Сейчас вылетит птичка…

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2810
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Антон Судников (Rifleman).
 
Рассказ в кухонных разговорах.
 
– Мне – как всегда. Кило сухарей для юных духом рыжих разбойниц.
– Хорошо. Еще что-нибудь? Мышку, может?
– А они у вас мышками пахнут?
– Еще как! Моя просто квартиру разнесла, пока гонялась.
– Я еще под крышей пожить хочу. Хотя – давай! И витаминчиков, весна, все-таки.
От ветаптеки идет очень удобный поребрик. Весной по нему можно добежать до асфальта, ни разу не ступив в грязь. А уж тротуар на Лесном сух и чист на всю длину – не зря ведь его к юбилею ремонтировали.
Примерно так я подумал, балансируя на узкой бетонной полоске с пакетом кошкиного корма в левой руке. А потом перескочил через лужу и приземлился на хорошей пешеходной дорожке.
Как ни крути, с ремонтом лучше, чем без него, а подстриженный ряд кустов по всем параметрам обходит полузасохшее сплетение хвороста. Еще чуть-чуть, и из-под последнего снега оттают велосипедисты, к ним роллеры присоединятся, а потом газоны зазеленеют, яблони зацветут…
Красота.
Двойной писк домофона, гул лифта, лязг задвижки на двери.
– Привет, Альфа. Хвост трубой?
– Муррр!
Кошка нарезала восьмерки вокруг ног, подольше задерживаясь у левой. Потерлась щекой о штанину, привстала на задние лапы и принялась обнюхивать пакет. Улыбнувшись, я присел на колени, достал мышку, и щелчком отправил на середину комнаты. Рыжая молнией проскочила коридор и вцепилась в игрушку всеми четырьмя. Теперь, хотя бы, разуться спокойно можно. А если повезет – и мясо в разморозку бросить, не уворачиваясь от трех хищных килограммов.
Вечер пятницы. Можно, не торопясь, замешать на лимоне с душистыми травками маринад, замочить в нем вырезку и утонуть на полчаса в новостях почтовой рассылки. Поставить золотой рис томиться на медленном огне, проглядеть наискосок заголовки газет. Пересыпать рис на фольгу, закопать в нем пропитавшееся запахами мясо, убрать в духовку – теперь есть целый час на то, чтобы завалиться на диван с распечаткой свежей книжки и чуть не пропустить момент, когда ужин дойдет до кондиции…
Вечер пятницы – прекрасное время.
До двухдневного мозгового штурма остается целая ночь.
 
