Сказ о Завете и Горе

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2875
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Владимир Германович Васильев (Василид 2).
 
 
В деревеньке, что в краях Лесавиных, речка-жизнь текла по руслу времени, прихотям его всегда покорная. По весне гремела ледоломами, чувствами бурливо половодила, летом глубиною и прозрачностью с небесами, не смущаясь, спорила, осенью текла по дну неслышная, капелек последних нежность пестуя, щедрости дождей осенних веруя. А зимой, накрывшись льдами хладными, никуда уж больше не стремилася.
Певуны деревни той чуралися, обходили дальнею сторонкою, потому что голоса их звонкие  в деревеньке хрипом обращалися, инструменты ж их, дуды да струнные, нипочем ни ладились, ни строились, звуки извергая непотребные. Матери не пели колыбельные детушкам своим не засыпающим, только бормотали сказки прозою, вовсе сон от деток прогоняючи.
Говорили, Певуна проклятие над деревней той несчастной властвует, будто бы она его обидела, чем же - уж давным-давно не помнили и в проклятье то не очень верили, думали, что воздух здесь особенный - музыке и пенью не способствует.
Жили-были люди, а за песнями по соседям, что подальше, шастали, утоляя жажду непонятную, что нечасто, впрочем, просыпалася - жизнь - она не песня сладкозвучная - топором сквозь чащу прорубается.
Новоселов в доме Василидовом (Василид был Мог в краю Лесавином), в деревеньке сразу заприметили, даром, что был дом в лесу не рядышком, но дорога хорошо протоптана... К чужакам повсюду насторожены, потому сказал Мог, что племянника пригласил в свой дом с женой и детушкой, чтоб наполнить дом семейной радостью, Могам, к сожаленью, незнакомою. С этим их в общину как бы приняли - Мога знаменитого уважили.
 
Вот пришло в деревню время праздников: урожаи в закрома запрятаны, и деревья в золото наряжены, будто Лес был младшим братом солнышка... Знать, пришла пора благодарения всех богов, особенно, Лесавушки за ее заботу материнскую: хоть непросто, жизнь, однако, сладилась - Лихо в этот год прошло сторонкою. Шумно настроение для праздника шалым ветром по деревне шастает. Бог Хохмач теперь пускай пожалует, полыхнет костром осенней радости, искрами-смешинками рассыплется по глазам, веселием сияющим, отряхнет душа пусть тяжесть летнюю и к зиме накопит сил достаточно...
И воспрял тогда Певун-Соловушка: первым он настроил чудо струнное, а потом и дудочки певучие, и свистульки с голосами птичьими. В барабаны постучал ритмичные, от которых ноги в пляс пускаются, и сказал семье:
- Пора нам встретиться с теми, для кого душа старается... Проводи-ка, Василид наш батюшка, до народа новых Мога детушек...
- Что ж, рад слышать светлый голос разума! - Василид сказал в ответ Соловушке. - А момент ты выбрал лучше некуда: мне там быть по званию положено, а явленье ваше станет праздником, о каком легенды будут сложены... Ты с людьми готов ли к встрече, Горушка?
-Что же тут особенно готовиться? - удивился внучек слову дедову. - С вами я живу прекрасным образом... Или вы не люди все, а нелюди?..
- Да, вопросик задал ты не простенький, - хмыкнул Василид, подергав бороду. - Мог, богиня да Певун-Соловушка... Люди мы по сути или нелюди? Думаю, ты сам решишь сомнения, побывавши у людей на празднике... Ну, а ты, богиня свет Лесавушка, чудесами подсобишь на празднике старому приятелю чудеснику?
- Люди заслужили, их порадуем, наградим за труд с душою сделанный не во вред живым моим владениям. Те же, кто творили непотребное, Лесом уж давным-давно наказаны - стали пищей, удобреньем, почвою... Можешь на меня, мой Мог, рассчитывать.
И пошло, смеясь, семейство странное к деревеньке по дороге по лесу - враз кусты колючие в две стороны перед ними расступались вежливо, а трава стелилась мягким ковриком и за ними тут же распрямлялася, а деревья кланялись им кронами и ветвями били, словно крыльями. Солнце освещало путь-дороженьку, в чащу прогоняя тени мрачные, и скакали солнечные зайчики по листве, по лицам и по душенькам.
А в деревне ждали Мога миром всем, с хлебом-солью, с добрыми улыбками.
Запорхала над рекой мелодия - сладкозвучный голос звонкой дудицы, зазвучало следом чудо струнное голосом волшебным переливчатым... По реке поплыли звуки волнами, омывая души ожидающих чувствами высокими и светлыми, что словами никогда не выразить. Вторя струнам, голос человеческий полетел над травами, над душами, песнею без слов людей приветствуя, от рожденья музыки не слышавших - видно, оттого простая музыка им казалась голосом божественным. А тем паче - показалась из лесу женщина красы неописуемой. Над травой плыла, не смяв травиночки, в платье из цветов осенних с листьями, солнечным сиянием горящими. А ее улыбкой сердце полнилось радостью от жизни неизбывною, будто горя никогда не ведали.
Следом по траве шагали весело Василид с белоголовым мальчиком. Волосы его подобны облаку, что ласкает взор на небе солнечном. Здесь еще таких волос не видели, седина не в счет - в ней сталь смертельная. Ростом был малец по пояс спутнику, но держался за руку, как маленький, словно никогда людей не видывал, или боль обиды прежней в памяти... Василид сиял осенней мантией, будто лес с плеча ему пожаловал одеянье, волшебства достойное.
Следом, инструментами обвешанный, шел, танцуя, сам Певун-Соловушка. То в дуды он дул, вокруг торчащие, пальцами лаская чудо струнное, то бил в барабаны, что доспехами были по Соловушке развешаны. Барабаны отвечали рокотом, барабаны откликались хохотом, барабаны извергались ритмами! Ноги, не спросив хозяев, дрыгались...
Это звуков пламенное пиршество опьяняло дух, а тело полнило через край кипящею энергией. И из всех чудес, пришедших из лесу, было для деревни всех волшебнее, ибо снято древнее проклятие, будто бы его и вовсе не было.
Встретились два мира у околицы, посмотрели друг на друга пристально: по душе ли? Стерпится ли? Слюбится? Не таится в ком-то злого умысла? Обменялись добрыми улыбками, поклонились в пояс, как положено, и отдали в руки Василидовы управленье ритуалом праздника...
Моги потому и стали Могами, что с богами могут разговаривать, будучи послами Мира Божьего в преходящей жизни человеческой и людского духа внятным голосом для богов - Хранителей Бессмертия.
- Здравствуйте вовек, миряне добрые! - поклонился Василид встречающим. -  Будьте здравы телом вы и разумом и всегда пребудете с Лесавою! Наперво давайте познакомимся с новыми гостями мира вашего: мой племянник, даже сын мне по сердцу, имя, ясно всем - Певун-Соловушка. Божество - жена его, Лесавушка, сами убедились - чудо-женщина. Сын их - Гор, мой внучек, значит, Горушка. Как меня, прошу любить и жаловать. Миру же они не будут лишними.
Староста сказал:
- Добро пожаловать! Как отцу мы верим Могу мудрому. Родичей твоих в свой мир мы приняли, ты ж прими хлеб-соль в знак благодарности.
Принял Василид дар символический и с поклоном протянул Лесавушке. И поплыл к ней дар людей по воздуху аккуратно, соли не просыпавши. Отщипнув кусочек хлеба пышного, в соль макнула и вкусила бережно, а потом, обнявши хлеб ладонями, будто бы на стол его поставила, но стола миряне не увидели - хлеб висел неколебимо в воздухе. Поклонилась людям благодарственно, протянула руки к ним и дунула... В тот же миг миряне обнаружили возле ног своих корзины крупные, полные дарами леса вкусными. Во дворах же около поленницы тут же горы бревен обнаружились - дров теперь с избытком хватит на зиму.
Сколько люди этот праздник помнили, никогда таких подарков не было. Разве что бокал вином наполнится, иль погода праздничной окажется... Только это моговские хитрости - сам же назначает время праздника - подгадать погоду можно запросто, а подлить вина, отвлечь внимание - даже Могом быть не обязательно... Впрочем, всем известно - Могам божеским силушка дана для дел немалая, только ею попусту не балуют. Потому миряне сразу поняли, что творится нечто необычное - то ли Василид искусством тешится, то ль и, впрямь, пришел он к ним с Лесавою в облике земной обычной женщины, только не по смертному красивою...
Тут миряне на колени бухнулись, обронив последние сомнения, и поклоны бить усердно принялись, будто колья в землю лбом вколачивать.
И Лесава рассмеялась весело, но сквозь смех пробилось удивление:
- До чего ж вы, право-дело, странные! Никакому богу челобития ваши преклоненные не надобны! И другие знаки унижения вашего духовного достоинства. Нужно им, чтоб жили вы по-божески, чтобы ваша жизнь была в согласии с мирозданья общими законами. В мире вы - творцы и сохранители тех богатств, что вам даны с рождения. Постигать законы надо разумом, следовать законам надо совестью. Ваше счастье для богов свидетельство, что царит порядок в мироздании и что их труды совпали с вашими. Поднимайтесь же с коленей, гордые! Начинайте праздник добрый радостью, и поможет нам Певун-Соловушка от души летящей к миру музыкой.
Повторять Соловушке не надобно – песней без того душа исполнилась… Полетели пальцы к струнам птицами, полетели звуки к людям песнями. И пустились в пляс трудяги-ноженьки, обернулись руки в танце крыльями, запорхали над землею праздничной… А Лесава с Василидом первыми начали народное гуляние.
У детей свои забавы к празднику - ловкостью померяться и силушкой обожают мудрость не познавшие.
Горушка с парнями деревенскими наравне в забавах кувыркается, удивляя озорством и смелостью, силою, годам несоразмерною. Хоть росточком он парням до пояса, а в борьбе легко их на лопаточки бережно в рядок косой укладывал – было недосуг его выравнивать, ибо чередой гурьба борцовская, удалью горя, пред ним построилась. Не могли понять в два раза большие, как же их малец такой обарывал? Не нашлось в борьбе мальчишке равного…
А когда на небе темным пологом на гвоздях на звездных ночь распялилась, новая забава распотешила племя молодое неуемное: разожгли костров круг на околице, да и принялись скакать сквозь пламя буйное. Горушка за ними резвым козликом прыгал, распаляясь жаром огненным, и душа его весельем полнилась. Был огонь ему, как рыбе озеро… до того мальчишка раззадорился, что шагнул во круг ревущий пламени и пошел в кольце огня приплясывать.
Тут деревня от испуга ахнула и от страха за мальчишку съежилась – у костров гудящих мигом сгрудилась, сквозь огонь следя за танцем Горушки. Только дед да странные родители улыбнулись на забаву детскую, деревенским с малолетства чуждую.
Гор, почуяв удивленье общее, из огня с веселым смехом выскочил, невредимый ни малейшим волосом, лишь одежка кое-где обуглилась, да глаза пылали буйной радостью.
-Не тревожьтесь, право, люди добрые, от огня у Горушки есть заговор, жар углей ему, как ветер ласковый, - Василид поведал миру вежливо, хоть и знал – хранит его не Могия, а нечеловечья сущность мальчика в божьей воле матери Лесавы. Сам не ожидал такого выверта детской разгулявшейся фантазии.
Ну, а праздник выдохнул волнение, смехом обратив свой страх беспочвенный, и полился дальше вольной речкою, сохраняясь в берегах приличия…
По векам катилось эхо праздника, обрастая сказками и песнями.
 
