Сказание о жизни и подвигах славного рыцаря Насмехайтеса

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 5912
Подписаться на комментарии по RSS
 
 
Когда-то, отец отца говорил ему когда, да у него все вылетало из головы, и поэтому, когда пришел его черед, поведать мне о подвигах великого Насмехайтеса он ограничился словом, «когда-то». Поэтому и я буду говорить – когда-то.
Когда-то жил на земле рыцарь, шлемодрылыщик да панцереносец у которого не росла борода, просто черт знает что, а не борода – клочкообразная и разноцветная. Зато волосы удались, нечего сказать – рыжие, лохматые, грива целая. Слышишь? А у нас в Труверандии не любят этот цвет, и правильно – смех один. Появится, бывало Хмыл Насмехайтес в собрании, хоть святых выноси. Кстати, ты знаешь, что такое шлемодрыльщики? Вот не спроси я из деликатности, ты и не узнал бы никогда. Дрылью в те времена боевое сверло называли, которое на шлеме под пером замаскированное носили, почитай, что все рыцари славного ордена единорога. Этой дрылью, рыцари наши противников насквозь защекотать могли, не говоря уже о том, что доспехи враз срывали. А они во все времена не дешевы были.
Никак нельзя теперь узнать, кому из извергов этого мира был обязан своим появлением на свет маленький Хмыл, но он не уставал бранить своего создателя, грозя тщедушным кулачком всему свету. Что говорило о прекрасных задатках военного. Правда, перед этим он четыре раза произносил «Отче наш» и «Богородицу», что бы достичь, таким образом, равновесия.                    
С рождения мальчика воспитывала кормилица Теразина, пышные прелести которой регулярно открывали ей и ее мужу двери в высший свет, а для подросшего воспитанника целый мир, откуда его вскоре и выгнал не воздержанный на слова и скоропалительные выводы муж Теразины.
На прощание добрая женщина снабдила юношу рекомендацией к самому его сиятельству.
– Как станешь вручать это письмо, миленький, перво-наперво шаркни ножкой, опусти голову и жди, пока его сиятельство к тебе сам обратится. Да шляпу снять не забудь. Ох уж эти шляпы. Разорение одно. – А так же дала ему она неизвестно откуда взявшиеся деньги и письмо, анонимное, разумеется, с пожеланием о женитьбе юного Хмыла Насмехайтеса на старшей дочери князя Галлюцинацина, девице Марцбланке.
Через три дня юноша въехал в город, и тут же стал разыскивать князя Галлюцинацина, чтобы сказать ему «Здрасте», и постоять, скромно опустив голову, пока с нее не упадет первая шляпа.
Князь, надо сказать, был большой оригинал и пользовался:
А) репутацией человека с великолепным вкусом;
Б) дамами высшего света, наставляя их попутно в теософии. Поэтому не обрадовался его сиятельство нашему герою, темней тучи стал, а из комнат, как белые молнии девицы, разной степени раздетости забегали туда, сюда. А в остальном, вполне приличное местечко.
Как взглянул на Хмыла хозяин, тошно ему стало, словно невежеством и жирными оладьями в замке запахло. Осерчал, прогнал молодого человека в восточный замок, где его родной брат Полукарп, отставной служака, жил.
Весело принял старый рыцарь парня, первым делом на кузнецу поволок, и доспехи деда, на вырост на него надел, пусть приучается.
И в дождь, и в зной живет Хмыл в золотых латах, привык даже, в бане не снимать приловчился. Но раз в неделю на смазку приходил. Как есть красавец, копия Карпа Галлюцинацина, деда нынешнего князя, тот в этих латах даже на свидание ходил. Жена его без них не признала бы. Лицо его видели лишь раз на состязании, тогда дама сердца венком его жаловала. Много ли, премного ли наконечников стерлось, кожаных сапог износилось, да только дошло до князя Галлюцинацина, что слух недобрый, как пес приблудный в народе ходит, будто воспитанник до неприличия на старого князя похож, и наколенники у них один в один и щиты, как две капли воды похожи. Забрало золотые, а сквозь них глаза сверкают.