Первой, как всегда, пришла Настя. Сидела теперь, свернувшись в кресле почти калачиком, гладила кошку по полудлинной шерсти и ангельским тоном пересказывала основные события из жизни нелинейных разностных схем высокой размерности в изогнутых чуть ли не винтом метриках. Я в ответ кивал, нарезал сыр и подбрасывал идеи их реализации в кластере и распределенной сети. Леша, обещавший подойти с минуты на минуту, будет рад и бутербродам, и быстрым схемам счета «железячек».
В общем-то, посиделки на моей кухне и начались с раскрутки его «особой» идеи, упорно не описываемой стандартными методами. Задачка оказалась настолько хитрой, что рабочего времени было куда меньше, чем интереса к ней.
…Теперь Леша задумчиво втыкал разноцветные кнопки в пробковую доску и рассматривал приколотые к ней листочки. Как и обещал – с минуты на минуту, опоздав всего на полчаса.
Правда, без Ванечки, дважды теоретика нашей кухни, все равно настоящий штурм не пойдет. Я пока колбаски нарежу, Альфа покружится у стола и получит-таки кусочек, Настя переложит горку на поднос, поморщится и сдвинет крайний бутерброд на полтора сантиметра.
В этот момент наступления общей гармонии и зажужжал дверной звонок.
– Собрались, диссиденты?
– Тебя дожидались. Не повторяться же.
Ванечка сгреб с подноса самый вкусный кусочек и критическим взглядом осмотрел пришпиленную к доске схемку из двух десятках разнокалиберных бумажек. Отцепил одну, почесал кнопкой подбородок и обернулся к нам.
– А не стоит ли Народную со всеми регалиями революцию соотнести с двадцать девятым годом? Может, все интерполяции интереснее лягут.
– Бухарин? – Леша, как всегда, не лез в карман за фактами истории.
– Плохо. Сыплется вся привязка.
– Настя права, как никогда.
– Как всегда.
– Да, как всегда, Настя права, как никогда. Двадцать девятый – это уже индустриализация. А мы ее начало не просто так привязали к развертыванию «Автономного курса».
Теоретик, коротко кивнув, прицепил листок с «Народной революцией» на прежнее место, между «Разгромом Троцкого – Зиновьева – Каменева» и «Поджогом Рейхстага». «Курс на автономию промышленности России», вокруг которого две недели назад мы кидались справочниками до самого утра, остался висеть на законном месте. Между «Первым пятилетним планом» и «Подъемом промышленности, разрушенной войной».
– И вы еще скажете мне, что мы собрались численным моделированием заниматься.
– Численным. Просто не в той области.
Все четверо тихо и задумчиво разошлись по креслам. Еще минутку помолчали. Сказать – боялись.
– У нас, ребята, есть все, чтоб предсказать будущее, – Ванечка ожил первым, кивнул на доску.
– Все, чтоб получить года по четыре на душу, у нас есть.
– Леш, четыре года – это так, милый подарок к первому полуюбилею революции. А мы ввязались в подрыв государственного строя. Статья 70, от пяти до пятнадцати.
– Настя, Настя…
– Ну, извини.
– Кхм, на повестке дня, – я прокашлялся и состроил самое протокольное лицо из тех, что было. – У нас, вообще, есть шансы еще хоть чуть-чуть уточнить нашу модель?
– Я пытался. Как видишь, перевешивание любой бумажки, которая может отложить… Тридцать девятый… Еще чуть дальше – рушит всю схему.
Тут он был чертовски прав. Последние недели три мы только и занимались тем, что пытались переставить далекие и не очень исторические факты так, чтобы последняя строка отодвинулась еще хоть на пару месяцев.
Третью неделю ничего не выходило.
– Может, переименуемся из кухонных диссидентов в малый военный совет? Успеем собрать рюкзачки и уйти в горы, коз разводить.
– Или за кордон, – теоретик умел быть ехидным. – Разводить фонды на гранты. Благо, все формально выездные.
– Ну тебя в баню, – Леша скривился, будто вместо чая отхватил глоток концентрированных политических обещаний. – Кто нас там ждет?
– Внешняя и научная разведки. С распростертыми объятьями. И, между прочим, нас в сгущенке купать будут. За одни только ВГТТ-фрактальные сетки.
– И на цепочку посадят, родная, чтоб не думали со сгущенкой утечь.
– Будто здесь ошейника нет.
Все трое глянули на меня, кивнули и выдернули с тарелки по бутерброду.
– Опять же, под ядерный удар там подставимся…
– Как и здесь.
– Андрей. И Анастасия. Объявляю вас рационалистом и рационалисткой.
– А вас, Алексей, мы объявляем человеком, опоздавшим со столь сложным выводом! На четверть века.
– Я все к чему… В горах с козами шансов остекловаться меньше!
– Да ничуть не слабее там достанется, если, конечно, не отстроить непролазный укрепрайон. Сколько людей захочет твоими козочками полакомиться?
– Пошляк.
– А я что – я про мясо…
– …да и немного у них этой сгущенки… – В сторону протянул Леша.
– Угу, явно меньше, чем тут, – я усмехнулся, сбросил скринсэйвер и, вздохнув поглубже, торжественно зачитал:
Но с другой стороны, у нашей страны есть большой потенциал: если в странах так называемой западной демократии уже созрели гроздья народного негодования, которые приводят к акциям протеста, то в России все не так. Наши жители доверяют правительству и правящей партии, о чем свидетельствуют опросы ведущих социологических агентств: ВЦИОМ и ФОМ.
– А теперь поднимите руки те, кто такой беспробудной агитке верит.
– Мяяяяя, – грустно простонали на два голоса Альфа и Настя.
– Это немного не тот период.
– Означает только то, что на методы пропаганды им уже плевать.
– Мя.
– Это же не значит, что на нас там не будут смотреть, как на…
– Тех, кем мы и будем являться. Продажных сволочей. С этого и надо было начинать, Лешка.
– Есть вариант – тупое мясо.
– И еще – перепуганную диссиду. Выбирайте, дамы и господа.
 