* * *
 
Но векам еще расти и множиться, вызревая из мгновений мизерных…
Дни пока спешили стать неделями, а недели вырастали в месяцы в добродейном доме Василидовом, наливаясь соком ожидания. Округлялась тонкая Лесавушка, матерела телом, духом полнилась, с дочкою в иную жизнь готовилась, прежнею в нее переливаючись. Выбор сделан, нет назад дороженьки – новая богиня в мир готовится.
А Певун-Соловушка старательно доченьке готовил колыбельные и, не дожидаясь до рождения, пел ей, у жены в ногах пристроившись. Слышала прекрасно папу доченька, все, о чем он пел ей, ясно видела в снах своих еще и не младенческих, ибо не созрела до младенчества.
Нравились Заветушке видения, что летели к ней душой отцовскою, про слова забыв, одной мелодией, потому что речи человеческой не была Заветушка обучена. Маму – кровью, папу песней чуяла, и по силе были чувства равные.
Василид же занимался Горушкой, чувствуя в нем тайное могущество, прочим людям вовсе незнакомое. Да и приучал его ко грамоте, чтобы в нем найти себе помощника для деяний многотрудных моговских.
Откликался внук его учению с увлеченьем, для детишек редкостным. Тяжело средь грамотеев неучу – вот и набирал умом силенушки… Да и поджидал сестрицу милую, полюбив ее уже заранее.
 
В материнство погрузившись полностью, перестала Лес заботой баловать к людям перешедшая Лесавушка. Стал он сиротою беспризорною, стал озоровать от вольной дикости, нрав звериный и клыки показывать. В лес соваться людям стало боязно, а сидеть в деревне было бестолку: лес – кормилец, надо лесу кланяться, иногда приходится и жертвовать... Только жертвы стали слишком частыми.
Слабину почувствовав, горыныщи стали чаще с гор в деревни лётывать за скотинкой да за человечиной. И пожары на селе устраивать, дабы страху напустить поболее. Много горя злым огнём рождалося – сожжено немало жен да детушек, много судеб на корню обуглилось да золою по ветрам рассыпалось, проросло к горынам лютой злобою.
Василиду черных дел прибавилось – проводить обряды похоронные испокон считалось делом моговым. Не жалел он к людям сострадания, облегчал их горюшко надеждами, что Лесаве сданные усопшие новой жизни к сроку станут зернами. Хоронили их по леса краешку под корнями родового дерева, до поры ростком в могилу саженным. А когда могучим древо вырастет, к жизни новой мертвым путь откроется. Только странно было Могу мудрому возносить молитвы, жаждать помощи от Лесавы, в доме поселившейся, от богини, ставшей чудо-женщиной… Что молитвы ей? - сама все ведает. Но он четко соблюдал традицию, ибо людям было утешение.
В самом деле, все Лесава ведала, только не могла беде препятствовать, как богиня чувствуя бессилие - то, что Лесом было ей обещано за отказ от сущности божественной, за желание ее вочеловечиться.
Ближе к родам силы божьи таяли, заменяясь тайно силой женственной. Но она пыталась быть защитою для родного ныне человечества. Чуя приближение горыныщей, выходила из дому Лесавушка и в деревню поспешала сирую. И тогда летели прочь драконищи, чувствуя присутствие Лесавино, и в других краях охотой тешились да в пещеры мчалися с добычею. Не могла защита быть всеобщею – сдохли бы тогда горыны с голоду. Все живое лишь живым питается, поедая глупого да слабого, тех, что уберечься не сподвигнулись.
А Горыня часто с деревенскими бегал поиграть да позабавиться, взрослым было грех ему препятствовать, потому что игры – путь взросления, если не увязнешь в них до старости. Потому и радости и горести он делил на равных с деревенскими, зная их душой, да и по имени. Потому бесчинствия драконовы были для него не посторонними - то дружок сгорит, а то подруженька… не сгорят – останутся сиротами. Не до игр обиженным становится. И копился гнев в душе Горыниной, и мечталось стать друзей защитником.
Он совета у Лесавы спрашивал, и она дала благословение.
Как-то раз во время игр мальчишеских заслонила солнце стая черная, полыхнуло с неба пламя злобное, чтоб мяском побаловать дракошечек - человечьим, сладким, свежежареным. Детвора в домах, стремглав, попряталась, про защиту лучшую не ведая. А одна малышка неразумная, за игрой мальчишеской следившая, испугавшись, встала, будто вкопана, посреди огню открытой улицы.
Прыгнул на нее сей миг Горынушка и накрыл собой, к земле притиснувши… Полыхал огонь над ним безжалостный на длиннющем, на драконьем выдохе, и деревня, в подполы скрываючись, только пламя жаркое и видела, попрощавшись с внуком Василидовым и с девчушкой вместе, с бедной дурочкой.
Отвлеклись от Горушки горыныщи, посчитав - жаркое приготовлено, новой целью с увлеченьем занялись. Тут ползком подался в лес мальчишечка и девчонку снизу приволакивал, скрылся от внимания драконова, прихватил малышку крепко на руки и домой помчался к маме-папочке.
Только были заняты родители: разрешалась женщина от бремени, стонами наполнив дом приветливый – женщине и в ипостаси божеской не было от боли избавления.
Всем известно: Моги могут многое – ведь наукам всяческим обучены. В том числе и знанья медицинские были им без волшебства преподаны, чтобы людям облегчать страдания, даже если лишены могущества. Василид успешно акушерствовал, помогал богине, ставшей женщиной, хоть в деревне бабки повивальные без него с проблемою справлялися. Но в особенно тревожных случаях и в деревню зван он был для помощи. Волшебством он мог лишь обезболивать, если боль случалася чрезмерною. Впрочем, кем для боли мера меряна? Разве что терпеньем или жалостью…
Так что Гор пожаловал к Соловушке со своею ношей драгоценною, чтобы попросить отца о помощи, но тут «ноша» распахнула глазоньки, но тут «ноша» улыбнулась ласково, обняла ручонками спасителя - вмиг мужское сердце и растаяло, молодое и незакаленное… А Певун, увидев сына голого - не одежды защищал он, девочку - понял, что в деревне приключилося. Не смогла защитой стать Лесавушка – и сама лежала беззащитная. Без нее их сын геройски действовал. Значит, верным было воспитание. Принял он девчушку быстро на руки, сына же отправил за одеждами. Девочку умыл и вытер насухо, сок на стол поставил сладкий ягодный. Расспросил про батюшку и матушку и вздохнул: не стала бы сироткою после нападения драконова. И за то, что это нынче запросто, чувствовал вину Певун-Соловушка: умыкнул себе, любя, Лесавушку, общую надежду и защитницу. Не один народ обрек на горести, да и Лес остался сиротинушкой - оттого, быть может, и озлобился?
В этот миг раздался крик младенческий!.. Бросился к жене Певун-Соловушка и увидел чудо-крохотулечку на ладонях мощных Василидовых. Разглядел еще улыбку светлую на губах усталых, на Лесавиных. Замолчала чудо-крохотулечка, повернула голову к родителю, улыбнулась, как большая, радостно и довольно бодренько загукала, будто говорила на младенческом. Стало быть, богине новорожденной так себя вести вполне естественно.
Василид был горд своим умением – первый раз при жизни человечества божество от божества рождается, первый раз богине акушерствовал - все прошло, как у обычной женщины. Боли не позволил быть свирепою, а девчушка родилась прелестная: крепкая, веселая… разумная, будто, впрямь, все тайны мира ведала. И поднес он маме кроху доченьку, а Лесава тут же и растаяла, засияла, словно ясно солнышко, зажурчала, будто речка чистая, аки рысь лесная замурлыкала:
- Ах ты, сладка ягодка Заветушка! Ах ты, ясна зоренька дочурочка! Рождена любовью, нашей нежностью, в них тебе и жить. Пока мы рядышком, никакое зло с тобой не справится…
Мир, тем часом, ощутил рождение божества, любить его пришедшего, будто светом ласковым просвеченный. Прилетели тучи дождевальные, затушили в деревнях пожарища, что драконы злющие устроили. А драконы с жареной добычею поспешили накормить дракончиков, над родильным домом Василидовым круг привета в небе сером сделали. Ветер прилетел, развеял облачность, листьями захлопал, как ладошками, зашуршал травою изумрудною, засвистел, приветствуя Заветушку, поработал весело на мельницах и умчался по делам по ветреным. Солнышко пригрело, разукрасило капельки сверканьем бриллиантовым, а по стенам разбросало зайчиков, чтоб была забава для Заветушки. Та их тут же сразу и приметила, глазками следила и хихикала. Птицы на ветвях расселись нотами и давай чирикать да насвистывать, выводить рулады, тренькать трелями - для богини маленькой старалися, час рожденья встретив песней радостной. Запищали мышки дружно в подполе, зарычали мишки на малинниках, волки разродились серенадами, гимн богине спев средь леса темного, а лесные кошки замурлыкали, затрубили средь дерев рогатые - и олени хором, и сохатые…
Лес души рождение приветствовал, без которой тосковал по дикому.
Только люди пребывали в сумраке чувств, налетом вражеским поруганных. Выползали из землянок грязные, озирались в поисках несчастия. Василид почуял горе общее, Горушку послал туда с девчонкою. Не надеясь на их ноги резвые, поскорей детей телепортировал, зная, что родители рвут волосы – не спасли кровиночку от пламени, даже уголька не обнаружили, унесли горыныщи бедняжечку, и надежды нет на воскрешение – не взойти тому, что не посажено…
То-то было радости негаданной! То-то было счастье неожиданным, ибо страшный миг видали многие, как накрыло пламя Гора с девочкой. Значит, в мире чудеса случаются! Дай, Лесава, счастья Василидушке – не иначе расстарался Могушка, защитил заклятием ребятушек.
 