Разгневался князь, да и было на что, аккурат по весне его сиятельство ожидал приезда своих ненаглядных дочерей из монастырей, мобилизацию молодых девушек в которые, он столько лет по мере сил поддерживал. Да тут еще одна из них в жены этому самозванцу анонимом обещана. А надо сказать, что был князь Галлюцинацин колдуном да алхимиком, и звезды считал иногда. Вызвал он Насмехайтеса к себе.
– Ну, здравствуй, – говорит. – Хорошо ли вам у нас?
– Да все, ваша милость ладно.
– Всего ли у Вас вдоволь?
– Да грех жаловаться, кабы ваше сиятельство вспомнили об анонимном договоре, да отдали за меня какую ни на есть, а вашу дочерь. Мера счастья. Дрыль в небо!
– Что вы говорите, да знаете ли, что на моих дочерей жениться может лишь тот, кто их перво-наперво в краску вогнать сможет. И ни какими договорами этого не решить, потому девочки мои виды повидали, и мука при них белая. А кстати, многому ли обучились вы, живя в восточном замке?   
– Ну, мечом, копьем, ножом, потому как вилкой и ложкой и до этого управляться мог.
– A пить ты умеешь? Небось, не вкусил еще зелье змиево?
– Никак нет, не сподобился до сего дня.
– Так выпьем же.
– Ой, горько оно, точно ведьмино жало.
– Пей, и будь мужчиной.
– Ой, и ждется оно, точно красная лава.
– Пей, кубки о кубки бей.
– Ой, и сладко же оно. Да князь смотри, что же это – доспехи скрипят, а я из них того и гляди, вытеку. Эй, глянь, стены с нами солидарны. Ишь, кивают.
Уснул Хмыл, а слуги князевы золотые доспехи стащили. Вот тут то все и увидели, что борода у него клочкообразная, да разноцветная. Ужас, что за борода, как у всех Галлюцинациных, что по старшей ветви идут. Вот как вышло то, его сиятельство думали, как снимут они доспехи, так и слухам конец. Ан нет. Все еще хуже повернулось. А в городе меж тем волнения да радостное металлобряканье происходило, это воины молодые на тур-пир-нир к королю собирались, и дамы в платьях таких тонких, что и ни сразу спознаешь, а есть ли оно на даме, или госпожа одеться запамятовала, спешат корону из венчальных роз примерить, дамой сердца став. Туда же и дочери Галлюцинацина путь держат. Это уже, как заведено, приказывай, не приказывай, а раз трубы, крики, бряканье и писк, то не удержишь.
Очнулся Хмыл, глядь, а он голый. Испугался, да тоже не глухой, услышал платьев шёрк, шёрк, каблуков стук, стук, кровь взыграла, сорвал меч со стены и прямиком на главную площадь.
По правде сказать, силен был наш рыцарь, ибо известно, что после попойки с князем, до шести дней никто обычно на ноги встать не мог. Летописцы это первым подвигом Насмехайтеса называют.
А тем временем печалилась Теразина хуже нет, как бедной женщине о мальчике своем узнать. Призвала она тогда в покои свои беспокойные колдуна, из итальянцев, господина Наворотти, по бороде погладила, кошечкой прошлась, голубкой поворовала, да и выяснила все, да и выклянчила для воспитанника одно желание, которое волшебник сей, после состязания исполнить обещал.
Бежит Насмехайтес, стрелой летит и все-то ему в новинку, и мир шире, чем через щель забрала, и легкость в теле необыкновенная и прыгучесть – чудо. Чуть пробежал, что такое, за спиной стук да треск, скрип да скрежет. Обернулся, а это Полукарп со слугами на выручку спешит, и оруженосец его под новыми серебряными латами к земле пригибается. Изловили, упаковали, винты завернули, пряжки застегнули, дрыль вкрутили. Потом старый вояка благословлять начал, да хорошо, что не долго (не обучен был), а то праздник уже начался.
Выпили, правда, на посошок малость, славный Полукарп не за что учить бы такому делу воспитанника не стал, ну раз научили, то и обмыли по обычаю наколенники и шлем, чтоб дрыль в нем красиво вертелась, щит с единорогом, да перчатки с дополнительными пальцами (мало ли чего).
