. − Во-вторых, и может быть, в главных, в сказке должно быть волшебство, хоть какое-то чудо, пусть неявное, но такое, чтобы любой человек понял − в жизни так не бывает. Это лишний раз оттенит смысл сказки, мораль, о которой я только что говорил. К тому же, чудо согревает душу, даже если умом понимаешь, что его нет и быть не может. Вот два основных составляющих любой сказки.

Они проговорили весь вечер. Гоша спрашивал, Петр отвечал, порой они срывались в спор, но недолгий, Гоша неизменно уступал.

Наконец молодой Сказочник попросил Петра рассказать ему ту легендарную сказку о ежике, многоразовая чудотворность которой так и осталась необъясненной. Петр по инерции согласился, хотя и пожалел вскоре.

Простейшая вроде бы сказка вспоминалась с трудом.

Жил-был ежик, совсем одинокий… или нет, была у него мама. Вроде и папа был. Но все равно, одиночество переполняло его жизнь так, что хоть вешайся. Не принимали его в игру ни зайчики, ни бельчата − прогоняли, мышата его боялись, а цыплята убегали. Всем он был неугоден, потому что некрасив был и колюч не в меру. И спрашивал он маму, за что мне наказание такое, отчего сир и убог? За что наказан иголками, калечен за что? Не убог ты, отвечала ему мама, а блажен, не наказан, а награжден. И не слушай дурачье неразумное, недостойны они твоего внимания и твоей обиды.

И вот однажды, − продолжал Петр, давно он сказок не рассказывал, тяжко слово рождалось, − увидел ежик, что злой волк загнал в ловушку зверюшек, тех самых, что гнали его и ругали, и собирается съесть их. Зверюшки увидели ежика, закричали ему, умоляя: спаси нас, ежик, не оставь злодею на съедение! Ты ведь колючий, оборони нас своим даром, отгони волка. И волк замер, ожидая, как поступит ёж, ведь он и вправду боялся его колючек. Но ежик покачал головой и сказал зверям, что не станет он подставлять шкуру свою из-за них, не будет спасать тех, кто гнал его прочь, ругал и обижал. Фыркнул им ежик на прощание, да и ушел. С тех пор все уважают ежей, не смеют обижать их словом поганым, ибо никогда не знаешь, кто пригодится тебе в жизни, а кто станет другом напрасным и холостым.

− Ух ты! − воскликнул Гоша, дослушав. − А в Академии совсем по-другому рассказывают. Да я и сам читал, в книге конец иной.

− Ты что же, думаешь, я собственной сказки не знаю? − возопил возмущенный Петр. − Не знаю, что там и где записано, но я лучше знаю, как следует ее закончить!

Помолчали.

− А как там записано? − все же спросил старый Сказочник.

Гоша рассказал. Хорошо рассказал, куда лучше Петра. А конец, и вправду, оказался лучше, добрее.

«Что-то изменилось во мне, − подумал Петр. − Что-то важное ушло. Надежда, что ль? Озлобился я совсем. Нехорошо как-то, перед молодым коллегой стыдно».

Еще помолчали. Ночь звонко пела голосами цикад, и вторили ночные птицы. Где-то тоскливо завыл волк, плача о своей тяжкой судьбе. Хотелось что-то сказать, но Петр не знал, что.

− А давай-ка, отец, теперь я расскажу тебе одну сказку, − встрепенулся Гоша и, не дожидаясь одобрения, начал: − Жил был один Сказочник. Был он добр и талантлив, верил в чудо и дарил людям надежду. А люди, неблагодарные обыватели, принимая его труд в течение многих лет, однажды ответили Сказочнику злом.

− Ну-ну, умник, − усмехнулся Петр. − Можешь не продолжать, о своей жизни я могу рассказать куда больше тебя. Да и о твоей тоже, только не тороплюсь судить, потому что стар и мудр, понимаю, что…

− Подожди, отец, я не закончил. Впрочем, осталось немного. Тот Сказочник ответил миру тем же, то есть озлился на людей. Стал им мстить, довольно мелко, потому как, что он мог? И тем не менее, мстил, упиваясь болью отчаявшихся, отказывал им в лечении.

Петр судорожно вспоминал, рассказывал ли он об этом Гоше? Вроде нет! Тогда откуда знает? Может, он шел через те деревни, из которых люди приходили к Петру? Да, не иначе.

