Рыба, способная проглотить лодку

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3299
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

«Эцитон» вышел из адмиралтейства полтора месяца назад. Это был трёхдечный трехмачтовый корабль с изображённым на парусах жёлто-красным муравьём.  Муравей имел огромные изогнутые челюсти – солдат кочевого вида. Перед огромными колонными этих насекомых пасуют целые деревни: люди бегут, прихватив домашних животных.

Капитан Ярн Мюрт не раз бывал на берегах тропической Жамурии, но дальше портов, забитых рахитичными попрошайками и горами гниющих фруктов, Чёрный континент оставался для него загадкой. Про эцитонов Мюрту рассказал береговой околоточный, негр с перфорированной какой-то гадостью кожей лица и ушами борца, похожими на цветную капусту. Они пили под тентом бара недалеко от гавани, и околоточный долго смеялся, вспоминая, как однажды в джунглях сопровождал двух белых путешественников.

«Я спал возле палатки под москитной сеткой, говорил негр, и, несмотря на невыносимую жару, как всегда, спал очень крепко. Крик профессора заставил меня вскочить. Я даже не сразу понял, что происходит. А профессор скачет голый возле палатки, его тело кишмя кишит муравьями. Боль от укусов невыносимая для человека непривычного, поверьте на слово. Он пытается влезть в сапоги – но они до краев набиты муравьями, эцитонами. А тут и его помощник – тоже весь в чёрных точках, в одних трусах пляшет рядом. Пока бензином (знаю-знаю, что бензин запрещён! – околоточный взмахивает руками. – Экологическая программа «Путь» у нас в Жамурии, как библия. В качестве горючего никогда не применял, у самого – велосипед и небольшой парусник) их из бочки не окатил – визжали, как дети. Ох, и насмеялся я тогда».

По возвращению из того рейса  Ярн Мюрт подал заявку в юрберское Бюро Регистрации Названий, а через неделю уже заказывал новые паруса с новой эмблемой (предварительно отполировав задом скамью библиотеки имени Проклятого Нима, выискивая изображения непреклонных кочевников), а поверх белых полос по бортам лично вывел кистью: «Эцитон». Старое имя корабля – «Анна-Эстель-Катрин» – ему досталось вместе с судном и никогда не нравилось. Оно было женским. Плавать на женщине он предпочитал только в окружении перин или душистых полевых трав.

Капитан стоял на мостике. Впереди по-прежнему горел огонёк маяка. Уже как неделю – без изменений в размере.

Полтора месяца, как «Эцитон» покинул северное адмиралтейство графства Юрбер, и неделя, как гнался за тенью.

Корабль шёл левым галсом, в холодно-синем, как зрачок сирены, небе кружили немые чайки. 

Два матроса драили палубу, вылизывая от соли и пыли пространство возле решётчатых люков банкета. Щётки сновали по тиковым доскам. Третий курил, уперев ногу в кнехт и сверля спину капитана узкими глазками коренного мангирца, готовый в любую секунду схватиться за ведро.

По трапу, хватаясь за перила и со свистом дыша носом, поднялся барон Лайфо-Дрю с неизменным часословом под мышкой. Он ворвался на мостик с целенаправленностью циклона, едва не свалив капитана за борт. Мюрт даже ухватился за леерную стойку, когда барон затормозился, прижавшись потным барсучьим лицом к его плечу. На кожаном наплечнике ниточками кудели осталась дворянская слюна Лайфо-Дрю.

– Решили исполнить песнопения в затяжном нырке? – капитан отстранился, бросил взгляд на часослов. Обложку книги украшала роскошная миниатюра братьев Либургов: кажется, «Возведение Ромул-Августулской башни».

– Я не очень грамотен в тонкостях церковного богослужения, – барон сжал книгу толстыми пальчиками. – Но этот часослов поможет нашему кораблю найти путь, выведет из пустоты и тумана. Именно поэтому я перед вами в столь ранний час, капитан. Чтобы спастись и спасти – я прошу нести слово Божье команде, пролить свет на эту палубу, как недавно на неё пролился грех и кровь.