Альфа стреляла по сторонам любопытными глазищами и даже не пробовала спрыгнуть с осмотрового стола.
– Совершенно здоровая кошка, нам ей завидовать надо.
Совершенно здоровое создание встало и потянулось острой мордахой к второй сверху пуговице аккуратного салатового халата.
– Альфа, ты же девочка!
– Пусть ласкается, – ветеринар рассмеялась. – Сейчас поставлю ей ревакцинацию, и можно не бояться до следующего года. Следите только, чтобы травм не было, и клещей не нахватала.
– Отлично. Мы с ней осматриваемся, так просто не укусишь!
– Это хорошо. Сами привиться не забыли?
– Не по полной программе. Первую вовремя поставить не смог.
– А это плохо. Какую вакцину ставить будем, нашу или немецкую?
– Честно, даже не знаю… А в чем разница?
– Немецкая опять подорожала… У нашей титр поменьше, зато штамм местный.
– А своей вы что поставили?
– Хм…
– Давайте немецкую.
Ветеринар чуть заметно опустила ресницы…
…Я подмигнул аптекарше, а она – прошедшей мимо с гордо поднятым хвостом, цеплявшим ярко-оранжевую шлейку, кошке. Ну а та модельным шагом вышла в дверь, и только там, подпрыгнув на месте, рванула на только что проклюнувшуюся травку.
Снег сошел – в весеннем солнце играли лучиками капли на черных пока ветках. Проходили воскресные люди, кто-то даже оборачивался, не вынимая рук из карманов. Покусывал губу, приглядываясь, фотограф с потертой зеркалкой. Улыбнулся, поймав взглядом обалдевшую от весенних запахов Альфу. Кажется, даже сделал пару кадров про то, как мы, никуда не спеша, уходили вдоль по Лесному.
Город чистил перышки после зимы. Дворники в ярких спецовках – уж в этой профессии недостатка в последнее время не было – подчищали остатки оттаявшего мусора и прелой листвы. Суетились маляры, аккуратно закрашивали свежую надпись «Партия правит – приходит п…» на стене дома.
Последним словом могла быть как «победа», так и что-то, созвучное полярной лисичке.
Хотя, судя по тому, что красить начали с конца, написан был второй вариант.
Стоп, такие мысли не на улице, они по ехидному взгляду читаются…
Домофон, лифт, задвижка.
 
– …к слову, о пропаганде. Кто-нибудь хоть раз сравнивал, скажем, данные по безработице у нас и в Европе?
– В России безработицы нет, – ответил я, показав пальцами жирные кавычки.
– В «странах так называемой» – до одной четверти населения, – добавил Леша.
– А настоящая статистика не гуглится, потому что в сети не существует… – грустно закончила Настя.
– Вуаля, следите за пальцами, – Ванечка упал в компьютерное кресло и вогнал в адресную строку несколько мало о чем говорящих адресов в субдоменах дот-гов. Лениво поползли строки загрузки. – Мы все на том попадались, что копали, пока не находили хоть что-нибудь похожее. Как вы думаете, что означают надписи: «Данные закрыты» на европейских статистических сайтах?
– Что они и впрямь не очень радостны.
– И даже очевидцев спрашивать не пробовали?
Все пристыжено замолчали.
– Набросал я на досуге одну страничку и положил ее на немецкий хост. Честно придумал социальную статистику, честно оформил в виде таблички с подписями на буржуинском, закинул, загрузил и увидел надпись: «Данные закрыты». На таком же чистом буржуинском. А уж я ее не писал!
– Фильтр?
– Умничка, Андрей. Хороший, интеллектуальный, аккуратный – чтоб не резать слишком многого – фильтр. На этом и срубается, запрос можно соорудить так, чтоб данные оказались нужными, но проскочили. Если вкратце, там – то же самое, что и тут.
– Рабочие места на уборке улиц, постройке автобанов и рытье водоотводных канав?
– Как-то так. Как всегда.
– Странно, что эти силы не кидают…
– На постройку танков?
– Ага. Или хотя бы заводов. Газет и пароходов.
– Не странно, – Настя прищелкнула пальцами. – Наверняка сейчас производство уперлось в оборудование, а не в людей. И так уже – сколько Т-девяносто пятых в месяц строится?
– Никто не знает.
– Примерно. А пока еще новые мощности построят…
– Черт, логично.
– А сервис?
– Кому он сейчас нужен? Красивое обслуживание приятно, когда все хорошо, а не когда говорят, что все хорошо.
– И ведь люди верят…
Леша задумчиво отошел к книжной полке. Поглядел на корешки. Вытянул одну, открыл – похоже, зная, где, и прочитал с совершенно безразличной интонацией:
Не  существует  ли  –  кроме  врожденного  стремления  к  свободе  –  и инстинктивной  тяги  к  подчинению? – это мы пропустим, не важно… – Не является ли  подчинение источником некоего скрытого удовлетворения; а если так, то в чем состоит его сущность?
– Какого цвета обложка?
– Зелененького. Бегство от свободы. Сорок первый.
– Знал, что ищешь?
– В отличие от некоторых, кандмин сдавал не на халявку.
Очередная дорожка. Привела к тому же очевидному выводу.
Там, на стенах, все чаще – девять раз из десяти, если уже не девяносто семь из ста – пишут: «Победа».
Зачем задумываться и впадать от этого в тоску? Обо всем позаботились мудрые правители…
Так уже было.
 