− Не понимал злой старик, которым стал некогда чистый душой Сказочник, что не людям мстит, а себе. Что выедает душу свою, выскребает из нее все то, что возвышало его над миром. Дураком он был, тот Сказочник.

− Послушай, щенок! − зашипел Петр, но осекся. Гоша молчал, ожидая продолжения. − Плохая сказка. Ты меня не слушал. Пусть даже в твоем рассказе есть мораль, хотя я ее что-то не угляжу, подслеповат, видать, стал. Но где тут чудо? Чудо где?

− Чудо? Ты еще надеешься на чудо, − усмехнулся парень. − Что ж, вот тебе чудо. Пришел как-то к старику молодой Сказочник и стал жить с ним, помогая по хозяйству, ухаживая за стариком, пытаясь излечить его добром. Старику стало лучше, но он был слишком сильно заражен злом, чтобы вылечиться вот так сразу. Тогда молодой Сказочник рассказал старику сказку, чудесную сказку, которая излечила больного и вернула его миру. Старик жил долго и успел сделать еще много полезного для ненавистного некогда человечества.

− Ага, ты значит Спаситель мой? Понятно.

Петру стало горько и неуютно. Он не знал, как реагировать.

− Плохое чудо. Скорей походит на то, что яйцо принялось учить курицу, не находишь?

− В твоей версии сказки про ежика тоже плохое чудо. Его там и нет вовсе. Разве что говорящие звери…

− Его и в старой не было, однако же, работала сказка так, что тебе до этого еще расти и расти, − возмутился Петр, позабыв, что та сказка была его первенцем, то есть ему никуда расти не пришлось, чтобы сочинить ее.

− Там было хорошее чудо, − покачал головой Гоша. − Очень хорошее. Чудо прощения.

Помолчали.

− Ну, а если тебе не нравится мой конец сказки о жизни старого Сказочника, если не устраивает мое чудо в ней, тогда придумай свое чудо и другой конец.

− Зачем? − тихо спросил Петр. Гоша не ответил, да старик и не ждал ответа.

 

Наутро Гоши в доме не оказалось. Петр сразу понял, что на сей раз молодой Сказочник не просто вышел на охоту, а ушел вовсе. Да и зачем ему тут оставаться? Молодой Сказочник должен лечить больных, а не возиться с отчаявшимся, обозленным на весь мир стариком, который не способен научить парня ничему хорошему.

Видимо, Гоша разочаровался в нем. От этой мысли Петру вдруг стало больно, неизмеримо больнее, чем даже тогда, когда его отлучили от диплома, когда его выгнали прочь. Тогда он был обижен несправедливо, а теперь − за дело. Гоша был прав, а Петр нет.

Старый Сказочник потерял последнее, на чем зиждилось его существование − злость.

И надежду на то, что в будущем будет хоть что-то, на то, что Сказка все же одарит его своим рождением. Нет, не одарит. И ничего уже не будет ни сейчас, ни потом, одна только беспросветность и смерть в конце пути.

Петр со всей очевидностью понял, что и смерть не заставит себя ждать. Он буквально увидел, как Болезнь ходит около него, ожидая лишь удобного момента, чтобы охватить душу. Но умирать почему-то больше не хотелось. Только не так, только не сейчас, не с этим чувством собственной никчемности, не с осознанием совершенных ошибок!

Он собрал небольшой узелок и отправился в путь. Сказочник знал, что у него теперь есть только один выход, единственный способ хоть что-то выкупить у собственной совести. Он шел в Столицу, в Совет Академии, чтобы попросить последней милости с их стороны − назначения на должность Экзаменатора. Он готов был умолять их и готов был принять опасность, подстерегающую Экзаменатора − смерть от Болезни. В конце концов, Совет не мог отказать ему, хотя бы в память о прошлых заслугах Петра.

 

И правда, не отказали. Наоборот, встретили хоть и настороженно, но по-доброму. Да и в пути Петр с удивлением замечал, что люди не отшатываются от него, как казалось раньше, а стараются посильно помочь старику. В Столице же никто не вспомнил о наказе Правителя не пускать опального Сказочника в город. Никак позабыли? Время лечит всякую обиду.

Ректор Академии даже отговаривал его поначалу, приглашал в Совет, сулил звание Академика, правда, без права на лекарскую деятельность. Но увидев, что Петр настроен твердо, перечить перестал и в должности утвердил. Тем более что Петр поспел вовремя, вот-вот должны были случиться очередные Экзамены.