А, накушавшись, Хмыл в путь отправился, да не далеко ушел. Упал, уснул, как доспехи сняли, не понял. Хорошо мальчишка из деревни все видел и учителю нажаловался. Принес оруженосец медные латы, закрутил, постучал, на семь оборотов завернул, а ключ в море кинул, на ноги героя поставил. Ну, выпили они, как положено, вспрыснули облачение. И в путь дрогнулись вместе, потому, что по отдельности на ногах стояли больно худо. А за кустами, да по овражкам грабители уже с сачками для бабочек крались, на случай если рыцарь шлем потеряет.
Прибыл князь Галлюцинации на Тур-пир-нир с отрядом Латывпёрьях, дочерей своих углядел, и верных слуг к ним приставил. Дабы нищая братия бродяг беззабральцев, их сердца не похитила, а сам сел в сторонке, раскинул детскую алхимическую лабораторию, и принялся по трубочкам воду Меркурия перегонять, колдовать да ворожить, воск в руках мять, ваять куколку хотел, да трубы загремели, так, что, работу пришлось отложить, да паклю в уши запихивать.
Глядят девицы на женихов, девизы со щитов срисовывают на мелкие бумажки, после в фанты играть, жребий тащить. Прилетел и наш шлемодрыльщик на состязание, всех барышень в краску вогнал, так как наг был до неприличия. Враги-то его в который раз раздели, так он и заупрямился.
– Голым, – говорит, – биться сподручнее, а потом и за свадебку. – Вот какой герой. Летописцы сеи румянца на девичьих щечках вторым подвигом Насмехайтеса называют, и рыцари правоту его на участие в Тур-пир-нире признают.
Нет, потому такого закона, что бы голый рыцарь принимать участие в турнире не мог!
Биться с ним никто не согласился, напрасно он по ристалищу слонялся с поднятым копьем, и не столько из-за снисхождения, сколько потому что патлы его рыжие смех вызывали до коликов. Говорили, что лучше сдаться без боя, чем загнуться тут же от хохоту.
Победа на Тур-пир-нире по праву носит имя третьего подвига.
 
 «Вот неприятность, – подумал князь, – теперь его победителем называть станут, в пурпур, в золото облачать, мазью дракона натирать, розовым вином потчевать, а мне велят анонимный договор соблюдать, и дочь ему отдавать. Так не бывать этому»!
Сказал, и сделал дочерей и рыцарей своих невидимыми, и сам исчез. Опечалился Насмехайтес, от горя чувств лишился, заплакали доблестные шлемодрыльщики, беззабральники да панцереносцы. Потому как не было в стране девушек прелестнее дочерей князя Галлюцинацина. А тут на ничего не подозревающих женихов невидимые воины подлого князя-колдуна напали, и ну их бить и трепать. Семерых в плен взяли, невесть, сколько народу побили и потоптали, так что в живых на площади остался один Хмыл, упавший в обморок в самом начале сражение и потому уцелевший. За что и признали его победителем.
Это  был четвертый подвиг Насмехайтеса.
Запер князь пленных рыцарей в подвал, да не осторожен был, и девчонки, привыкшие в монастырях к осадной жизни, все видели. А Марцбланка и сама ведьмой была, еще какой, да и на родителя своего зуб имела, зачем он ее с сестрами от света скрыл, они может быть, столько свободы этой ждали, ворожили да наряжались, перемигивались да жребий бросали, а теперь что?!
Выведала как-то Марцбланка, что отец ее вторую битву готовит, и тоже затаилась. А как князь обратил своих воинов в пыль, да поднял их силой трех ураганов, сделала она доблестного Хмыла грязью и налепила его на подошвы слуг дворовых, а как он в замке оказался, вернула человеческий облик, да венок из маков на головушку надела.
Полюбились они друг другу, сговорились, как им отца обмануть, да подобно двум ветвям перевиться гирляндой свадебной.