–Это тебе в благодарность за сухарики. От Альфы.
– Ой, спасибо! Привет ей передашь? – Продавщица подсветила глазами букетик вербных веточек.
– Передам, конечно.
– Мне здесь чаще мозг капризами строгают – на тему: «Не тот, а этот, хотя, нет, тот, что под ним, и на двадцать грамм больше». Двадцать грамм… А берут килограммов по пять!
– Значит, это – награда за героизм. В борьбе с людьми, менее толковыми, чем их кошки.
– Спаси-и-ибо!
Я улыбнулся и вышел.
Полупустая улица. Теплеющий прозрачный воздух. Весенние птички не боятся даже не слишком плотного потока машин. Побеленные бордюры прекрасно гармонируют с побеленными деревьями.
Красота…
Весна.
Странные все эти люди. Сидят за задернутыми шторами. Выходят из дому, закутанные в полузимние куртки. Не оглядываясь, скачут до работы, рысью несутся домой…
Почки набухли. Еще пара дней – и раскроются, можно будет касаться пальцами клейких листочков, идти, жмуря глаза на закат и гладя деревья…
Люди, где ж вы все?
Весна же…
Вы же все пропустите.
Сдвоенный писк.
Гул.
Лязг.
 
То, что Леше зайти на субботний чай с бумажками – некогда, было четко видно по его берлоге. Она и раньше никогда упорядоченностью не отличалась, а уж теперь, когда все было перевернуто вверх дном, ходить приходилось на носках – и то, спасало не всегда.
Такая уж наша научная работа – временами совершенно внезапно посылают на месяц-другой за пару тысяч километров. На Настю, у которой в углу предусмотрительно стоял «командировочный» рюкзачок, поглядывал с завистью даже я.
Леша же считал нас богами упорядоченности.
И теперь второпях собирал сумку.
– Нам ведь неплохо живется, если подумать. Масло на колбасу намазать можем, покататься – тоже. Скоро уже отбиваться начнем от этих поездок. И недовольны. Тем, что мир не идеальный ни разу.
– Таких – двадцать тысяч на страну.
– И что? Ты спросил всех остальных, что им нужно?
– Я их на улицах видел.
– Интеллигентствуешь, Андрей. Людям больше и не надо. Ими рулят, они рады. Фромм Эрих, ту хэппинэсс. Я цитировал.
– Ладно, пусть. Меня смущает, что со всей нашей модернизированной армией и пограничными инцидентами – как по часам – каждый август – мы скоро втянемся в ту еще кашу.
– Это ведь все наши домыслы. И «возвращение исторической зоны влияния» России.
– А что такое – историческая зона? Места, где нас уже не помнят?
– Не важно. Важно всяких европейцев выдавить подальше, пока шансы есть. Пока с востока не прижали.
– Ты так говоришь, будто европейцы хотят позавтракать нашими младенцами.
– Может, и хотят. Для них это будет неплохим решением проблем с турками.
– Этак ты скажешь, что Европа – империя зла.
Леша на секунду поднял глаза.
– Почему бы не сказать? Там – протесты чуть ли не каждый день. Еще десяток лет – и им будет проще нам так сдаться, чтоб было, кому не постесняться и проехаться танками по площадям.
– Прага.
– Их правительство ее не захочет, понимаешь, почему. Так что мы – первый враг.
– Ты уверен, что эти домыслы лучше?
– Они настолько же придуманы. И не хуже объясняют, почему нас недолюбливают.
– Недолюбливают?
– Еще как.
Я кинул взгляд на журнальный столик, с которого Леша как раз собирал какие-то книжки – большую часть кидал на полку, меньшую – в рюкзак.
Как бы мимоходом сдвинул с места газету – туда, где раньше лежал сборник очередных тезисов.
Я присмотрелся уже куда внимательнее. А потом перевел взгляд на самого Лешу.
Он замер. И – вдруг скинув чуть фанатичный задор – посмотрел на меня.
Увидел насмешливую уверенность.
Дерганым движением сдвинул газету еще сантиметров на пять.
И уперся в укоризненный взгляд, когда я за краешек достал из-под нее билеты до Женевы и аппрув сроком на три года.
Как-то съежился и потускнел.
Выпалил, тем же бойцовским тоном:
– Да, я лучше буду отсюда подальше держаться! Все правильно, через полгода начнется мировая каша! И мне в ней участвовать не хочется!
– Твое право.
Леша сдулся еще сильнее.
– И…
– Я б тоже не отказался от билета. Но, желательно, на другую планету. Ты только вот, что мне скажи… Ты уверен, что тебе дадут выйти в аэропорту Женевы?
– Позиция уже подтверждена…
– Не швейцарцы. Наши.
 