С той поры стал Гор в деревне сторожем: чуя приближение драконово, он предупреждал людей заранее, чтоб скорей в землянках укрывалися. Ну, а тех, кто на беду замешкался, накрывал он телом несгораемым. Или лез в горящие строения, если там сгорал бедняга заживо, и нередко жизнь спасал селянину. А уж люди внуку Василидову стали возносить хвалы с моленьями, грех сказать, почаще, чем Лесавушке. Но она нисколько не обиделась, ибо сын имел любовь заслуженно – телом защищал людей от пламени, не в пример незримому участию божества в занудной повседневности.
А девчушка, первой им спасенная (звали ее сызмальства Дубравою – дуб кудрявый родовое дерево), вовсе в нем души теперь не чаяла и везде за ним ходила хвостиком. Впрочем, он был рад ее присутствию, называл всерьез своей невестою, поджидая, когда оба вырастут… А покуда забавлялись играми для детей веселыми и нужными. И с малышкою Заветой нянчились - всем троим бывало очень весело. Даром, что Завета во младенчестве часто хохотала, редко куксилась. Да и месяц пролетал за месяцем, силой наливая тельце детское, полня дух уже заметным разумом. К полугоду стала топать ножками, первыми шагами душу радуя, папу с мамой окликать по званию, Василида называя «дедою», а любимых Горушку с Дубравушкой называла братом и сестричкою. К году же и вовсе зачирикала и скакала всюду, как воробышек, песни распевала птичкой певчею, всех своих любимых этим радуя.
В деревеньке ж удивлялись дитятку: очень уж казалось скороспелое, не годами в рост идет – неделями. Впрочем, что ж, семейство Василидово и должно быть аки чудо-чудное: что Певун, вернувший людям музыку, что жена-богинюшка Лесавушка, что их сын Горыня несгораемый – это ж чисто волшебство волшебное, это ж, ясно, Могии могущество… А катиться яблочку от яблоньки далеко природой не позволено - дочь Лесавы быть должна Лесавою, даже если названа Заветою… А пока она – игрунья доченька, а пока она – сестренка-куколка, а пока она – забава общая, а пока она – отрада душенькам и себе – сплошное удовольствие.
 
* * *
 
Расцветала радость материнская, увядала прежняя божественность: уж не стать Лесаве речкой звонкою и не стать вовек зеленой рощицей, нити мира в пальцах не почувствовать, быть душою Леса не сподобиться…
Только лишь прошла пора кормления, поспешила к людям вновь Лесавушка - с Гором от драконов стать защитою, чувствуя вину свою безмерную… Прежде лишь одно ее присутствие избавляло от драконьей жадности – пролетали мимо ненасытные. Нынче же они кружили весело над деревней, на обед намеченной, будто на Лесаву и прицелились. Не пристало ей бояться, ёжиться, но опасность каждой клеткой чуяла. Отослала мысленно горыныщей, только послушанья не увидела - ринулись в пике тотчас драконищи, будто с тучи пали камни черные, над Лесавой разряжаясь пламенем.
Гор не стал ждать окончанья опыта и не дал огню коснуться матери, а в прыжке накрыл собой открытую черной злобе боевых горыныщей. Затолкал в канаву неглубокую и прикрыл собою, словно крышкою. «Пых» за «пыхом» бились в спину Горушки, облаками вихрясь красно-синими, желтизною жадной полыхаючи. Одежонка вмиг его обуглилась, ну, а пламя легонькой щекоткою пробегало по открытой кожице, недоступной жарищу драконову.
Нет помехи для охоты праведной! – так решили весело горыныщи (Гора они вовсе не заметили), - нет на свете существа, способного уцелеть в их всегорючем пламени, кроме них, драконов, разумеется… Потому они в сем мире высшие, потому и все им в нем позволено!.. И «прыг-скоком» по землянкам ринулись – благо, больше нет у них защитницы: поменяла на утехи плотские божества великого могущество.
Разгуляйся, племечко крылатое, по планете вездесущим пламенем! Для птенцов готовь жаркое славное из людишек, слишком расплодившихся, ставших в пропитанье конкурентами.
По дракону встало над землянкою, в крышку деревянную прицелилось, что хранила вход в жилье подземное, да извергло к цели струйку пламени… И кострами двери обернулися, дымом изошли в нутро землянкино. Люди от удушья кашлять принялись, тут горыны жара им подбавили, полыхнув огнем в горнило погреба, многим гробом ставшим окончательным. Кто не умер сразу, повыскакивал на поверхность с воплями о помощи или же с безумным криком ужаса. Здесь их завернули в пламя тихое, чтоб жаркое вовсе не обуглилось, сохранив все вкусовые качества, и сложили для перемещения к ненаглядным птенчикам-дракошечкам, чтоб росли здоровенькими лапочки, чтоб росли размашистыми крылышки, были чтоб веселенькими мордочки, жили чтоб счастливыми родители…
Выбралась Лесава из-под Горушки, обняла с безмолвной благодарностью, с головы сняла платок испачканный –  протянула сыну одежоночку. Глянула с тоскою на пожарище, вспомнила, придя в себя, о могии, и, как Моги, сделалась невидимой. В лес ушла, придавлена открытием - нет Лесавы в мире больше праведной, нет у мира более защитницы, с непривычки тяжко сиротинушке. У Лесавы мира нет любимого, чтоб его лелеять и заботиться, но зато есть ныне чудо-доченька, радость ненаглядная – Заветушка… Равноценно ль жертве обретение?.. И возможно ль их друг с другом сравнивать? Почему для мира междубожие означает горе и страдания?..
Гор стряхнул с себя лохмотья жженые - пеплом улетели они по ветру, бедра обмотал платочком маминым для удобства, а не для приличия – наготой смущать тут было некого. Выдрал из забора жерди длинные, на плечо взвалил, пошел к драконищам, не в охоту впавших, в истребление, стало быть, в деянье непотребное ни самим им и ни здраву разуму.
Подошел, спеша, к дракону ближнему, жерди наземь сбросил, взял единую. Покосился глазом огнедышащий, отвлекаться не хотелось попусту: жарка мяса – процедура тонкая, свежее пускай еще побегает, вскорости дойдет до дурня очередь…
Размахнулся Гор, что было силушки – как копье, метнул жердину острую, в глаз дракону то копье вонзилося и застряло во глубинах черепа… Замертво упал дракон невежливый, не принявший за бойца серьезного Гора – деревенского защитника. Выдохнул последний раз, и смрадище по округе разнеслось зловонное… С чресел Гор содрал платочек матушкин, обвязал лицо им для спасения от зловонья выдоха драконьего (видно, пламя очищало запахи, выгорал утробный газ до атомов), жерди прихватил и дальше бросился на борьбу с агрессором безжалостным.
А драконы уж беду почуяли, прекратив деревни выжигание, повернули к Гору пасти страшные, яростно огнем и дымом пыхая. И пошли навстречу человечишке, ясно же, дурному и бессильному. Окружили плотно, будто стенкою, мир отгородивши по периметру, и воззрились грозно на мурашика… Потускнело в круге ясно солнышко…
И стоял он перед ними голенький, и стоял он перед ними маленький, с высоты их вовсе еле видимый. Жерди две в руках держал, а прочие под ноги швырнул в запас оружия, пред врагом склоняться не планируя – уж один сражен, другие – в очередь…
Тут драконы пасти и раззявили – воздуха набрать для огневыдоха…
Размахнулся Гор, что было силушки, и послал копье во зев раззявленный и второе вслед – соседу в зевушко… и заткнул, смеясь, двух огнеметчиков. И пока другие Гора жарили, эти захлебнулись кровью собственной, не успев из горла жерди выдернуть, и уткнулись дружно в землю мордами, копья протолкнувши в тело мертвое.
Скрыло с виду Гора пламя яркое, клубы дыма видимость убавили, а когда иссяк огонь драконовский, только горка пепла в круге углилась…
А горыны сильно пригорюнились – потеряли сразу трех сородичей на охоте, бывшей им забавою! Испокон такого не случалося, человек не мог к ним и приблизиться. Оттого и потеряли бдительность… Высока цена за обучение… Но закончен торг, цена заплачена.
Остаются птенчики без ужина – грех великий бросить труп сородича, не предав его огню священному на вершинах, недоступных смертному, над землей подняться не способному. Потому, схвативши трупы лапами, тяжело поднялись в воздух парами, третьего неся печальной ношею. Всю добычу бросив без внимания, полетели ко гнездовью горному…
И опять возник воитель Горушка, невредимый, только снова голенький – пеплом стал платок, а жерди – углями. Это мама вспомнила о могии и сыночка от горын упрятала, чтобы прекратить испепеление. И сама явилась в зримом образе, чтобы сыну одиноко не было.
И пошли печально по селению, жизнь в землянках могией отыскивать, только этой жизни больше не было.
Очень Гор с Лесавой опечалились – никудышные из них защитники… Хоть и отомстили злым агрессорам, жизни не вернуть сожженным заживо.
У землянки родичей Дубравиных, как у всех других без исключения, жареные трупы были сложены, на себя живых почти похожие, но покрыты корочкой поджаристой. Охнул Гор, Лесава следом вскрикнула – будто крик Дубравушки услышали не ушами, а душою чуткою. Оба хорошо себе представили, как терзают когти горя девочку, в одночасье сиротою ставшую. Быть ей тоже внучкой Василидовой…
Показались из лесу охотники, ягодники с грибниками выползли – все видали стаю пролетевшую, ту, что черной тучей небо застила, запахи летели с ветром по лесу, унося с собою все сомнения… Ближние и битву Гора видели - смертный бой мурашика с драконами - и простились с Горушкой обугленным, а живому слабо улыбнулись лишь. Было кратким радости мгновение, горе же стать вечностью готовилось…
Думали, землянкам быть спасением - оказались западней коварною. Думали, Лесава их защитница - оказалась просто доброй женщиной… Но ведь знали, видели богинею! Что за времена пришли навыворот? Обернулась к людям жизнь изнанкою, да не гладкой кожей, а игольчатой.
И запричитали бабы горестно – слезы потекли ручьями горькими, мужики нахмурились, ссутулились, будто воздух пал на спину каменный. Сам не можешь роду быть защитником – стыдно на богов великих сетовать: их забота – вся природа-матушка, все живое, ими сотворенное… Каждый – бог на месте предназначенном. Сам не бог - с других не требуй большего.
Словно с неба павши птичкой раненой, возвратилась в дом родной Дубравица – Василид ее телепортировал, все на расстоянии почувствовав. Следом сам возник, держа Заветушку на руках, как деду и положено. Могу в горе быть с людьми назначено.
Только трупы родичей увидела и упала деревцем подпиленным – без дубравы жизни нет Дубравушке, выжжен род дубов в деревне начисто, лишь она осталась сиротинушка.
Подошла Завета тут к Дубравушке, положила руку ей на голову и, наполнив душу состраданием, вывела подругу из беспамятства.
- Ты – сестрица мне, - сказала ласково. – Будем вместе жить в любви и верности, Лесу отдадим на время родичей, а тобой род дуба и продолжится…
Удивилась мудрой речи девочка, подняла глаза в слезах на крошечку, на нее глядящую внимательно, будто не она глядит, а матушка – добрая Лесава многомудрая. В удивленье слезыньки и высохли, обняла Дубрава добру девочку и вздохнула, разом страх свой выдохнув. Только состраданье к бедным родичам на душе тоскующей осталося. Тут и Гор поник главой повинною:
- Извини, Дубравушка, не справился – слишком много сразу было извергов, мне со всеми разом не управиться. Только трое были мной наказаны, а потом сожгли мое оружие… Не достать мне их руками голыми… Но еще я оборву им крылышки, чтобы впредь к нам более не вадились!
Обняла его, скорбя, Дубравица и к груди прижалась мокрым личиком:
- Не ругай себя, дружочек Горушка, сделал ты для прочих невозможное… Враг числом взял – не умом, не силою. А с тобой разлуки я не выдержу, позабудь о мести разлучающей, будь мне лучше рядышком защитником, не оставь заботой сиротинушку…
Гор погладил нежно нареченную, понял, что в поход нескоро ринется - добивать разлукой грех побитую. Да в сердцах с горынами не справиться – перед боем надо крепко думати… И ковать серьезное оружие, что в горыньем пламени не плавится.
 