– Замолчи, – прохрипел Мюрт. – Я не потерплю на своём корабле другой веры, кроме веры в попутный ветер и мои приказы.

– То, что случилось…

– Забудь. Прочти в каюте пару молитв и забудь.

– Я не смогу, – залепетал Лайфо-Дрю.

– Я тоже, барон, – лицо капитана зависло над ним, словно гильотина. Зубы Мюрта скрипнули. – Я тоже…

– Не надо было их убивать.

– Их? А его?

– Смерть – всегда смерть.

– Ты жалеешь, что не умер сам?

– Всё это ужасно. Даже когда вы… ужасно…

– Да. Как и любая соизмеримая справедливость.

– Вы не понимаете… эти жестокие ритуалы пробудили дрожь в сердце Создателя…

– Забудь, барон. Вали отсюда и держи язык за зубами. Вокруг слишком много страха, а ещё больше моря.

– Мы давно должны были приплыть в Цишлет. Туман не рассеивается неделю. И этот огонёк, который не приближается. Мы прокляты.

– Если ты не заткнё…

Барон попятился, держа перед собой в согнутых буквой «L» руках часослов.

– То, что сделал граф Долунг…

Он не закончил, споткнулся о планку трапа, круто развернулся и сбежал вниз. Странно, что не покатился кубарем. На палубе барон замедлился, словно призрак проплыл мимо несущего полосы вяленого мяса баталера и стал спускаться на жилую палубу. Матросы делали вид, что заняты лишь мокрыми досками. 

Зюйдвестка Лайфо-Дрю исчезла из поля зрения капитана. Он повернулся обветренным лицом к морю.

«То, что сделал граф Долунг – ужасно», – мысленно закончил он. «Ужасно». Любимое слово этого осла барона. А то, что сделали он, капитан Ярн Мюрт, справедливо. Правильно. Пусть и чрезмерно дико.

Как бы то ни было, оба они убили. И не только они.

 

Граф Долунг изнасиловал леди Миалу.

Четверо одержимых матросов изнасиловали леди Миалу.

Хид’а’тур, слуга графа Долунга, съел глаза леди Миалы.

Потом граф убил женщину.

Затем офицер Крипджосс застрелил двух матросов.

Других двух схватили проснувшиеся члены экипажа и задушили.

Затем капитан разрубил Хид’а’тура, а графу отсёк левую руку.

Долунг не умер, он убил трёх матросов, офицеров Груга и Перрайта, вестового кают-компании, откусил штурману два пальца на левой руке  и пытался добраться до барона Лайфо-Дрю.

Крипджосс всадил в спину графа пять пистолетных пуль, а Мюрт проткнул клинком. Когда Долунг, закованный в цепи, пришёл в сознание, начался сущий кошмар: лицо графа больше не принадлежало человеку. Окровавленная культя била о мачту, к которой его привязали, а пасть изрыгала проклятия на древне-туггурском.

Капитан при помощи офицера Крипджосса (единственного из оставшихся в живых офицеров) зашил все отверстия на теле графа нитками, вскрыл грудную клетку и закидал бьющееся сердце углями. После они слили всю кровь в еднову и изрубили тело на куски не больше кулачка младенца.

Так умертвляют Призванных.

На следующее утро они увидели в тумане яркий кругляш – сигнал маяка. Это случилось восемь дней назад.

 

Крипджосс упёрся лбом в переборку. Он стоял на коленях на кровати. Задвижка на дверях каюты была закрыта. Рядом на тумбочке лежал заряженный пистолет.

Офицер не молился. Руки безвольно висели, кончики пальцев касались ворса одеяла. Поза «Мыслителя», как он называл её в детстве, со стороны смотрелась глупо (даже когда он сам смотрел на себя со стороны; или – особенно «когда»), но сейчас Крипджоссу было плевать.