Настя наполнила чайник кипятком, разделила его по выставленным рядком кружкам, бросила заварку и залила ее водой. Выплеснула лишнее в раковину. А потом посмотрела на четыре чайных чашки в руках и троих человек вокруг них.
– То есть Лешка – …
– На три года в Швейцарию.
– Все ясно… – И убрала одну из чашек обратно в сушку.
– А вроде, не маленький. Должен понимать, что…
– …что поздно уже сбегать.
– Вроде того.
– Кстати, маленькие как раз – самый неподходящий пример. Ребят, вы студентов давно вживую видели?
– Раздолбаи.
– Это-то ясно.
– Они что, все – патриоты без страха и упрека?
– Они от стажировок в Америках-Европах отказываются.
– Не бывает такого.
– В отличие от нас, знают, что живут в лучшей стране в мире.
– И…
– И счастливы, Андрюш.
– А…
– А проверять им, Ваня, незачем. Они не попали в нашу волну и ехидными циниками без моральных принципов не выросли.
– Но…
– Я и не говорила, что в нашем мире нужно быть кем-то, кроме ехидного циника.
 
…Первая весенняя гроза прекрасна всем.
Чистым воздухом, запахами – хотя тут с ней спорит летний ливень, вспышками потустороннего синеватого света, коротким хрустом грома.
А еще тем, что нормальные люди сидят по домам.
С этими разговорами можно стать беспробудным мизантропом. Или мизантропы не прыгают по лужам?
Может, именно по лужам они и прыгают.
Вместе с тяжелыми каплями дождя, иногда – вслепую, зажмурившись от близкой молнии, танцуют, пока никто не видит.
Слушают гром, по-весеннему энергичный.
Грррр….
Гром, а из него выныривает рев. Нагоняет сзади.
К стене, в тень.
Мимо пролетает, разбрызгивая дождевую воду восьмерками колес, колонна транспортеров.
Еще раньше, чем думали? Если так, то…
…Не так. Весь город знает, где репетируют парад Пятилетия.
А мне пора нервы лечить.
 
Альфа терлась рыжей спиной об испуганно вздрагивающие девичьи ноги. Вопросительно мурчала, привставая на задние лапы. Пару раз попробовала лизнуть колени, и все равно осталась без внимания.
Альфа жалась к Насте, Настя – ко мне.
– Твой дом – твоя крепость? – Кто другой от этого шепота на пару часов потерял бы способность думать.
– Не бойся. Совсем ничего не бойся. Пойдем, успокойся, все в порядке.
И, махнув свободной правой рукой – «Понял», «Внимание», – первый раз за полгода выключил ночник в прихожей.
Придержал за плечи. Отвел на кухню. Второпях разлил чай по кружкам. Посмотрел на загоревшуюся лампочку на холодильнике.
– Не бойся, расскажи, что случилось.
Измученный и усталый взгляд.
– Не настолько мы важные звери, чтоб нас слушали.
Или в этих глазах – ирония?
– В крайнем случае, так, чтоб что-то сейчас разобрать.
Настя поднесла ноготь к стеклу. Тоненький мелодичный писк.
– Верю. Они же услышат красивую классическую музыку?
– Если честно, фильм отнюдь не тяжелого содержания.
– Хи. Отлично подходит к театру с испуганным плачем в жилетку. Только вот прослушка – есть. Новостей от Лешки не слышал?
– Нет, как в воздухе растворился.
– Молодец. Угадал. Из Москвы вылетел, а в Женеве оказалось – не было такого пассажира, и быть никогда не могло.
– Какие они все-таки чистенькие…
– А теперь – почему нас ведут.
– Может, Ванечке позвонить? Минут за пятнадцать доберется.
– Он, по-моему, – откуда такая болезненность в последнем слове? – знает.
Потертый жизнью и карманами наладонник скользнул по клеенке и остановился ровно передо мной. Мягко подалась кнопка включения. Из гнезда, чуть заев, выстрельнул стилус.
– Запускай кино. Подарил тут один хороший человек.
Ориентироваться в файлах, сложенных Настей, не сможет разве что белый медведь, и то, только из-за того, что не знает английского. Да и видео в памяти лежало ровно одно.
Шесть оранжево-синих кресел в ряду, три справа, три слева. Стоят совсем неплотно – кто-то откинулся назад, чтобы проспать пляску лишних часовых поясов, кто-то лениво листает журнал.
Леша что-то печатал, временами хмурясь и сверяясь с плотно исписанными листочками. Задумчиво откинулся назад. Свернул ноут, встал, прошел мимо камеры – точно, он, до последней складочки на джинсах.
– Наш герой в туалет отправился?
– Дальше смотри.
Прошел обратно. Мятые джинсы, футболка из тех, что бесполезно гладить. Походка чуть вразвалочку, придерживается за кресла справа. Подошел… Поднял ноут… Сел…
– Стоп!
– Да, это уже не он. Промотай обратно секунд на десять и смотри внимательно.
Шаг… Другой… Теперь, конечно, кажутся незнакомыми, но это все психика играет… Придерживается за кресло – вдруг, самолет качнет… Кресло… Промахнулся – коснулся плеча сидящего…
– А сидящий слегка кивнул. Теперь смотри, кто это.
– Ванечка?
– Хорошо, можешь не смотреть. Угадал. До него самого, кстати, сейчас не дозвониться. В общем… Слушай, у тебя ведь гостевой диванчик никем не занят?
 