Крики, ставши хрипом, обеззвучились, слезы, ставши солью колкой, высохли, боль потери стала злой кручиною, начались заботы похоронные, мрачная работа Василидова. Зазвучали песни погребальные, зазвучала музыка печальная, стала красотой беда прощальная… Было людям очень удивительно, что их горе не всегда уродливо.
«То не птичьи стаи перелетные
Поспешают по небу за солнышком –
Это листья с родового дерева
Облетают, ветром злым срываемы,
И в костер голодный слету падают,
Дымом к небу хмурому возносятся.
 
С неба льют дожди слезами горькими –
Едок дым разлуки нескончаемой:
Доведется ли сплестись корнями накрепко?
Доведется ли легко коснуться кронами?
 
Ты прими, прими, Лесава, саженцы!
Дай корням – питанье, листьям – солнышко!
Не сгуби суровыми морозами!
И не иссуши корявой засухой!
 
Пусть растут привольно леса детушки,
Стань им самой доброй в мире матушкой,
А когда придет пора рождения,
Ты позволь им к нам вернуться заново…
 
То не птичьи стаи перелетные,
То не мысли неба – тучи вольные,
То уходят в землю наши родичи,
С ними наши душеньки спускаются,
Чтобы светлячками мрак рассеяли
И не дали позабыть про солнышко…»
 
Слушала Завета пенье папино и вздыхала горько, словно взрослая…
 
* * *
 
Год, другой прошли в трудах и хлопотах, поднялась деревня погорелая в двух шагах от дома Василидова (правда, великан шаги отмеривал). Так цыплята под крылом у матери ищут от любой беды укрытия.
А драконов как и, впрямь, отрезало – облетают стороной далекою, их деревни тенью не касаются, не видать горынов даже издали. И народ оттаял, успокоился, похитрее заново отстроился, возведя строения обманные, не из бревен, а из камня битого, что от гор тащили да от реченьки. Этак деревенька стала Каменка… Вход в землянки сделали из подпола, затворив его плитою каменной, а повсюду – запасные выходы, как и в доме, с дверью несгораемой. Конструктивно – с каменной заслонкою.
Хоть народу сильно поубавилось, жизнь самоубийством не покончила: только отряхнула пепел траура – тут же отгуляла свадьбы новые, а к весне младенцы загугукали – Лес вернул, что было Лесу дарено под опекой доброю Лесавиной.
Только Гор средь благости тревожился, не хотел затишьем быть обманутым, все ему казалось, что Дубравушке угрожает воинство драконово, поджидает горе от горынычей. Теребил он мудрость Василидову, чтобы научил быть всех защитником, да пытал все Певуна-Соловушку, дабы поделился с сыном опытом по искоренению драконову.
Грустно улыбался внуку дедушка - всем никто не может быть защитником, если ты защитник человеческий, для других – ужасное чудовище. У Лесавы всем любови поровну, ибо дети божьи - все живущие.
Певуну не жалко сыну песенки, сказом он народ нередко баловал. Нежно взволновал он чудо струнное, ветерком души коснулась музыка, лесом зашумели строки сказовы:
«И достал Певун свое оружие –
Нет, не меч-рубак, не стрелы-молнии,
Для дракона меч-то – как иголочка,
А стрела и вовсе, как занозочка.
А достал Певун свисточки-дудочки,
Что вокруг ремня его развешаны,
Каждая в своем кармашке кожаном…»
 
Не впервые сказку слышал Горушка – каждая строка жила воочию, будто сам был там, где сотворилося то, о чем Певун ему рассказывал:
 
«Заметались звуки в мраке-темени,
Отозвались горы эхом каменным.
Каждый глас нашел свой подголосочек,
Кто в щели, а кто в воздушной полости…
Ой, гудит пещера трубным голосом!
Ой, вопит пещера воплем ужаса!
Подголосок с голосом сливается
И безумным эхом дополняется…
А Певун, знай, дует в дуду-дудочку –
Своего оружья множит силушку...»
 