В качестве экзаменуемой досталась ему молодая девушка, еще совсем девочка по имени Соня. Увидев Петра, Соня испугалась так, что едва не растеряла всю решимость стать Сказочницей. Она задрожала и первое время, после того как их заперли, не смела вымолвить ни слова. Ну а Петр, устроившись полулежа в кресле Экзаменатора, вспомнил себя на ее месте − словно глянул в зеркало через десятилетия назад. Такая же напуганная, такая же робкая и нерешительная, как он когда-то. Ее можно понять, подумал Петр, пусть я не столь стар, как мой Экзаменатор, не шамкаю пока, и слюна изо рта не капает, однако красавцем не был и в юности, а уж теперь…

− Не бойся меня, Сонечка, я хоть и страшный, но добрый. И никогда не буду ругать тебя, договорились? Ты, главное, рассказывай сказки! Иначе мне будет плохо, и я заболею. А это значит, что тебе не дадут диплом, а мне очень хочется, чтобы ты стала Сказочницей, ведь я вижу, талант у тебя есть.

Соня лишь кивнула, не решившись заговорить. В тот вечер сказки она так и не рассказала. Петр забеспокоился.

Но волновался он напрасно, девочка долго запрягала, но ехала быстро. Уже на следующий день он услышал сразу две сказки, две прекрасные, наивные и добрые сказки о могучем волшебнике и его друге единороге. Очарование их было тем сильней, что рассказывались сказки красивым девичьим голоском, сладким медом вливающимся в исстрадавшуюся душу старика.

Время шло медленно, однообразное существование, отсутствие всякой деятельности, постоянное возлежание делали свое дело − Петр скучал с самого утра и до вечера. И всякий раз чувствовал, как Болезнь украдкой заползала в его тело. Но потом приходила ночь, а вместе с ней сказка, и Болезнь отступала.

К началу второго года Петр поверил в то, все пройдет успешно, и уже стал думать о будущем, о том, чем займется после Экзамена. Может, и правда, стоило стать преподавателем?

Перевалил за середину третий год. Еще немного, и миру будет дарована новая Сказочница. Нарастающая радость Петра, которому было очевидно, что девушка не просто талантлива, но замечательно даровита, сменилась беспокойством. С ученицей что-то происходило, она стала раздражительной и апатичной, грустной. Ее сказки стали полны непонятной в этом возрасте тоски, философичности. А итогом всему стало и вовсе небывалое − Соня заболела!

Считалось, что Сказочник, пусть даже и не имеющий диплома, но регулярно и талантливо сочиняющий, заболеть не может. Оно и понятно, сочиняя сказку, он прежде всего прививает от Болезни себя самого, причем, ежедневно. А Петр видел, что несмотря на свое состояние, Соня сочиняет все так же исправно, и сказки ее стали не настолько хуже, чтобы отроковица вот так вот вдруг заболела!

Что же тогда случилось? Почему? Неужели Болезнь как-то мутировала, словно обыкновенный вирус?

Соня лежала на своей кровати уже второй день и почти не реагировала на обращенные к ней слова. Петр крепко задумался, что делать. Он не имел права двигаться сверх необходимого для отправления естественных нужд, но когда речь шла о жизни молодой ученицы, подобные формальности переходили в ранг малозначительных. С другой стороны, позвать на помощь, значит прервать ход Экзамена, то есть лишить Соню надежды на получение диплома, ведь ни о каких вторых попытках и речи быть не могло! Что делать?

Впрочем, едва задавшись этим вопросом, Петр уже знал, как он поступит. Да, лицензии и диплома его лишили, но разве кто-нибудь узнает о том, что он попытался вылечить Соню самостоятельно? Нет. Чем он рискует? Ничем − в случае неудачи, у него будет достаточно времени, чтобы передать больную девочку в руки «профессионалов».

− Ты слышишь меня, Соня?

− Мм…

− Тебе нездоровится, позволь мне немного развлечь тебя занятной историей. Ты не возражаешь?

Соня молчала.