Полчаса назад он видел призрак леди Миалы.

Тела убитых они покидали в лодку, обложили ломом и подожгли. Все тела. Даже леди Миалы, хотят её семья – если «Эцитон» вернётся – наверняка будет в бешенстве от невозможности заполнить фамильный склеп. В трюме нет льда, и мёртвая плоть быстро бы разложилась.

Офицер дрожал.

По положению центральной звезды созвездия Краба ноктурлабиум уже в течение двух недель показывал одно и то же время, замершее время, а сегодня Крипджосс видел призрак. Даже будучи призраком, леди Миала была мертва: её полупрозрачное тело лежало на палубе, там, где над ним надругался граф Долунг, там, где обезумевшие матросы порвали её тонкий рот, а Хид’а’тур выковырял и съел миндалевые глаза. Будучи призраком, леди Миала лишилась ужасающих увечий и просто лежала на палубе. Словно спала.

Офицер видел её несколько минут, – не мог сдвинуться с места, когда ночной воздух родил видение, – а потом привидение исчезло. Сигнальщик ничего не видел или умудрялся спать стоя, повернувшись к невидимому маяку, который слал сквозь километры свой недосягаемый привет.

Почему они не приближались к огоньку? Был ли он светом, усиленным линзами Френеля, или – дьявольской иллюзией? Корабль резал тёмную воду, а со всех сторон горизонт тонул в мерцающих клубах. По расчётам они должны были увидеть землю в день после кровавого пира на палубе судна…

Прошло четырнадцать дней, а земли не было.

Крипджосс приложил к холодной перегородке ладони. В призраков он верил чуть меньше, чем в «естественное выздоровление атмосферы», о котором твердили учёные, и которое в будущем якобы позволит снова громыхнуть в гонг эре двигателей и высоких технологий.

Но он видел пронизываемые лунным светом плечи и шею леди Миалы, как вот этот револьвер на тумбочке, как бьющееся в каше сломанных рёбер сердце графа, покрытое блестящей плёнкой. 

Но эффект Призванных имел медицинское объяснение. Призраки – только теософское.

Больше всего офицера расстраивало то, что даже явившись к нему после смерти, женщина оставалась мёртвой, неподвижной. Что-то в этом было обречённое. Неправильное. Как в холодном свете маяка.

А ещё эти разговоры среди матросов…

В дверь постучали.

– Сэр? – сказал Крипджосс, открывая.

– На тебе лица нет, офицер. Можно мне войти?

– Конечно, сэр.

– Не сэркай мне. После всего…

Капитан сел на бамбуковый стул. Только сейчас офицер заметил в руках Мюрта бутылку виски в упаковочной сеточке и восковой печатью на шёлковом шнурке у горлышка.

– Два стакана были бы кстати.

Крипджосс пошёл к лакированному шкафчику.

– Что ты знаешь о препарате IM-KAJ/1?

Офицер помедлил, копаясь в памяти.

– Ничего. Возможно, успокоительное.

– Рядом. Депрессант, на основе психоактивных лекарственных средств с гипнотическим эффектом. Старые бензодиазепины снимали мускульные спазмы и тормозили нервную систему так, что вызываемая ими агрессия (как побочный эффект), всё равно не имела выхода – человек становился как варёное яйцо.

– И?

– IM-KAJ/1 при передозировке порой действует непредсказуемо…

– Чёрт, – офицер поставил стаканы на стол. Хлопнул себя по лбу. – Призванные…

Капитан подвинул стул, принялся открывать бутылку.

– Именно. Эффект Призванных. Что там происходит с мозгами – не помню, но они практически не чувствуют боли и агрессивнее юрберского дикого кабана. Препарат запрещён, но именно его я нашёл в крови графа. В крови тех четырёх матросов и слуги Долунга – он тоже был, я уверен.

– Почему вы не взяли анализ у них?