Музыка - оружие Соловушки, Гору не подвластна сила музыки. Потому, оставшись в восхищении, Гор искал себе свое оружие. Даже дрыны, что из тына выдраны, сослужили Гору службу верную… Да, мечом и, вправду, не дотянешься до горыньей мерзкой мордуренции, но стрела бойцу - подруга верная, коль рукою умной в цель направлена с огоньком иль с едкою отравою...
И пошел он кузнецу в пособники - обучаться ремеслу великому выплавлять из камня плоть железную, из железа делать вещи разные. А кузнец был другом Василидовым, к знаньям Мога очень восприимчивым, тот его секретами и потчевал из учений моговских почерпнутых…
Все уменья Гор узнал кузнецкие да еще науки Василидовы поглощал, как почва дождик – жаждуя, потому и стал почти что мастером – много знал, но мало было опыта. Поделился с кузнецом задумкою – стали вместе дружно думу думати, как в металле сделать стрелы легкие да с секретом противодраконовым? Просто все, что хорошо продумано: легкость достигалась формой трубчатой. Ею же коварство обеспечено: наполнялась полость ядом доверху, да с одной дыры затычкой заткнута, а с другой - был наконечник пробкою: в цель попав, в нем дырка открывалася, ядом заливая рану свежую.
По стреле железный лук был выкован с недоступной дереву упругостью. Только Гор и мог тот лук натягивать, тетивой железною играючи. Меч с кинжалом тоже изготовили – не одни драконы людям вороги, всякий зверь охоч до человечины. И топор для пояса был выкован – хоть руби им, хоть кидай в противника… И копье большой стрелою трубчатой, что в пути могло служить и посохом.
Уходил Горыня в поле чистое, ставил щит дощатый, в землю вкопанный, и свое оттачивал умение то в стрельбе, а то в копьеметании, то кинжал метал, а то топориком в щепки разносил «врага» дощатого.
А мечом владеть был мастер дедушка, хоть был грозен Мог и без оружия - нравилось ему мечом размахивать, молодость свою опять почувствовать, будто на уроке фехтования в позабытой напрочь школе моговской. Вот и обучал он внука весело удалой забаве человеческой – и двуногий ухарь может встретиться со своей разбойною ватагою на пути народного защитника.
А Завета с нянечкой Дубравушкой, а точней – со старшею подругою торопились всюду за Горынею: наблюдать за ним им было радостно – очень уж был ладен Гор в учении. Он не возражал - спокойней все-таки, если подопечные поблизости.
Но Дубрава часто и кручинилась, зная, что к разлуке друг готовится, тренируя боевые навыки. И отцом, и братом был, и суженым этот самый лучший в мире Горушка. И хотя все глазыньки проплакала, понимала разумом Дубравица, что мужчине быть негоже бантиком, накрепко пришитым к юбке девичьей. Он – орел, над лесом дней летающий, чтобы быть защитой и добытчиком женщинам своим и малым деточкам. Гор же – самый главный из защитников: он не защитит - никто не справится. Потому подальше слезы прятала за всегда приветливой улыбкою и ходила всюду тенью ласковой.
Срок пришел, и Гор в себе почувствовал силу и отвагу богатырскую и готовность справиться с драконами, если те полезут в драку смертную, на деревню грянут беззащитную. Не на ту, что под крылом под Моговым хорошо от злых горынов спряталась, а на те, что по лесу разбросаны, будто ветром семена созревшие.
А еще в нем странный слух прорезался, острое чутье на жизнь драконову – знал он, далеко ль они иль движутся на охоту для людей опасную… Ну, а как почувствовал, то удержу на него уже в помине не было – подхватился Гор и в путь отправился со своим оружьем самокованным, на злодеев летунов наточенным…
- Погоди! – Завета вдруг окликнула.
Он и замер сразу, будто вкопанный.
- Быстро в небе движутся драконищи, ты за ними, братец, не угонишься, хоть бегом беги, хоть с горки кубарем… Плюс к тому, что ты драконов чувствуешь, будешь цель их узнавать заранее и переноситься с амуницией, чтоб врага приветить, как положено…
Удивился Гор речам сестренкиным: ведь под стол пешком недавно ползала, а туда ж – ведет себя богинею, раздает способности чудесные, видимо, с рожденья ими ведает. Стало быть, есть матушке преемница?..
Чуял Гор полет горын охотничий и увидел цель полета грозного… И тотчас попал в деревню дальнюю, где его не знали и не ведали, а, увидев грозное оружие, сами взялись за дубины с кольями, с чужаком готовые расправиться. Только закричал Горыня яростно:
- Ну-ка, быстро, кто куда, попрятались! Скоро здесь горыны будут лютые! Если кто не хочет стать им пищею, руки в ноги, чтоб и следа не было – ни приметы зримой и ни запаха…
А народ и здесь драконом пуганый – повторять нужды им больше не было: тут же с глаз долой, как ветром сдунуло, словно никогда здесь не водилося.
Гору послушание понравилось: меньше подзащитных – меньше хлопоты. Он и сам под камень в яму спрятался, дабы его сверху не заметили. Приготовил к бою лук со стрелами, подышал, чтоб сердце успокоилось, чуя приближение горыново.
Потемнело вскоре ясно небушко, застили его драконы черные, тени по земле стремглав забегали, а потом и туши приземлилися, острыми когтями землю лапая и огнем поганым в воздух пыхая. Запалили тут же пару домиков, поджидая, что людишки выскочат на поживу им да и на лакомство, только жданки так ничем и кончились… Удивились этому драконищи, принялись понюхивать, поглядывать: не пахнёт ли страхом человеческим, не сверкнёт ли кто-то сдуру пятками…
Но не лыком шиты деревенские – схоронились так, что любо-дорого – днем с огнем себя сыскать не запросто, а другим и вовсе дело дохлое…
И поняв растерянность горыныщей, от азарта потерявших бдительность, Гор спокойно в ближнего прицелился и пустил стрелу в драконье буркало…
Взвыл дракон… Но он не долго мучился – яд его убил, лишь в тело впрыснулся - Василид знал толк в подобных снадобьях… Гор не ждал, когда мученья кончатся, а второго подстрелил не мешкая. Всполошились сразу же драконищи, веки опустили, в кучу сгрудились… В веко стрельнул – отскочила стрелочка, словно бы из камня веко сделано.
Тут подумал Гор, что будет жаркою эта встреча со драконьей стаею. Но горыны поступили иначе: окружили братьев, павших замертво, подхватили их покрепче лапами да и мрачно восвояси двинулись, небо покарябав тучей черною.
Удивился Гор, да делать нечего: меньше тумаков – целее косточки. Но загадку все ж горыны задали бегством с поля боя непредвиденным: сроду гады от людей не бегали – жгли, топтали да и жрали поедом. Не успев как следует задуматься, окружен был Гор наш деревенщиной, на него восторженно взирающей: наконец, пришел драконоборец к ним, как зайчат горынов побивающий! Ведь не сказка – все глазами видели, схоронились, только не ослепли же… Выступил вперед деревни староста:
- Кто ты? Расскажи нам, добрый молодец? Как нам величать тебя, как чествовать?
- Я – Горыня, - им боец ответствовал, - в обиходе Гор я или Горушка… Батюшка – велик Певун-Соловушка, матушка – богиня свет Лесавушка, Василид же, Мог, стал дедом названным… 
- Славен род твой! – поклонился староста. – И по славе выбрал ты занятие…
- Не по славе выбирал я – по сердцу! – возразил почтенному Горынюшка.
- Все одно, - с ним согласился староста. – Против сердца слава не рождается, дело без любви к нему не спорится. Твой талант – народу быть защитником, выбрал ты святое дело, Горушка. Согласись спасенье наше праздновать с деревенькой нашей по-семейному!
- Благодарен вам за приглашение! – поклонившись, отвечал им Горушка. – Только рано мне победу праздновать, ведь не только вы сейчас в опасности. Чую, что летит беда горючая с той же целью, но в другую сторону. А деревня та и знать не ведает, что за участь бедной уготована… Так что без меня спасенье празднуйте, я же буду рядом с вами мысленно.
Прикрепил колчан на пояс кованый и повесил лук стальной на плечико, да и сгинул с глаз, как будто не было, а возник в другой деревне вовремя. И вскричал окрест, что было голоса:
- Хоронитесь срочно, люди добрые, на поживу к вам горыно злобное из-за леса с черных гор торопится, чтоб насытить птенищей прожорливых!..
А людишки с витязем не спорили, сразу разбежались в разны стороны - тайных мест у многих было с умыслом для спасенья срочного разведано, не впервой спасаться от горынычей, только часто не хватало времени…
А защитник их плащом Лесавиным, специально для укрытья дареным, с головой накрылся, ставши кустиком, воедино с зарослями ближними – вся деревня моментально вымерла.
Но драконы деревеньку видели, приземлились и пошли на поиски – редкость, чтоб от них народ не спрятался, не впервой добычу им отыскивать, огоньком веселеньким выкуривать, видом устрашающим выпугивать... Подпалили избы да в земляночки огоньком немножечко попыхали, подождали – мясо не торопится хорошо на пламени прожариться. Гор-боец поймал момент удачливый, тщательно в горыныще прицелился и пустил в полет стрелу со смертушкой, со драконьей смертью неминучею. Взвыл дракон и наземь грянул замертво. Подхватили сразу его родичи и к горам печальные отправились, не пытаясь отыскать обидчика, чем немало Гора озадачили – он к борьбе отчаянной готовился, а имеет просто убиение… Даже совесть воина замучила – получалось как-то не по-воински…
Впрочем, вовсе не на состязание прилетают летуны проклятые, а спешат охотиться облавою… Боевая мощь несоразмерная у драконов с мелкими людишками. Для горынов люди не соперники – корм ходячий для растущих птенищей… Справедливость поминать разумно ли? Не смешно ль жалеть жаркому повара, если тот ошпарится по глупости?
В думах понял Гор, что в корм не годен он, только внешне человеком кажется, и как сын богини свет Лесавушки он простым драконам не по пламени. Может быть, они его почуяли и бежали прочь, поджавши хвостики?
Сам же он найти в себе божественность, кроме всем известной жаропрочности, не сумел бы, и искать не пыжился, ибо в том нужды не обнаруживал. Ну, еще чутье к драконам острое, но оно возможно и без могии – попадались средь людей подобные, хоть и были чрезвычайно редкими. А способности к телепортации подарила добрая Заветушка – вот уж кто - Богиня Сердце Доброе, хоть дитя росточком да и возрастом…
Эти мысли объяснили воину, почему в нем совесть заворочалась…Но что делать с ней – ему неведомо: не сожгут, так ведь затопчут же, если он, как витязь, им объявится да еще на поединок вызовет… Кто же спорит - надо жить по совести, но негоже поступать по глупости. Он не может быть драконам витязем, но обязан быть на них охотником. При таком раскладе все по разуму, стало быть, и все по справедливости: на рожон не лезь - и будешь целеньким.
Выслушал защитник благодарности и спасать других людей отправился: не могли драконы не охотиться, не кормить себя и малых детушек, коль их боги в хищники назначили. И ему не время тешить славою молодую душеньку-защитницу.
 
День за днем скакал Горыня по лесу, защищая деревеньки сирые от летучих на людей охотников, но успеть везде не мог физически, если стай драконьих было несколько, а одной за раз их не случалося – слишком много развелось их по миру, за прокормом, только знай, и шастали.
 
* * *
 
Глазом не моргнул - пять лет уж минуло с редким возвращеньем в дом родительский. Подросла Завета, а Дубравушка – та и вовсе стала красна девица всем на зависть и на заглядение… Стали парни возле дома хаживать да глаза косить на окна моговы – вдруг там их желанная появится, как в ночном окошке ярка свечечка.
Но Дубрава взгляды раскаленные отправляла остудиться по ветру: ни улыбки встречной, ни моргания – никакого поощренья пламени, нежностью сердца парней снедавшего.
Обижались парни невниманием, оскорблялись парни небрежением и тоской сердечной тайно мучились, дабы не признаться в поражении. Утешались прочими девицами, что к рукам их прибирали ласково, да справляли потихоньку свадебки и себе на радость, и родителям. Только в глубине души жег нежностью вечный уголек любви несбывшейся…
А Дубрава тлела в ожидании возвращенья витязя любимого, что не только ей – стал всем защитником: бою – вечность, а любви – мгновения… Впрочем, вся любовь – во взглядах ласковых, для иного часа нет спасителю, ибо горе устали не ведает, по миру горыныщами шастает страшными и в гладе ненасытными.
Как ни обучал себе помощников, как кузнец им луки ни выковывал, но в бою замены Гору не было, не было в бою ему и помощи, потому что сразу прочих чуяли хитрые и умные драконищи и бросались слету на обидчика, оставляя только пепел по ветру вмиг от самозваного охотника, на горын стрелу поднять посмевшего… Храбрецов губить резону не было.
Отощал и посуровел Горушка, сна давно и сытости не ведая. Появлялся, обнимал Дубравушку, а Завету на руках подкидывал, кланялся родителям и дедушке, в их любви свою умножив силушку. Крынку молока глотал с краюхой хлебушка румяного и вкусного и тотчас себя телепортировал в тот край света, где беда готовилась.
Так они и жили, так и мучились не по-человечьи, а по-божески… Сбылось Василидово пророчество: Святогором люди звали Горушку, а девицы звали Святогорушкой и вздыхали нежно и мечтательно...
Не вздыхали только лишь домашние, ибо знали, где в сей миг находится чудо их родное и любимое: Василид все узнавал по-моговски – для него таких секретов не было, а Завета с ним не расставалася, всюду пребывая рядом с братиком, пособляя, коль нужду в том видела. А Лесава, сохранив божественность в материнской необычной чуткости, будто бы за стенкой сына слышала каждым вздохом, вскриком, каждым шорохом… А Дубрава, словно светлым лучиком, где б он ни был, к милому привязана: чуть подальше он – звончее струночка исполняет в ней тревоги ноточку. А Певун своих любимых чувствовал, и по ним все узнавал о Горушке. Впрочем, с сыном связан связью странною был всегда и сам Певун-Соловушка: мог в любой момент взять чудо струнное и запеть балладу о защитнике, в точности в сей миг его описывать – что творит он, да и то, что чувствует… Это было много раз проверено.
 