…Есть такое блюдо – овсянка. Рецепты спросите у холостяков.
Рецепты вкусной овсянки – у холостяков, в гостиной у которых спят их старые подруги, а в головах творится каша похлеще, чем в кастрюльке.
Насыпать крупы, пол-ложки соли, залить стаканом молока и поставить на медленный огонь. Мелко нарезать сухофрукты, закинуть следом, хорошенько размешать. Прикрыть крышкой.
Чем все это хорошо – думать не обязательно.
По коридору, неслышно перебирая рыжими лапами, прошла Альфа. Легла в центре кухни, огляделась, потянулась.
В дверях теми же движениями потягивалась Настя.
– Вот, о чем спросить забыла. Ты где эту всю шпионскую технику раздобыл?
– В своей же комнате. Сел и долго играл с паяльником. Полгода назад где-то.
– Я верила, что у тебя достаточно здоровой паранойи. А сколько еще у тебя козырей спрятано?
– Только рюкзак с походной аптечкой и тушенкой.
– Сказал бы кто пять лет назад, что…
– Ты тогда на Проспект не выходила?
– Могу похвастаться тем, что совершенно аполитично прошаталась всю революцию в горах.
– А я вот выходил. Теперь и расхлебываю… Кашу. Снимать, кстати, пора, сыр не нарежешь?
– Нож давай, все, что хочешь, порублю. И не грей так голову, все равно один человек ничего не решал.
– Девять уже решали. Наша родная junto.
– Только ты не из них, к счастью.
– Или к сожалению. Как думаешь, будь наверху на одного поклонника ядерной войны меньше, был бы у нас повод для этих разговоров?
– Думаю.
– Думаешь, да?
– Думаю над этим всем. Ответ пока не знаю. Кстати, ты последний сверхтяжелый «самиздат» читал?
– Ты про «Роль личности»?
– Ага.
– Скачал, только взяться не успел.
– Веселый текст. Выводы про то, что творится – совсем, как у нас. А еще они на интеллигентские вопросы отвечают.
– Кого послать за водкой и нужно ли закусывать?
– В общем, да. Кто виноват – архижрецы культа революции, все девять. Что делать – жать на тормоза, пока не поздно.
– То есть, в ларек отправить кого-нибудь, кого не жалко. Не закусывать и не чокаться.
– Примерно это они и предполагают. Все равно меньше, чем при…
– Хороший метод. С детальной сметой расхода людей.
– Я не говорила, что с ним согласна!
– Мысли вслух рассказываю. Еще одна – даже если какой-нибудь супергерой просочится сквозь охрану – не важно, на каком-нибудь митинге, комиссары любят стоять на трибунах – и достанет одного из девятки, остальных потом можно будет увидеть разве что по телевизору.
– Парад. Пятилетия.
– Черт…
– Одновременно в девяти самых крупных городах.
– Там же всех поднимут…
– Они на что-то надеются. На чудо, наверное.
 

Начнись война – люди не заметят.
На коптящую горячий воздух разогретыми дизелями бронетехнику никто уже и внимания не обращает.
Примелькалась.
Вот старушка с букетом огоньков в трехлитровой банке удивила бы людей куда сильнее. Показалась бы приветом из прошлого тем, кто помнит пять лет.
Букетик огоньков…
А ведь можно сходить в ближайший лес.
Вряд ли их кто-то сорвал.
 