– По той же причине, что заставила нас вытворить всё это с сердцем графа, а после с телом. Не хотел, чтобы команда видела. Для некоторых современная медицина – второй лик Сатаны.

– Вы правы, – Крипджосс опустил голову. Слова капитана смутили – он вспомнил собственную одержимость, с которой он бросал угли в развороченную грудь графа, а после пускал кровь из вен. Тогда он верил в необходимость этого ритуала, на несколько минут понимал, по-другому не убить монстра.

Запрещённый препарат инверсировал психику и тело графа, как и его приспешников (насильно ли он скормил наркотик матросам или обманом?), пусть и в меньшей степени. Долунг, похоже, сидел на депрессантах давно. И стал – Призванным.

Они убили его. Хватило бы и отрубленной головы, даже если бы тело ещё немного поплясало по тиковой палубе. Но многие поверья сильнее научных фактов. Безграмотность требует крови. Капитан понимал, что их действия успокоят команду.

И какое-то время – кромсая плоть графа – Крипджосс знал, что матросы правы.

– До дна, Крипджосс, – капитан дзинькнул стаканом о стакан.

– Есть, сэр.

– Ещё раз сэркнешь, скормлю акулам. Или разрешу барону прочитать вам проповедь.

– Только не это,.. капитан.

 

…Граф глотает кисть штурмана, а когда она показывается изо рта – кровь хлещет из пеньков фаланг, оставшихся от указательного и среднего пальца.

Долунг отталкивает верещащего штурмана, и его бесноватые глаза находят барона. Тот застыл на возвышении, штаны промокли от мочи.

Крипджосс открывает огонь. От пуль ткань опушенной мехом куртки на спине рвётся, раскидывается растрёпанными лепестками, но граф продолжает мчаться к барону. Пятая пуля всё-таки сбивает его с ног. Долунг падает на спину. Брызжет кровавой слюной, смеётся, кричит. И тогда капитан бьёт его в грудь мечом и чувствует, как лезвие царапает позвоночный столб…

Мюрт открывает глаза. Сон обрывается. Он сглатывает и моргает. Не двигается, словно боясь потревожить застоявшийся воздух, за пылинками которого прячутся остатки сновидений.

И последняя мысль: кем была леди Миала, почему путешествовала инкогнито, без титулов, фамилии, платила втройне? Бессмысленная мысль.

Капитан возвращается в настоящее…

 

Мюрт поставил ноги на пол и жадно выпил целый стакан – вода с лимонным соком. Посмотрел на настенные часы. Они завладели его вниманием на минуту, заставили задумчиво прикрыть глаза.

Капитан оделся и направился в каюту Крипджосса. На камбузе жиром шипела плита. Пахло потрохами и маслом.

Офицер тоже спал плохо – написано на его лице. Возможно, вообще не спал.

– Ты уже оделся? Пошли.

– Капитан? Прямо сейчас?

Они миновали ахтер-люк и остановились перед грузовой камерой. Капитан вставил ключ, налёг на маховик двери – запорный механизм нехотя поддался.

Они зажгли фонари внутри.

– Немного контрабанды, – опередил мысли офицера Мюрт. – Подвоз дворянства не приносит много денег.

Крипджосс прошёлся вдоль рядов из деревянных ящиков, из некоторых торчали уголки целлофана. «Ориент» – значилось на картонных бирках, которые непредусмотрительно не сорвал Мюрт.

Потом офицер увидел катер. «Железный монстр» стоял в дальнем углу на балочной конструкции. В свете поднесённого фонаря он маслянисто блестел. Крипджосс взобрался по приставной лестнице, стянул брезент и стал рассматривать нутро катера. С какой-то куртуазной влюблённостью провёл рукой по панели управления. 

Мюрт усмехнулся, глядя на яркие офицерские штаны Крипджосса, куртку с серебряной тесьмой и рукоять револьвера, заткнутого за пояс, – всё это смотрелось нелепо на фоне машины, которую – как и другую «энергетическую» механику – многие считали ушедшей в прошлое, как и Век Смут. Запретить можно многое. Отказаться? Адам отказался от яблока?