* * *
 
Расцвела Завета - стала девушкой статью, хоть годами – только дитятко, а умом – с пеленочек премудрая. Подивились малость деревенские, а потом и приняли как должное: все зело в семействе этом странные, знать, недаром - родичи Лесавины. А сама Лесава – чудо чудное: из богини обернулась женщиной… Кто же сам с собою это сделает? Провинилась, может, перед Высшими, кто богами ведает планетными? Впрочем, не людское то занятие – разбираться в отношеньях божеских…
А сама Завета веселилася – каждый новый день казался праздником, ей самою для себя придуманным. Все ей доставляло удовольствие: шепот трав и ветра щекотание, игры с детворой, любовь родителей, птичье пенье и напевы папины, облаков полет, круженье снежное, звездное сияние безбрежное…
Льнуло к ней зверье и твари мелкие – без боязни выходили из лесу и к рукам ее тянулись мордами, чтобы приласкала их, погладила и покой в душе зверей наладила: есть душа у всякого живущего – у Заветы в том сомненья не было, ибо голос каждой ясно слышала и своей душою откликалася. Чем взрослее, тем сложнее музыка из духовных сфер Завете слышалась – вся планета пела колыбельные очень быстро повзрослевшей девочке. И с небес бездонных звезды падали тоненько поющими снежинками.
Лишь Лесава в полной мере ведала, что творится с милою Заветою, что за силы крохе покоряются, что за чувства в дочке просыпаются… Те, что людям навсегда неведомы, потому что нечем чувства чувствовать. У людей и слов для них не найдено – речь иная у богов имеется. Этой речи и учила доченьку даже раньше речи человеческой – может быть немым по-человечески бог, вселенной целой управляющий в собственных потоках информации.
Но немою не была Заветушка – очень даже по-людски чирикала, мыслию быстра, щедра словечками - каждому горстями доставалося от Заветы слова драгоценного, что несло любовь и понимание…
Главное ж - она внимала истине обо всем, что с ней соприкасалося. Невозможно было лгать, личиною настоящий лик прикрыв бессовестно. Брат любимый не был исключением - и его насквозь сестренка видела: обе ипостаси брата истинны, хоть он про одну пока не ведает. Нет на нем личин, а в нем притворства нет. Есть благословение Лесавино на слиянье с жизнью человеческой. Дочка приняла решенье мамино – было в нем немало божьей мудрости: кто чужой в своем роду с рождения, должен хоть в другом найти пристанище. Жизнь подобна смерти в одиночестве.
Поняла она, что раздвоение личности совсем не нужно Горушке, потому о том, что в брате видела, никому Завета не поведала, а братишке милому - особенно…
Сколько ипостасей в ней намешано, не пыталась сосчитать Заветушка – что за толк в подсчете бесконечности? Что в ней есть, то ею и останется, а когда придет нужда, проявится.
В ладной ипостаси человеческой жить Завете было припеваючи – не случайно человечьей дочерью рождена для обретенья мудрости… Ведь могла быть птицей иль драконицей или людям чуждою лесавкою: леса разлюбимейшим созданием – полудевой иже полудеревом… И Лесава, чать, не ветер во поле, а супруга Певуна-Соловушки. Был в том очевидный божий замысел, коего Заветушка не ведала разумом пока, но чувством чуяла.
А уж коли стала красной девицей, пусть до срока - глаз того не ведает, то мутила разум добрым молодцам красотой своею несказанною, будто небо синее – бездонностью. Косяками, табунами, стаями возле дома шастали влюбленные или просто красотой сраженные – разницы большой меж ними не было. Половина чаяла Дубравушку за оградой мимолетом высмотреть, половина мысленно Заветушку вызывала на крыльцо высокое.
Не глуха была душа Дубравина – слышала надежд многоголосие, хоть самой ее почти что не было – по миру металась за возлюбленным, потому ни взором, ни улыбкою ни одной надежде не ответила.
А Завета от любви не пряталась – подставляла душу лепесточками свету чувства доброго и вечного, в нем корысти ревности не ведая, ибо всем ответила взаимностью: доброю улыбкой, словом ласковым, некоторым - и прикосновением, их ожегшим холодом невинности, человечьих чувств не понимающей. То есть понимающей по-божески: в духе, а не в жажде обладания – что им жаждать – мир и так их вотчина?.. Так же небо, солнце, воздух, радуга всем даны и никому в отдельности…
В ней души и женщины не чаяли – мысли не рождалось вспыхнуть ревностью, хоть влекла и мужиков их собственных от семейной жизни в бред мечтания. Хоть убей – не чуяли соперницы в этой неземной почти красавице. Так гордится мать дочурки прелестью или дочь горда красою маминой.
Мудрая Лесава это видела и к проблеме отнеслась с серьезностью: не должна любовь рождать безумие, даже и к богине обращенная - быть ей добрым солнышком назначено, чуткою звездою путеводною, а не в пропасть тянущим мерцанием. Объяснила это мама дочери, та иначе на влюбленных глянула: от души ей стало жалко жаждущих без надежды им на утоление. Но лишать не стала чувства трудного - каждому нашла словечко доброе, не скупясь на нежное касание и на взгляд, внимательный и ласковый.
- Я всегда с тобою буду, миленький, - нежно объясняла дева молодцу. – Срок придет, и возраст мой исполнится – не надежд лишь стану я пристанищем, а истоком жизни и хранилищем. Буду ветром, что ласкает волосы, буду солнцем, что согреет в холоде, буду лесом, что накормит досыта, и рекою, жажду утоляющей, буду для тебя, мой добрый молодец… Ты найди себе девицу по сердцу: в ней меня узнаешь – мы и встретимся. И женою в ней я стану верною, и женою в ней я стану любящей, а мечта твоя тогда исполнится - станем мы навеки неразлучными…
Слово – сила, коль душою сказано, если чувства честного исполнено. Не прошла любовь, но стала пламенем, добротою душу согревающим. Повернулись к миру добры молодцы сердцем, для общения распахнутым, и глаза их любящих увидели, словно пламя очага домашнего, и к теплу душою потянулися…
Так Завета повзрослела чувствами – поняла их силу и ответственность за влюбленных беззащитно-искренне: слово – сила, а любовь – оружие… Зоркость обрела душа серьезную – ближе познакомилась с заботою обо всем, что с ней по жизни связано. А забота проросла тревогою, а тревога проросла вниманием ко всему, что в мире ощущается.
Оглянулась духом и почуяла, как страдает лучшая подруженька, добрая сестреночка Дубравушка, Горушки любимого не видючи. Сохнет на корню, поникли листики, ежели длинна разлука с суженым…
А Горыня все по миру носится: мир огромен, в нем один защитничек у народа от летучей напасти. Нарасхват… и сам уже не волен он бросить беззащитных на сожжение – так была душа его настроена. Им самим? А может быть, Лесавою? Пусть не человек – так кто ж то ведает?! Но зато любимец человечества, чтимый всеми в честном чине святости, не в молитвах, а в боях заслуженной.
Уж давно забыли про растерянность Святогором летуны гонимые, научились находить охотника, и не зреньем, а иными чувствами, человеку вовсе незнакомыми. А, найдя, пытались выжечь пламенем, затоптать старались Гора лапами. Если в первом не было опасности, то второе смерть несло ужасную. Лишь уменье исчезать в мгновение жизнь спасало смелому охотнику. А охота стала боем яростным, поединком честным силы с ловкостью. Божества незримое присутствие, ставши общей частью мироздания, перестало Гору быть защитою, а драконам, стало быть, препятствием.
Мало было увернуться вовремя, надо было изловчиться выстрелить так, чтоб смерть нашла дракона быстрая. Страшен был дракон, слегка подраненный: становился горною лавиною, вездесущей и непредсказуемой, от которой лучше быть подалее.
Но пока хранили боги Воина, а точнее - добрые богинюшки. К ним спешил он силы восстанавливать, но случалось это крайне изредка - чуяли поганые страшилища Святогора на посту отсутствие и спешили на охоту верную. Так что были краткими свидания у Дубравы с ненаглядным Горушкой. Но при этом так же стали редкими на людей горыныщей нашествия. Просто, много их случалось по миру. Раньше поспевать не получалося на подмогу тем, кто в ней нуждается, а теперь он успевал быть вовремя там, где Святогора видеть жаждали. То есть наступило равновесие, что разлукой любящих оплачено…
Поняла Завета и задумалась - ей цена такая не понравилась. Что же станет делать человечество, коль у Святогора силы кончатся, если победят его горыныщи? Выход – только поломать традицию: отучить горын от человечины. Собственно, на то Гор и рассчитывал и драконов от людей отпугивал, делая охоту их опасною. Но испуг недолог – без охотника быстро обнаглеют ненасытные. Что ж, всю жизнь братишке шастать по миру? Сам пока горын не станет жертвою: не промедлит вдруг иль не оступится? Ни по божьей, ни по человеческой это будет не по справедливости!
И сама Завета думу думала, не додумав, обратилась к матери. Не впервой Лесава озадачилась: и она в тоске искала выхода, создала ж она такого Горушку – прежде существа такого не было. Стало быть, и мать ему по совести, и должна как мать о нем заботиться. А забота вся в тоске и жалости.
- Есть задача, нет ее решения, что нас всех бы навсегда устроило, – объяснила дочке удрученная. - Ношу и для бога непосильную на себя навесил брат твой Горушка. Он, как камень в русле бурной реченьки, хочет жизни изменить течение, поломать природы ход естественный. Не инстинкт им движет – духа зрение, в страсти чувств рожденное и разума. Защищает Гор лишь тех, кто по сердцу, кто семьею стал ему великою, что зовется гордо – человечество. На планете есть еще дракончество, зайчество и волчество, и рыбчество, и уж вовсе странное лесавчество – трудно рассказать состав всеобщества, что так кратко Жизнью называется. У природы в жизни нет любимчиков – все равны, все детушки родимые. Кстати, быть тебе душой природною и ее непостижимым разумом, как саму себя природу чувствовать, страсти усмиряя женской мудростью - может быть, тогда поможешь Горушке? Мне с такой задачею не справиться. Для одной Лесавы время кончилось, для другой – лишь только начинается.
Помолчали, повздыхали рядышком две богини – бывшая и юная: было отчего – такие тяжести не по силам духу человечества, а они душой к нему привязаны, а Завета – вовсе чудо чудное. Для того Лесава стала женщиной, чтобы это чудо получилося - был таков Богов далекий замысел, что-то там вдали они провидели.
- Чем сильнее ты, тем легче Горушке, - досказала ей Лесава с жалостью: больше в ней богини – меньше дочери матери для радости останется.
Не прошло еще десятилетия с той поры, когда вочеловечилась бывшая Лесава, ставши женщиной - не успела насладиться полностью материнства неизбывной радостью, что перекрывает все страдания. Но богам нет смысла рассусоливать и под носом сопельки размазывать, ждут богов всегда дела великие - надо споро в мире лад поддерживать. Вот и повзрослела быстро девочка. Впрочем, быть ей вечно рядом с маменькой пусть не человеком, а богинею – вот где пища материнской гордости!
Срок пришел завет держать божественный, что был Лесом заключен с Лесавою:
«Так решим, взглянув в глаза грядущего, коль уж ты его из многих выбрала: первой у тебя родится девочка, будет мне она тобой завещана. Как завет меж Лесом и Лесавою, назовешь ты дочь свою Заветою. Будет средь людей она воспитана, мне полезны будут эти знания. Передашь ей все свое умение, растолкуешь все свои премудрости. Постепенно вся твоя божественность к дочери уйдет для продолжения. Ты взрослее мира на вселенную, и Завете жить с такой же ношею – с именем и с ношею Лесавиной. В миг, в который срок ее исполнится, в миг, когда душой моей почувствует всю свою великую божественность, станет навсегда она Лесавою, навсегда покинет дом родительский. Не чини в том дочери препятствия. Впрочем, для богини нету удержу…»
Как вживую, все Завета видела, будто бы сама была Лесавою, и одновременно словно издали. К духу Леса нежностью исполнилась то ли материнской, то ль дочернею: мощен Лес, но без Лесавы он, будто бы росток во тьме без солнышка. Захотелось обогреть, понянчиться, словно жизнь – девчачьи игры в куколки…
- Выполню завет пред Лесом, мамочка! – мать свою Заветушка заверила. – После свадьбы Горушки с Дубравушкой. Быть хочу сестрой на этом празднике, человеком чтоб меня запомнили, а не странной сущностью божественной.
- Будет так, как ты захочешь, доченька, - ей Лесава ласково ответила. – Будет мир твоею волей двигаться. Чует сердце – это будет вскорости. Но коль хочешь брату счастья с суженой, запрети драконам безобразия. Хоть на срок медовый, послесвадебный…
- Разве я могу?
- Все можешь ты…
 