Однажды, в далеком прошлом, в простой семье, у обыкновенной мамы и столь же обыкновенного папы родился сын. Он был далеко не первым их ребенком, но стал последним, ведь родители были уже не молоды, − повел свой рассказ Петр. Он говорил долго, с небывалым жаром и вдохновением рассказывал больной девочке историю своей жизни, совсем немного приукрашивая ее сказочным вымыслом. − И вот однажды утром, в его дом, посланный небесными ангелами, явился настоящий волшебник. Чародей был молод и необычайно красив, но главное, он был бесконечно добрым и жалел старого Сказочника так, словно тот был ему родным отцом. Волшебник сразу понял, что простым колдовством не изгнать злого дракона, который поселился в душе старика, не помогут здесь проверенные веками экзорцизмы. И тогда волшебник стал лечить Сказочника самым трудным, самым долгим, но и самым сильным заклинанием. Это было заклинание Любви. Чтобы произвести его, не требовалось ни редких ингредиентов, ни сложных пассов, не требовалось и знание особых слов. Но необходим был особый настрой души, ежедневный посыл энергии сердца − особая магия, трудная, доступная не всякому волшебнику. Чародей творил Заклинание каждый день на протяжении недели и совсем выбился из сил. Оно помогало, но слишком слабо, чтобы победить дракона, рожденного обидой, и волшебник уже было отчаялся. Оставалось последнее средство − отправить свой астральный дух в душу Сказочника, чтобы сразиться с драконом лицом к лицу. Так он и сделал. Дух нашел логово злодея и увидел, насколько тот огромен и силен, а увидев, ужаснулся. Такого чудища ему было не победить, не хватило бы сил. К тому же, дракон постоянно что-то жевал и продолжал расти. Незаметно подкравшись поближе, он увидел, что ящер питает себя несбывшейся мечтой, целью, которой жил всякий Сказочник − мечтой найти ту заветную, чудотворную Сказку, что навсегда прогонит Болезнь. Дух волшебника вернулся к своему хозяину и рассказал ему обо всем, что увидел, и волшебник обрадовался. Теперь он знал, что поможет Сказочнику победить дракона − другое заклинание, совсем простое для посвященных - заклинание Правды. И сказал он всего несколько слов, и увидел тогда старый Сказочник правду, и понял, что зря искал единственную Сказку, потому что нет ее и никогда не будет в том виде, в котором он ее искал. Но все же Сказка существует, надо лишь уметь ее разглядеть, а этого Сказочник как раз и не умел, пока Волшебник не произнес своего заклинания. И правда оказалась проста: всеспасительная Сказка давно найдена и живет среди людей, она рождена из душ множества Сказочников, она состоит из миллионов обыкновенных сказок, она способна возрождаться бесконечное число раз, покуда рождаются Сказочники. Старик понял, что он, отрекшись от мира, предал Ее Величество Сказку, ведь он еще достаточно силен, чтобы послужить ей, помогая родиться на свет хотя бы одному новому Ее Родителю, молодому Сказочнику или Сказочнице. Тогда злой дракон, мучивший бедолагу, умрет сам по себе, от голода, ибо мечта старика воплотится. Если только старому Сказочнику сумеет помочь другой волшебник, совсем еще неоперившийся, но уже способный на чудо - ученик Академии…

Сказка в устах Петра закончилась хорошо, ученик конечно же, спас старика, убил дракона и все вновь зажили счастливо.

На следующий день Соня попросила принести ей еды, так как сама она вконец ослабла. А еще через день девочка вновь была бодра и весела, много шутила и наградила Петра аж тремя сказками подряд, в каждой из которых могучая волшебница спасала кого-то, а то и весь мир сразу, от злого огнедышащего дракона.

 

Экзамен начинался на излете лета, а заканчивался в самое прекрасное, самое яркое время года - поздней весной. Утомленным застенками ученику и Экзаменатору и мрачное, серое и морозное февральское небо показалось бы необыкновенно чудесным и красивым. А уж весеннее ударило по глазам с такой невероятной силой, что дух перехватило. Петр глубоко, с наслаждением дышал, он был счастлив. А Соня, не забывая поддерживать старца, без умолку чирикала, отдавая всю себя восхищению природой и миром. Пожалуй, стоило пережить то, что они пережили, чтобы наконец понять, насколько совершенен мир, насколько мелки и суетны проблемы, которыми живет обычный человек, забывший радость созерцания. Хотелось кричать: оглянитесь, люди, вот оно счастье, вокруг нас! Вдыхайте его, живите им, цените его…

Они шли по каменной галерее прямиком в главный корпус здания Академии. Петру оставалось сделать последнее, чтобы Соня наконец стала настоящей Сказочницей − отвести ее в Совет Академии и в торжественной обстановке доложить Совету, что кандидат достоин диплома. И это была не формальная церемония, хотя и обставлялась с помпой, достойной пережившей свое традиции, Экзаменатор и правда имел право на последнее слово, и от его заключения зависело теперь все. Впрочем, Соне бояться было нечего, Петр в ней уверился давно и прочно.