– Роль силовой установки играет двигатель с высокоэффективной системой улучшения сгорания топлива, – с гордостью сообщил капитан, – которая уменьшает выброс вредных веществ в атмосферу.

– Но не исключает.

– Само собой.

– Топливо, – повторил Крипджосс, словно ругательство и таинство одновременно. – Катер. На нём можно сделать миллион житююмов.

– Полтора. Или пять лет в темнице с дырой в своде и сточными водами.

– Зачем вы мне это показали?

– Беру в долю. – Капитан уже не улыбался. – Только бы увидеть землю…

Он поставил фонарь на пол и вскрыл один из ящиков. Крипджосс спустился к нему и увидел небольшие «пузырчатые» целлофановые упаковки вперемешку с картонными коробочками в два спичечных коробка размером.

– А вот это скорее раритет, пусть и вредный в переработке. Не сами часы – батарейки.

Крипджосс извлёк из одной упаковки блестящие электронные часы. Таких он никогда не видел, как и других, где вместо стрелок – окошечко. Но слышал, разумеется.

– Надеюсь, ещё работают, – сказал Мюрт.

Он разорвал картонку и высыпал на ладонь четыре металлические «таблетки». Сковырнул ногтём гравированную крышечку и заправил две в брюхо часов. На дисплее загорелись цифры.

– Порядок.

При помощи боковых кнопок он выставил время: 7:00.

– Но сейчас… – начал офицер.

– Реальное не важно. Хочу кое-что проверить.

Разделительное двоеточие мерно пульсировало между цифрами «7» и «00». Прошло три минуты – капитан считал по ударам сердца – цифры не изменились.

 

В столовой матросы ели молча. Тишину нарушил старый моряк с заячьей губой. Он посмотрел на свою руку, на татуировку Топорга – синий Бог моря задумчиво сидел на синем якоре – и сообщил, что вчера видел графа Долунга. Тот стоял на мостике и раздавал приказы, а под мачтой лежал разложившийся труп леди Миалы. Призрак графа. Призрак леди. Они словно накладывались на корабль. А потом призрак сигнальщика крикнул графу, что видит землю. И граф, колеблясь в зеленоватом мареве, истончаясь, хохотал.

Он нас проклял, сказал матрос, он украл у нас сушу.

Никто не прокомментировал рассказ старого моряка. Промолчал и Мюрт, который второй день обедал вместе с командой.

 

Виски пользовалось большой популярностью. Как-то незаметно Крипджосс и Мюрт перешли на «бутылку в день». На каждого. И при этом не могли похвастаться пьяной отрешённостью, спасительным забвением, способным оградить от однотипности дней, призрачной потерянности команды, выполняющей свои обязанности на автомате без приказов и вмешательства капитана. Мнимое течение времени – стук волн за кормой.

Они напивались, но оставались рассудительными и мрачноватыми. И будто бы уже не могли существовать без привычного шума в голове, который появлялся после второго стакана.

«Эцитон» «преследовал» маяк уже двадцать восемь дней.

– Что со звёздными картами, – спросил офицер. – По-прежнему?

Капитан кивнул.

– Разве что зад ими подтереть. Некоторые созвездия я никогда даже не видел. Словно у меня украли небо.

– У нас.

– У «Эцитона».

Настенный фонарь делал их лица оранжевыми. Мюрт долго смотрел в небольшой четырёхугольный иллюминатор, мысленно огибая взглядом борт, скользя под брусьями над безразличной водой, чтобы увидеть точку на горизонте, метнуться к ней, освободившись от клетки корабля… и достичь, узреть, как вырастает стебель маяка, каждую секунду концентрирующий и излучающий свет, взлететь на его вершину, призраком проникнуть за вращающиеся линзы. Кого мог увидеть внутри башни капитан? Смотрителя, приводящего в движение часовой механизм?  Жуткого монстра, обезумевшего среди испещрённых рунами стен? Смеющегося графа, приглашающего за стол  взмахом культи?