* * *
 
Дули ветры с ледников заснеженных, зябли скалы острыми песчинками, пропасти скрипели, молча, скалами, клочья неба между ними стиснувши, зёв пещеры пастью черной щерился… А вокруг драконы изваяньями стыли в черно-серой масти каменной, будто бы и сами стали скалами. И никто от стражей не укроется: ни змея, ни мышь, ни мал воробушек, зверь крупней и сам сюда не сунется - память предков не допустит глупости. То ли снег кружился, то ли звездочки танцевальный зал меж скал устроили –  мельтешила тьма мерцаньем призрачным. Это напрягало стражей бдительных.
Отделилось вдруг от звезд сияние очень яркой, хоть и малой звездочкой и к вершинам медленно направилось, возрастая в яркости и крупности. Вот уж свет залил вершины мрачные, разбросал по скалам тени резкие и драконов-стражей четко высветил. Стражи напряглись, но не встревожились: было им давным-давно рассказано – так нисходит Божество Великое светом ярким и небесным пламенем к тем, кто чтит его и ждет пришествия. Ждали летуны – и вот дождалися.
Потянулись из пещеры прочие, званые на свет призывом мысленным – у драконов это было запросто, издали они друг друга чуяли. Этот зов был для горын особенным. Вышли и драконы, и драконицы, под крылами прятались дракошечки – любопытно малышам и боязно. Взрослые притихли в ожидании – прежде никогда такого не было. С чем явилось в племя их Великое? Времена сейчас не слишком добрые - вдруг уже пришла пора слияния с Пламенем Великим и Божественным?
Не боялись пламени горыныщи – пока живы – были несгораемы. После смерти лишь в Священном Пламени проходило их с Огнем Слияние для великой жизни, для божественной, все миры собою согревающей. Вот им и подумалось, что, может быть, час для них настал Исхода общего?
В резонансном спазме ожидания и застыли между скал драконищи, будто мышки мелкие летучие, а их чувства разносились по миру, достигая каждого дракончика, где б он в этот миг меж скал ни прятался иль меж облаков ни путешествовал – столь сильна была у них эмпатия, попросту сказать – единочувствие. Так что все драконы мира этого приобщились к встрече исторической.
Все собою залило Сияние – и драконы показались белыми, но никто не стал золою огненной, пеплом черным наземь не осыпался. Только ночь вдруг стала полднем солнечным и округу жизнью разукрасила. На вершине ближней солнце выросло, всех заставив накрепко зажмуриться, а потом вдруг стало меркнуть медленно, позволяя век раздвинуть щелочки. А когда назад вернулось зрение, на вершине ближней обнаружилась видом человеческая женщина, но громадна ростом и сиянием: плоть ее была природы огненной – так драконам присмиревшим виделось. Впрочем, видеть можно было разное, чувства же, дрожа в священном трепете, им кричали: Божество Великое снизошло с небес на скалы черные и душой с их племенем общается.
Свет любви они в себе почуяли, словно бы птенцами стали взрослые, а дракошки из-под крыльев выползли и свои крылёночки расправили. И по всей планете ощущение радости и доброты разлилося. Улыбнулись божеству горыныщи, улыбаться сроду не умеючи. Стало на душе легко и весело, захотелось к звездам взмыть исчезнувшим, только жалко прекращать свидание. Птенищи забыли корма требовать, прыгали и мельтешили крыльями, представляя, будто в небе плавают.
Не было ни слова светом сказано, ни единой мысли не навязано, а слились драконы мира душами с божеством своим в единочувствии, каждый богом вдруг себя почувствовав.
А потом исчезло вдруг сияние, так мгновенно, будто бы и не было, на душе оставив эхо радости, ощущенье счастия недавнего, в смысле соучастия в божественном – значит, жизнь – не серый пепел по ветру, но огонь, тепло хранящий в вечности.
Вновь зажглись глаза богов космических, путь планеты в мраке наблюдающих, на вершины тьма легла тревожная, стражи в тьму вонзили взгляды зоркие. Но стояло племя в ожидании – не вернется ль снова чудо-чудное, не вернется ль ощущенье вечности, радостью объявшей душу ласково? Даже детки под крыла не прятались, а смотрели вдаль, где звезды медленно исчезали под планеты крыльями. И дождались - небеса забрезжили, чуть огнем по краешкам затеплились, и взошло Великое Сияние, согревая мира крылья мерзлые. И вернулось счастья ощущение: жизни миг – не есть ли радость вечная?..
 