– Андрюш, чуть не забыла. Держи флешку, все, что нужно, я туда сбросила.
– Я по государственным праздникам не пью. Но про флешку – убей, не помню!
– Ладно, глянешь, разберешься. Мне просто пересказывать некогда, да и долго слишком.
– Тебя позвали на свиданку на парад?
– А вот, – таинственно заявила Настя и исчезла.
Можно и сходить. Не спеша собраться, обуться поудобнее – присесть точно будет негде. Раскрошить булочку ничего не понимающим уткам на озере. Взять по дороге мороженого, с чувством его сгрызть, глядя на пробегающий – не опоздать бы к началу! – город. Перекинуться парой слов с девочкой, раздающей флажки, взять у нее ленточку веселенькой государственной раскраски и прицепить на ремень, чтоб не дергали предложениями привязать куда-нибудь другую такую же. Зайти в пекарню на углу, как раз, когда там будут готовы фирменные бутерброды. Пожалеть работников, чья смена пришлась на праздник. Прогуляться до площади.
Тем временем комиссар обороны закончит развешивать лапшу. А на сам парад и посмотреть интересно, хоть и толкаться придется, как кильке…
Парад.
Революции.
«Нарком».
Настя.
Роль.
Хорошо, что я и так в кроссовках, которым не страшен слалом по дворам.
Заборчик.
Как найти одного человека, когда на площади собрался весь город?
Врытые в клумбу покрышки.
Бежать на центральную. Пусть даже на всех остальных площадях, где пройдут маршем, растянуты телеэкраны шириной во весь проспект.
Качели.
Экраны-то ее волнуют меньше всего.
Отогнутый прут в школьной ограде.
Что за чудо она бросила с утра в рюкзак?
Еловая аллейка, шлагбаум на въезде
Все знают, сколько милиции сегодня дежурит в городе.
Переход, нервно гудящие на бегуна машины.
Вопрос, который та самая интеллигенция не задает.
Полосатые ленточки, знак ремонта.
Как?
– Парень, стой, нельзя сюда.
– Я… Э…
– Нет здесь прохода, – лейтенант нервно курил, старшина мялся с ноги на ногу.
– Но…
– Прохода нет. Все, разворачивайся, домой иди.
– Там…
– Мужик, у всех там! Весь город закрыли на этом долбаном параде! – Патрульный резко бросил окурок в сторону и дерганым движением расстегнул верхнюю пуговицу. – Все там, всех к ночи проверят, иди, радуйся, что не успел!
– Извини. Пусть вас сменят побыстрее, – пробормотал я первое, что пришло в голову, и побрел назад.
– Было б, на кого…
Какая мне разница, на кого.
Не успел. Лопух.
 
…Альфа внимательно смотрела на монитор. Может, просто следила за мельтешением цветных пятен и думала о чем-то своем, кошкином. А может, как и я, вглядывалась в каждое движение Настиных глаз.
– Дослушай запись до конца. Даже если я еще жива, пока ты добежишь, этот грустный факт уже исправят.
«Роль личности» – мой текст. Я старалась, чтобы его не узнавали, и это – может – даже получилось.
Вот только каждое слово там… Ты ведь и сам те же выводы сделал. Над нами – гидра. А мы – корм.
Осталось только найти Геракла и рубить головы. Жаль, прижечь нечем. Даже дождаться, пока они перевесят хвост и ноги, мы не сможем.
А что, если срубить все разом?
Прошли ли мы точку невозврата? Получится ли, вжав тормоза и вывернув руль до упора, остановить срыв?
Не знаю, может, и нет. Но это ведь хоть какой-то шанс…
Шанс, кстати, есть. Дыру в безопасности я нашла. Раздобыть кой-какую спецтехнику – не такой и большой вопрос.
Мы все боялись. Прятали за железной логикой свои страхи. Замалчивали что-то друг перед другом, да и перед собой временами. А потом сломались сразу двое.
Мы были бы следующими. И все наши кухонные перешептывания остались бы глупой забавой. Все мои контакты… Непросто же сейчас зацепить двенадцатый главк, но программисты не сдаются… И все твои радиожелезки оказались бы просто игрой в шпионов.
Я попробую сорвать лавину. Вряд ли кто предскажет, куда ее вынесет. Тебе будет виднее. Попробуй сделать… Хоть что-нибудь.
Только не бойся.
Извини за скомканное прощание. Сам понимаешь, нельзя мне было давать тебе время хоть что-нибудь понять. Не поминай лихом.
Камера закрылась ладонью с узким стальным кольцом на пальце. То чуть сдвинулось, снова показав в узкой щелочке Настино лицо.
Да, чуть не забыла. Двенадцатый главк. Любую СМСку с номера на восемьдесят шесть-восемьдесят считай сигналом получасовой ядерной тревоги. Что делать – знаешь.
 