Капитан отвернулся от иллюминатора.

– Вчера я подслушал разговор двух матросов, – сказал офицер. – Они говорят, что мы мертвы и плывём к последней бухте.

– Чушь.

Офицер повёл плечами.

– Они говорят, что четыре недели назад вы… и я так и не одолели графа, а это он убил и растерзал всех, кроме своих приспешников. И теперь мы, а не он, обрели покой… или суету загробной жизни.

– У нас массовые послесмертные галлюцинации? Сидим тут с вами и болтаем, думая, что изничтожили чудовище, а сами давно пошли на корм рыбам? – капитан усмехнулся.

Крипджосс сделал глоток, криво улыбнулся.

– Кто его знает, что такое смерть? Матросы говорили о сорока днях – путь между двумя занавесами, за первым из которых телесная жизнь, за вторым – неизведанное вечное После; и твоя непонимающая душа бредёт эти сорок дней от первого ко второму.

– Или плывёт.

На этот раз не рассмеялись.

– Это не барон разносит по команде подобные мысли? – спросил Мюрт после паузы.

– Религия барона ограничена его же книженцией, на которой он помешался после… той ночи. А в ней нет ничего страшнее христианского календаря и евангельских цитат, да красочных миниатюр.

– Ты видел, что он сделал со своей головой?

– Да. Баталер лично сбривал то, что осталось после ножниц Лайфо-Дрю.

– А маяк?

– Что с ним?

– Твои мысли, Крипджосс.

Офицер подумал.

– Он меня пугает. Знаете… как горящий свет в окне пустой комнаты.

 

Ветер усиливался. Парусина стонала под ударами невидимых кулаков, грозя порваться.

«Взять рифы» – собрался крикнуть капитан, но матросы уже трудились на мачтах и палубе, собираясь уменьшить парусность.

– Грот и фок на гитов! – крикнул чёрный матрос, похожий на морского конька, и через несколько минут рангоут осиротел.

Мюрт сплюнул под ноги. Этому кораблю не нужен был капитан. Он просто существовал, меланхолично, как прилипшая к камню улитка, и делал вид, что движется вперёд – к цели, оставляя за собой кильватерную струю пенных испражнений.

Лица матросов не выражали никаких эмоций. Иногда казалось, что солнечный свет пронзает их насквозь. Барон Лайфо-Дрю сидел на корме: на коврике, по-пластунски, возведя руки в небо. Рядом сидел кок, видимо, постеснявшийся поднять руки. Оба что-то пели.

«Заложить бы сейчас оверштаг, – подумал Мюрт, – чтобы на борт этих богомолов покидало».

Крипджосс подошёл тихо. Или же он стоял какое-то время рядом.

– Там где я вырос, есть легенда о Большой Белой Рыбе, – сказал офицер. Он смотрел на огонёк вдали.

– Карабос? – когда-то капитан гордился знанием каждого личного дела члена экипажа.

– Малый Криж. Большой рыбацкий посёлок, где знают о рыбе и море всё.

Мюрт улыбнулся.

– Похоже на рекламный слоган.

– Ага. Так и есть. Так вот… мои родители и другие жители верили, что после смерти душа рыбака выходит в море на призрачной лодке и плывёт на закат. Большая Белая Рыба выныривает и глотает душу вместе с лодкой и погружается на самое дно, глубоко-глубоко, куда никогда не доберётся свет. Умерший проводит в брюхе Рыбы несколько дней, кружит на лодке по озеру в гигантском желудке. Это время даётся ему, чтобы подумать о жизни, мысленно проститься и простить. А потом Большая Белая Рыба выныривает и – это уже совсем другой мир. И тогда она открывает пасть…

– Что за мир – легенда умалчивает?