* * *
 
Гор смещенье мира враз почувствовал: не нужна драконам человечина, если люди – божества подобия, может быть, и детки бога малые… Не умрут дракончики без лакомства, грех – подобье божества поджаривать, в мире божьем места нет случайности, есть во всем, пусть тайный, божий умысел.
Более того - и он присутствовал чувствами на встрече исторической и с восторгом был богини лучиком…
Значит, Святогор не нужен более – незачем спасать людей от напасти. Уж, по крайней мере, от летающей. А другие – для других защитников.
Только странно - вместе со свободою пала пустота нежданным бременем на душу, привыкшую к опасности и к борьбе со злом за дело правое.
Вот и дом мечтаемый родительский распахнул ворота перед Горушкой. Мать цветет, как вишенка, от радости, а сестра на шее виснет весело. Дед с отцом довольными улыбками дополняют крепкие объятия. А Дубрава только что не падает, от избытка чувств бледна, как облачко. Подхватил ее на руки Горушка, тут она и вовсе чувств лишилася. Воскресить смог только поцелуями...
Позже было слово святогорово для всего народа деревенского, враз при доброй вести набежавшего:
- Можно стать деревне деревянною, каковой была деревня издревле, больше не спалит драконье полымя ни домов, ни жизни человеческой - такова была им весть Лесавина.
Дружно люди глянули на матушку Святогора, весть им возгласившего. Улыбнулась та народу доброму и на дочку потихоньку глянула – та с улыбкой хитрою хихикала…
Что же, весть – добрее не придумаешь! Впрочем, все дома давно отстроили – велика традиций древних силушка, хоть частенько по землянкам прятались, по ночам охотничьим особенно – человек во сне ночном беспомощен, а драконам – золотое времечко. Как их только Святогор ущучивал да еще стрелял в глаза без промаха?..
- А еще зову вас всех в свидетели: в жены я беру любовь-Дубравушку. Сердце без нее морозом сковано, голова объята жарким пламенем, больше нету жизни мне без суженой! Нас благослови, Лесава-матушка! Нас благослови, Певун-Соловушка, нам с Дубравой ныне общий батюшка! Нужно и твое благословение, Василид, наш общий добрый дедушка!
И склонили головы пред старшими, на колени пав, жених с невестою. И благословили их родители, нежно по головушкам погладили. А Лесава прошептала Горушке: - У сестры проси благословения…
Удивился он, но сердцем чувствовал, что права и в этот раз Лесавушка. И к Завете повернули головы, обратили взоры, счастьем полные, с просьбой разрешить его продление молодые Горушка с Дубравушкой.
Подскочила к ним Завета весело, обняла обоих сразу ласково и сказала громко: будьте счастливы! Будет ваше счастие заслуженно.
Выступил вперед деревни староста, подождав конца благословения, объявил всем строго и торжественно:
- Все за мною! Новый дом закладывать! Миром мы его построим весело: день-другой – и будет милым гнездышко! Святогор служил нам верой-правдою, мы ему послужим с благодарностью.
Место рядом с домом Василидовым над рекою звонкой миром выбрали, чтобы новый род в деревне множился новою и доброю дубравою. Из дубовых бревен стены ладили, пол был выстлан досками дубовыми над глубоким, с дом размером, подполом, как привыкли строить при горыныщах, от огня жестокого спасаючись. Нет горын?.. Так пятниц семь у нечисти… Крышу черепицей крыли глиняной, на огне добротном закаленною.
Все трудились, а Певун-Соловушка добавлял им сил веселой песнею, от которой труд – как танец свадебный.
Женщины белье им шили-ладили: простыни, скатерки с одеялами, да и полотенца с занавесками - все с душою, с песнею предсвадебной, от которой зорька всходит на сердце.
День за днем – и вырос домик ладненький. Не сравнить, конечно, с Василидовым, но у Мога и хоромы моговы – неизвестно, кем когда построены, в деревеньке нет таких строителей, тут не обошлось, видать, без могии. А для молодой семьи пристанище очень даже выросло уютное.
Прослезилась бедная Дубравушка, вспомнив дом родительский пылающий… Род ее теперь с нее продолжится – Гор ее взял родовое дерево, ибо был Певун без рода-племени, а Лесава – именем все сказано…
Разгулялась свадьба любо-дорого: Бог Хохмач с богинею Смеяною веселили мир честной без продыху, так, что губы зацепились за уши от улыбок и от смеха буйного. Деревеньки ближние посланников все прислали да с дарами щедрыми. Те, кто далеко – питались слухами и страдали, почему не соколы. Но дары честь по чести готовили – стыдно не уважить благодетеля.
Танцевали Василид с Лесавою под рулады Певуна-Соловушки – первого дружка Богини Радости, что любила музыку веселую. Танцевали Святогор с Дубравушкой, никого, пожалуй, и не видючи, а в глазах друг друга утопаючи, словно рыбка счастья в чистом омуте. А Завета вовсе хороводилась, сразу всем влюбленным парой будучи – каждому казалось, что лишь двое их… Но влекла в свой хоровод и девушек, в души их себя переливаючи так, что парни в них ее увидели не одну на всех – неповторимую… Дальше сердце с сердцем разбиралося…
И лились рекою песни с брагою, и меда струились златосладкие, и столы ломились весом лакомства – всякий сыт, а сколько съел, не считано.
А когда тосты все были сказаны и, кто уважаем был, уважены, свадьба потекла своим течением, в молодых, пожалуй, не нуждаяся. Тут и скрылись с глаз супруги юные, им единство вместе было надобно. А веселье пусть гостям останется. Впрочем, и вдвоем им было весело.
Ах, какое счастье в доме собственном! Это мир, лишь на семью рассчитанный, где Совет с Любовью – боги главные, а супруги – тех богов хозяева. Прочие – лишь гости в нем желанные, если к очагу пришли по-доброму. А со злом здесь прочим делать нечего – их не ждут и слушать не намерены.
И с души оковы сходу рухнули, только за порог ступили ноженьки, и одежды пали, будто не было, а тела лишь нежностью укутаны, словно солнце утром светлым облачком… Хочется скулить от этой нежности и стонать от чувств невыразимости. Только пальцы могут что-то вымолвить, и пробормотать – прикосновения. Кажутся объятья речью пламенной, поцелуй – пречистою молитвою:
- Боже мой! Ты снизойди до грешницы!
- Я давно с тобой, моя богинюшка!..
Два дыханья стали общей песнею, только-только из души родившейся, и два тела слились жизнью общею, счастьем непомерным, к ним свалившимся… Небеса щедры к себя непомнящим, ибо это жители небесные…
И Горыня, счастьем переполненный, вдруг почуял, что растет стремительно. Знать, восторг души простора требовал, разум спал - кто мог душе препятствовать?! И кому душить восторги надобно? Он вскочил, раскинул руки в стороны и затылком в потолок ударился. А внизу, в комочек сжавшись жалобный, на него жена смотрела с ужасом, жизни смысл – любимая Дубравушка… Разум помутился у Горынушки - темнота и головокружение…
 
Вдруг единым духом свадьба ахнула - новый дом вмиг разметался в стороны, бревнышки летели, как соломинки, даром, что в обхват стволы дубовые. Черепица, хряпнув, наземь рухнула, проползла по слуху мерзким скрежетом. И восстало мощно над руинами нечто ростом с лес и снежно-белое. И росло еще, а распрямилося – все узрели Белое Драконище, супротив других горын громадное. Устремилось ввысь скалою белою, вытянулось к небу мордой страшною, крылья-стены в стороны распялило и завыло, словно смерть почуяло, словно человек иль ветер во поле – так мы про себя исходим воплями, горы стонут снежными лавинами, пряча, плача, главное, глубинное… У него ж наружу вырывалося – видно, слишком больно было белому? Видно слишком страшно было страшному, только что на тьме ночной распятому?.. Слишком уж нежданно и негаданно на него лавина та свалилася… А потом сложил он крылья крышею и согнулся домом над руинами…
И у всех, кто слышал вой драконовый, пролетел мороз по коже внутренний, в жилах кровь застыла колкой льдинкою, и от состраданья сердце ёкнуло, будто можно сострадать страшилищу. А вот сострадалось всем без удержу…
Вдруг мелькнуло - там же Гор с Дубравушкой от разгула свадебного скрылися, чтоб друг друга лаской греть и нежностью, пламя страсти молодой поддерживать!.. Не на них ли с неба горе грянуло местью за горыныщ всех погубленных?
Только закричал Певун-Соловушка:
- Сын мой, сын! Мой бедный Горушка! – И, отбросив все, к дракону ринулся, на незримых кочках спотыкаючись…
Наконец, доперли деревенские, почему такое имя редкое у мальчонки было необычного, а теперь мальчонка вовсе кончился - у богинь с певцами дети странные…
И прижался он к хвосту драконову, что сейчас был сложен стрелкой ровною, а в полете мог раскрыться веером, будто бы у голубя пернатого. Выше дотянуться роста не было, а хотелось приласкать верзилушку, как ласкал когда-то сына малого. Но пришлось припомнить время древнее, сам когда дракончика и «высидел»…
Тут и Василид с двумя Лесавами к Гору подоспели вслед Соловушке.
- Мы с тобой! Не плачь, сыночек миленький!
- Мы с тобою рядом, брат возлюбленный! Между прочим, ты мне очень нравишься – средь драконов нет красавца равного…
 
Будто от укола чудо вздрогнуло и приподняло крыло для родичей, чтоб могли пройти к руинам счастия. Василид сказал свое заклятие – отступила темнота под крыльями. И, как днем, они тогда увидели: бревна – те поодаль уложилися, пол остался целеньким и гладеньким, а на ложе в центре спальной комнаты в страхе трепетал комочек жалобный, в простыню до головы укутанный, и глаза лучились смертным ужасом.
Подошла Завета к бедной девочке, ни за что судьбою злой обиженной – не своею волею Дубравушка стала игр божественных участницей. Вся вина, что полюбила Горушку, только нет такой, что устояла бы - любят все героев и защитников – добрых сказок самых добрых молодцев…  Возложила длани на подруженьку и теплом любви ее овеяла:
- Ты не бойся, милая Дубравушка! Он не злой дракон, а твой Горынюшка, что тобою был в супруги избранным. Истоньшало волшебство Лесавино, что его творило добрым молодцем, рода человечьего защитником. Стал он тем, кем должен по рождению, новая судьба пред ним распахнута, и тебе в ней место есть нежданное… Волюшка твоя - принять иль выбросить… Все живое обладает чувствами, а любовь и вовсе стен не ведает…
Осушила очи бледна девица, поднялась, с себя покровы сбросила, а вернее, уронила в прошлое. Протянула руки к лику страшному, крыльями, как крышею, накрытому, на котором лишь глаза от Горушки, а они смотрели, не мигаючи, внутрь себя. Ей показалось - плакали, истекая горем и обидою...
- Ты прости меня, супруг мой суженый! Ты прости меня, любимый Горушка! Не узнала я тебя в страшилище, испугалась, сердцем не почуяла, стыдно мне… Теперь прозрела душенька, я тебя, как прежде, милым чувствую… Забери меня в драконье гнездышко, если в нем отныне жить положено. Дом мой там, где ты со мною рядышком, дом мой там, где нам с тобою радостно, я – жена твоя, останься мужем мне!
- Нет ни дома у меня, ни гнездышка, нет и рода у меня, нет племени… Изгнан был давно людьми – и правильно: волку с зайцем под кустом не прятаться, карасю не подружиться с щукою, да и в дом людской не влезть драконищу, девице не быть женой горыныщу… Ты прости меня, жена любимая! Некуда тебя нести бездомному - мне б себе найти ту щель, где спрятаться, ту пещеру, где мой путь отыщется… Родина теперь мне – одиночество, музыка желанная – молчание, лучший свет теперь мне – тьма кромешная… Выберусь, Лесавы воля, встретимся…
Не брани меня, Лесава-матушка, не кори меня, Певун-мой батюшка, все поймешь ты, Василид-мой дедушка - мне теперь настало время выбора, без него мужчине нет взросления… И тебе, Завета, светлой участи! Чувствую - твой срок сейчас исполнится…
И раскрыл он крылья взмахом яростным - ветер смел остаток снеди свадебной и людей заставил вжаться в ямочки да в иные тесные ложбиночки, дабы защитить себя от ужаса… Полыхнул на звезды ярким пламенем да и взмыл с разбегу в выси темные, где его судьба еще не брезжила, ибо не сложились руны звездные…
Улетело в мрак смятенье белое, как в мальчишьих снах – в восторге ужаса…
- Уж простите, матушка и батюшка! Видимо и, правда, срок исполнился… Не могу оставить брата милого – без любви Лесавиной не выживет, значит, мне пора зажить Лесавою… Слышишь ли?! Иду к тебе, Лес-батюшка! Брата моего храни, пожалуйста!..
И взошла над миром зорька ясная, ветерком повеяла поутренним, зазвучала звонким птичьим пением и любимых встретила улыбкою, поздравляя спавших с возвращением… Так планеты новый день и начался: кто со сна, а кто и с отрезвления на драконьей свадьбе страхом-ужасом…
А Лесава обняла Соловушку - вышла божья доля, стала женская…
- Ничего, - сказал жене Соловушка. – С песней да с любовью жизнь и сладится, а сего у нас с тобой достаточно… А коль будет доброй воля дочкина, то, глядишь, и с деточками свидимся…
 
А по серым скалам тень промчалася расчерным-черна дракона белого… И ворвалась тень в пещеру льдяную да от мира в глубине укрылася… На века или на годы-месяцы? И сама Лесава то не ведает, ибо путь души душою торится, а пока душа слепа от горечи…
Автор: Владимир Германович Васильев (Василид 2).