Они уже дошли до лестницы, начали подниматься по ней − очень медленно, потому что Петр все никак не мог заставить слушаться свою застоявшуюся больную ногу. Он наступал на нее, но ничего не чувствовал. Фактически, Соня тащила старика на себе, а он лишь немного ей помогал. Без Петра Соня взлетела бы по лестнице в момент, легкой птицей, на крыльях.

Возможно, тогда бы не случилось того, что случилось…

Началось все с истошного крика невидимой горожанки, крика настолько пронзительного, что Петр споткнулся, едва не опрокинув и Соню. Потом закричало еще несколько голосов, как женских, так и мужских. Послышалась нецензурная брань, за ней последовал громкий непонятный звук, будто бы какой-то великан дунул что было сил. Затем раздался мощный хлопок и треск − упало что-то большое. И в завершение они услышали огонь.

Не увидели, а именно услышали, как можно слышать костер, подойдя к нему совсем близко. Впрочем, через пару мгновений застывшие старик с девушкой получили возможность и увидеть…

Только что они увидели, Петр понял не сразу. Что-то большое взмыло вдруг над крышами домов ближайшей улицы, что-то невероятное и невозможное!

− Это… это дракон?! − прошептала Соня, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Дракон!

− Не бывает, − забормотал Петр, бессознательно пытаясь спрятать, загородить своим телом Соню. − Их не может бывать… быть…

И выдохнул:

− Невероятно!

Дракон, тем временем, был, и плевать он хотел на то, что по поводу его существования думала себе двуногая мелочь. Горделиво зависнув над улицей, он повернул голову в сторону застывших на лестнице Петра с Соней и торжествующе заклекотал.

Больше никого на улице не было, все жители города моментально забились в дома и темные, узкие переулки.

− Беги, Соня, беги!

В тот же миг дракон ринулся на них.

Соня дернулась из рук Петра, сжимающих ее вопреки устному приказу, перелетела сразу через несколько ступеней. Дракон, не обращая на нее никакого внимания, с невероятной скоростью и неотвратимостью падал на старика.

− Нет! − закричала Соня. − Не дам!

Петр хотел закрыть глаза, но не мог. Не получалось. А потому он увидел, как с кончиков пальцев сбегающей вниз, обратно к Петру, девушки сорвались ломанные светящиеся нити молний. Как они впились в темно-серое огромное тело дракона, как шелушилась, сгорая в местах прикосновения нитей, его чешуйчатая кожа. Все это заняло сущие мгновения, но в сознании Петра они растянулись так, что каждая мелочь воспринималась им совершенно ясно, во всей полноте мелких деталей.

Дракон яростно зашипел и резко ушел в сторону, уворачиваясь от молний. Вновь набрал высоту, развернулся и пошел на второй заход. Само по себе оказанное ему сопротивление ничуть его не смутило и не заставило отказаться от своей цели.

Соня, тем временем, тяжело дыша, всем телом навалилась на Петра, будто бы отдав невозможному волшебству большую часть своих сил.

«Бежать! Бежать!» − крутилось в голове старика, но они продолжали обреченно стоять на месте.

Дракон вновь приближался, разевая дымящуюся пасть.

− Бегите, дурни! − закричал кто-то снизу, с улицы. Петр опустил голову и увидел бегущего к ним со всех ног здорового молодого парня. Его длинные волосы взлетали и опускались на плечи в такт с огромными прыжками, в руках добрый молодец держал здоровенный лук. А одет он был… впрочем, Петр не заострял на том внимания, и мы не станем.

− Падайте! Падайте, идиоты! Быстро!

Этой команде Соня с Петром подчинились, послушно грохнувшись на прохладный мрамор ступеней.

Луковый герой, в смысле, парень с луком, понимая, что все равно не успеет добежать до старика с девушкой, остановился и развернулся к дракону. Натянул тетиву, прицелился и выстрелил. Моментально вытащил из колчана вторую стрелу и выстрелил еще раз. Затем еще раз и еще.