– Каждый придумывает себе идеальное место; а грешникам пророчат скалистые холодные берега, по которым бродят скелеты.

Муравей на парусах уже не казался грозным, скорей, насильственно украшенным бутафорскими челюстями. 

– Холодает, – поёжился капитан.

– В каюту? Согреемся благородным тольшальским виски?

– Без вариантов.

И они зашагали по трапу.

 

Во сне они приблизились к маяку на расстояние, достаточное, чтобы рассмотреть почерневшие постройки чуть поодаль, слева и справа от белой колонны навигационного ориентира в просторах морского театра. Крипджосс стоял на палубе и смотрел на мрачные горбы, возвышающиеся над скалистым берегом, пока не понял, что это. Он насчитал одиннадцать построек, когда ветер или потрёпанный скитаниями рассудок подсказал ему: блокшивы. Это были блокшивы, старые суда, уже непригодные для плавания. Их перевернули, обложили по краям камнями, превратили в…

…во что? – спросил себя во сне Крипджосс. Был ли это просто сон, и, если да, то почему он помнил всё до мельчайших деталей: смятение, страх, оттенки мыслей, обломки рей и боканцев, каждый пролом и пятно моха на досках навсегда потерявших море судов, ставших наземными остовами? Об этом Крипджосс спросил у себя по пробуждению, стирая холодный пот дрожащей ладонью, а тогда – в мире сна или видения – он размышлял: чем стали эти суда без мачт? казармами? кладбищем чужого прошлого? тюрьмами для арестантов?

А потом он поднял подзорную трубу и увидел.

В одном из разбитых иллюминаторов блокшива, у кормы которого гнила одинокая гичка, появилось лицо, чтобы тут же исчезнуть, но Крипджоссу хватило и секунды.

Он проснулся, сдерживая крик, взмокший и потерянный между двумя мирами. А перед глазами стояло лицо мертвеца: жёлтые кости черепа и набившаяся в глазницы тина.

 

Солнечный свет падает по касательной к земной поверхности, теряя коротковолновых собратьев – синие и зелёные путешественники раскланиваются и с бесшумным вздохом покидают прямой солнечный свет в результате рассеяния. Видимый спектр скудеет. Оставшиеся лучи окрашивают облака и небо вблизи горизонта в красные и оранжевые тона.

Такова природа рассвета.

– Дерьмо, – едва слышно произнёс капитан.

Серое дымчатое месиво по кромке моря – вот что подарило им очередное утро.  Если ещё существовали такие понятия, как утро, день, вечер, ночь.

Опёршись о влажное от водяной пыли бортовое ограждение, Мюрт глубоко затянулся. Коричневая сигарета зашипела. Капитан никак не высказался по поводу того, что Крипджосс выбрался на руслень. Даже не посмотрел в лицо офицера, только отметил сезень, зажатую в руке, – видимо, Крипджосс прихватил снасть для страховки, но передумал привязываться.

Оба какое-то время смотрели на глаз маяка.

– Он ближе, – сказал капитан.

– Да, – ответил офицер.

– Мне кажется, я даже вижу ломаную линию берега.

– Там, несомненно, что-то темнеет.

В грязном мареве горизонта огонёк на секунду вспыхнул вишнёвым. Или им показалось. Они помолчали.

Размытая масса облаков  не плыла, а двигалась странным образом, – будто сигаретный дым в непроветриваемом помещении. Попутный ветер трепал такелаж, набивался в паруса, нёс их к призрачной цели. Попутный?...

– Как думаешь, это остров? Или просто кусок скалы, торчащий из моря?

– Очень скоро мы это выясним, – сказал Крипджосс. – Только…

– Что?

– С этого якоря мы уже не снимемся.

Капитан глянул на офицера и кивнул.

Он помнил сегодняшний сон: «Эцитон», перевёрнутый килем вверх. «Эцитон», превращённый в тюрьму с окнами, выходящими на маяк из белого кирпича, внутрь которого не ведёт ни одна дверь.