Поутру красавица подвязала рыцаря мечом, наказала сестер освободить, пока она сама пленных женихов вызволять будет. А дальше все как в сказке пошло. Ворвался славный шлемодрыльщик в красную башню, где княжна Мария томилась, махнул мечом, брякнул щитом, шмякнул кованым сапогом. Разбуженные воины были на столь­ко рады возможности размять косточки, что беспрекословно отдали красавицу рыцарю. А тот ее панцереносцу в багряной мантии вручил, и к синей башне поскакал. Меж тем колдун Наворотти, что слово Теразине дал желание Хмылово исполнять, усердно искал нашего шлемодрыльщика, ибо волшебство в нем кипело на свет божий просилось.
А Насмехайтес ни о чем таком не помышляет, в синей башне со стражей жженку да брагу попивает, а княжна Сильга перед ними пляшет на радостях, целуясь, то с одним, то с другим рыцарем, пока суженного себе опытным путем не выбрала. Радостным перезвоном заливались колокола на башнях, и вскоре все они от рвов до шпилей заколыхались свадебными цветами да шелковыми лентами. Славил народ беспримерный пятый подвиг Насмехайтеса.
Пора и ему красавицу Марцбланку в чести и славе в венке венчальном к алтарю вести, да на беду свою увидела девушка во сне белобородого колдуна и о даре Теразины через него прознала.     
Казалось бы, что ей с чужого волшебства раз сама ведьмочка да красавица. А вот не выдержала и все про то любимому и порассказала.
     – И то хлеб, – решил шлемодрыльщик, – колдун нам к свадьбе денег даст, замок справит или бессмертными сделает, поеду, путь близок, еще на молодой луне и возвернусь.
     Напрасно Марцбланка плакала и просила рыцаря не ехать, сулила злата да каменьев, бронзовых змеев для поединков и тысячу внуков.  Не послушался, ускакал. Недоумевал народ, как от блаженства такого уехать? Ради чего? Но то избранные лишь разуметь могли, потому, как – это был шестой подвиг Насмехайтеса.
Радостный домчал шлемодрыльщик до города Семи Искусств, что близ Труверандии, а слава его впереди неслась птицей-радугой. Из окон барышни розы в корзинках и горшках выбрасывали, а детиш­ки, нацепив на спины куриные крылышки, голышом Амурчиков изображали, стреляя в рыцаря из отцовских луков. Так что лишь в жилище колдуна, Насмехайтес дух и перевел. По началу как водится,   испытали они силу змиеву из кубков царских, потом усмирили быков жаренных в желудках, да победу над сиренами и русалками, певши­ми за столом, одержали. Менестрели позже эти три подвига с особым жаром воспевали. После чего повел гостя Наворотти подарок выбирать.
     Были тут и семена замков, что за ночь растут до небес, и уздечки, с помощью которых коней морских приручать можно, и мечи, что побе­ду несут, и много другого. Рыцарю понравились книги, амулетики, баночки и стаканчики для превращений, четки из черепах и брас­леты из зубов самого крупного волка оборотня, но прекраснее всего была борода волшебника, белая, белее и шелковистее утрен­него света, теплый поток ее лился до земли.
     – Я хочу твою боро­ду, – промолвил рыцарь. И в тот же миг приросла заговоренная борода к подбородку Насмехайтеса, и была в ней сила миллиона бород, так что ни срезать ее, ни отрубить нельзя было. Обрадо­вался шлемодрыльщик, обратно к невесте поскакал.
– Вот как судьба иногда поворачивается, – говорил отец. – Не узнала Марцбланка суженого. Да и как узнать, борода белая по земле стелится. Вот беда-то. Схватил Насмехайтес верный меч, рубанул бороду, а она еще длиннее и гуще стала. День рубит, ночь рубит, весь замок белыми волосами полон. Через неделю люди торговые заезжать начали, золотой монетой за бороды эти шелковые платили. Через год наладилось в стране ткацкое дело, паруса ветрами не разрываемые шить научились.
Слава, Слава герою! Это был десятый подвиг всем на удивление!
Вот и рассказал я вам о жизни славного рыцаря, шлемодрыльщика да панцереносца Насмехайтеса и его подвигах.
Под конец жизни нанял рыцарь менестрелей, да сказателей, дабы сохранить память о себе. А особливо тем из них платил, кто головы не жалеючи изыщет новые дела славные и изобразит их с художествен­ностью и правдивостью. Что бы пели в веках хвалебную песнь о бла­городном рыцаре Насмехайтесе.