Стрелы, казалось, не причиняли дракону никакого вреда, пока одна из них, выпущенная с совсем уж небольшого расстояния, не попала ящеру прямиком в антрацитовый глаз. Дракон взвыл, судорожно взмахнул крыльями, не в силах остановить своего движения, пронесся над ними, вильнул в сторону и врезался в здание Академии на уровне третьего этажа. Попытался взлететь, но запутался в крыльях и упал.

Не веря своим глазам, Петр приподнялся, встал на колени и посмотрел в сторону поверженного дракона. Луковый герой уже бежал туда, добивать чудище. Соня тоже успела вскочить раньше старика, и теперь тряслась крупной дрожью, не зная, что делать и куда бежать.

− Это… дракон! − вновь сказала она.

Петр хотел ответить ей, но услышал опасный звук надсадно трескающегося камня. Совсем рядом, над их головами!

Декоративная скульптура, украшающая фасад здания, пока медленно, нехотя, отрывалась от своего исконного места − как раз там, куда ударило тело дракона, − чтобы упасть прямо на голову многострадального Сказочника и его ученицы.

− Соня! − закричал он, отталкивая девочку. Сам он устал от происшествий настолько, что и не думал о своем спасении. Лишь бы сил хватило уберечь ее, молодое дарование.

Но Соня никуда не побежала. Она тоже увидела падающий кусок древнего искусства и теперь неотрывно смотрела на него, словно пыталась остановить взглядом.

Статуя могучей полуголой женщины и впрямь совершенно противоестественно замедлила падение. У Сони по вискам потекли капельки пота, лицо покраснело от натуги. Женщина крякнула, окончательно расставаясь с приютившим ее зданием, и повисла в воздухе. Затем Соня резко выкрикнула:

− Ха!

И статуя отлетела на несколько метров горизонтально, чтобы потом уже спокойно упасть на ступени, не причинив никому вреда.

Петр был спасен!

А Соня упала на его руки. Она находилась в глубоком обмороке, который случается от сильного истощения.

Петр аккуратно положил ее к себе на колени и неизвестно у кого спросил:

− Что же это такое? Что же это происходит-то?!

− Это самое обыкновенное чудо, − раздался совсем рядом спокойный насмешливый голос. − Волшебство. Ты ведь всю жизнь провел с ним бок о бок, вспоминая о нем едва ли не в каждой второй сказке, что же тебя удивляет теперь?

Рядом с Петром, возвышаясь на ним, стоял… Гоша. В той же самой простой, но крепкой, дорогой одежде, точно так же простецки, добродушно улыбаясь, и чуть-чуть жмурясь от яркого солнца. Собственной персоной.

− Ты? Откуда ты знаешь?

− Поверь мне, Петр, я знаю. Совершенно точно и достоверно.

− Но… откуда? Почему?! Разве такое…

− Возможно! Я знаю точно, невозможное возможно, хо-хо, − засмеялся чему-то Гоша. − Но это уже не важно. Главное, что ты молодец, ты справился.

− Я?

− Да-да, ты. Вернее, и ты тоже. Став предпоследним камешком у истока лавины. Она, − он указал на Соню, − стала последним и, в то же время, первым. Вернее, первой.

− Не понимаю, − отчаялся Петр.

− Все просто. Сказка стала былью. Вера в нее стала настолько сильной, что она ожила, понимаешь? Вера каждого человека, особенно твоя и… ее, и всех вместе. Всего человечества. Родился новый мир. Поздравляю, отец, ты приложил к этому руку!

И он вновь засмеялся.

− Вставай, нам пора.

Петр послушно встал, даже не спросив, куда, собственно, ему пора. И, вложив свою руку в Гошину, ступил на первую ступень взмывавшей в небо золотой лестницы.

− А она?

− С ней все будет хорошо, − кивнул ему Гоша.

 

А там, внизу, молодая Сказочница… нет, молодая Волшебница Соня сидела на земле рядом с телом великого Сказочника. Того самого, память о котором надолго останется в сердцах людей. О котором она читала и много слышала еще будучи ученицей, который стал (о, ужас!) ее Экзаменатором и покинул, едва выпустив в мир.

В новый мир. Мир Сказки и Волшебства. Мир, в котором существуют драконы и гремлины, гномы и лепреконы, маги и волшебники, ведьмаки и чудовища, рыцари и прекрасные принцессы. Мир, рожденный из другого, умершего родами мира старого, рационального.

Совсем иной, новый Мир.

Соня заплакала.