Вряд ли многие сейчас сидели в сети. Разве что те, кто смотрел парад из собственных окон.
Вот они-то мне и были нужны. Через час – слава незагруженному каналу! – на той же флешке лежал свежесмонтированный трехминутный ролик.
Толпа на площади. Серо-зеленое оцепление из милицейской молоди. Проспект, очищенный на ширину четырех танков. Дальше – подтянутые СБшники, глядят орлами, матово-черная форма и автоматы наизготовку. Трибуна.
Явно не те расстояния, чтобы что-то прицельно бросать.
Размытое, обкусанное цифровыми артефактами, изображение – девушка с неразличимым лицом о чем-то просит паренька из оцепления, крутит что-то в руках, потом приседает и долго пристраивает вещицу на асфальте.
Картинка, на которой видно все – вот только без движения. Милицейские спины. Восторженные лица. Настино – такое же. А вот, чуть впереди и на полметра влево – на асфальте стоит фотоаппарат. Похоже, снимает микрофон, за которым стоит комиссар.
Толпа слушает.
Мгновением позже – почти ничего не изменилось, только девушка с маленьким рюкзаком чуть подвинулась назад.
Заложила руки за спину.
Несколько кадров подряд – прыжок вправо, под ноги оцеплению. Как раз под левую тому парню, что разрешил поставить фотоаппарат на асфальт.
Тот растерянно балансирует на одном носке – то ли выправляться, то ли бросаться помогать потерявшей сознание, то ли прижимать ее к земле, пока не вытянула из распоротого рюкзака тонкую картонную трубу с неяркой маркировкой.
СБшники уже развернули стволы в сторону суматохи и почти решили стрелять и не считаться со случайными людьми.
Настя, сжавшись клубком под падающим курсантом, резко дергает провисшую между трубой и рюкзаком леску.
Первая пуля снайпера – сзади и слева, как раз из того окна, откуда в этом кадре видно только испуганное лицо парня… Так и не дожившего ни до серьезного звания, ни до суда.
Стоп-кадр.
Следующий.
Выстрелила.
Пламя вдоль предплечья – из хвоста трубы.
Два факела – не больше тех, что запустили бы вечером любители фейерверков. Маршевый и – все ясно с фотоаппаратом – корректировка.
Не разобрать только – была ли Настя еще живой.
Обломки пластика от эмблемки на клапане – ровно за левой лопаткой.
Смазанные брызги на правом виске.
Вот и все.
Конец историй.
 
Диск – на дефрагментацию.
Флешку – выщелкнуть, отнести в бывший центр вселенной – кухню, и забросить в микроволновку.
Девятьсот ватт.
Минута.
Струйка едкого дыма из-за дверцы.
Длинную отвертку – прицельно в решетку вентиляции.
Хлопок – и дым, не стесняясь, пополз по всей квартире.
Звонок в дверь…
…Оперативник посоветовал не брать больше корейский хлам и не вздумать выезжать из города.
Впрочем, близкое знакомство с Настей уголовным преступлением пока не стало.
Только поводом для душеспасительной беседы.
 
– …Я даже не знаю, отечественного корма – два мешка стоит, вот только его никто не берет. И не ест. Я пробовала своей дать, она его закопала, представляешь? А импортного, наверное, нескоро дождемся.
– Жалко.
– Что поделать, если шпионы такое вытворяют. И ведь все наши! Это ж сколько им дали денег, чтоб за них можно было стрелять в комиссаров!
– Так ведь из террористов ни один не выжил. Зачем им деньги?
– Не знаю. Может, семьям.
– И семей у них, как на подбор, не было.
– Зачем им тогда было стрелять? Не бывает таких идей, чтоб за них таких великих людей убивать нужно было.
– Наверное, они просто увидели будущее и испугались.
– Разве бывает страшнее, чем сейчас? Только и видишь, как танки везут…
Коротко пиликнул телефон.
Девятьсот сорок шесть, восемьдесят шесть, восемьдесят.
И черт с ним, с текстом.
– Ты знаешь, они – смелые люди. Попробовали изменить будущее. Не успели, все равно страшно получилось.
И, уже на пороге, добавил.
– Ядерная тревога. Тридцать минут.
По-моему, не поверила.
 
Бежать по Лесному – совсем легко. Людей почти нет, да и те, что есть, только смотрят под ноги.
Еще ничего не знают.
Об асфальт можно сбить ноги, слишком уж твердый. Но мне недалеко.
Предупредить кого-нибудь?
Уже некого.
Дверь подъезда.
Лестница.
Дом. Теперь, наверное, бывший.
– Пошли, родная.
Рюкзак за спину. Погрустневшую от чего-то кошку – на руки.
Вниз.
Альфа спрыгнула на траву. Нерешительно помялась с лапы на лапу. Потерлась щекой о ногу. Мурлыкнула, глядя прямо в глаза.
– И с тобой расстаемся. А больше даже не с кем.
Рыжее создание запрыгнуло на колени, лизнуло в нос и нырнуло в ближайший незакрытый люк.
Как раз перед тем, как взвыли сирены.
Двенадцать минут… Может, и успею. Бегом.
Лесной. Тропинка – тоже лесная, так чуть короче. Поворот. Просека. Шоссе. Мост.
Зенит расчеркнули три маленьких белых перышка. Можно увидеть, с каким из них мы сейчас бежим наперегонки.
А можно считать бетонные плиты под ногами.
Наверное, это нечестно.
Я поднял глаза.
Половина моста. Ползущий по чистому – пока – небу белый росчерк.
Слишком быстро, не успеть уже.
Сядь на отбойник.
Не бойся. Это будущее.
Улыбнись.
Сейчас вылетит…
…Я сбросил рюкзак, сложил руки над головой, так, чтобы тень-птичка ровно легла на бетон.
Вспышка.
Автор: Антон Судников (Rifleman).