Право убивать

Пятница, 30 ноября 2012 г.
Просмотров: 3837
Подписаться на комментарии по RSS
«Доспехи использовались на всем протяжении истории, и изготавливались из множества материалов; начинаясь с простейшего кожаного доспеха, персональный доспех эволюционировал к кольчужному и латному доспеху. На протяжении большей части военной истории производство металлических доспехов в Европе было наиболее технологичным процессом. Производство доспехов было причиной развития многих технологий древнего мира, таких как обработка древесины, горная промышленность, очистка металла, производство транспортных средств (например, колесниц), обработка кожи, и, в дальнейшем, декоративная обработка металла. Это производство оказало влияние на развитие промышленной революции, и повлияло на коммерческое развитие металлургии и инженерного дела».
.
Что чувствует человек, когда к нему несётся клинок? Точнее не несётся, а нависает прямо над его сердцем, может быть горлом? Да, в моём случае именно над горлом. Сейчас будет колющий удар, надеюсь, что в сонную артерию, в противном случае придётся помучиться. О чём я думаю? Почему я успеваю об этом думать?
Клинок ещё высоко, а рука, сжимающая эфес, движется как-то подозрительно медленно. Может, всё-таки успею? Чего мне стоит сейчас откатиться вбок, подхватив копьё, и ткнуть противника в пах, прямо под латную юбку? Да, кажется это его единственное незащищённое место. Неоправданно, даже несправедливо было бы лишать воина подвижности, лишь для того, чтобы тот не пал от руки недобитого врага, перешагивая через его «труп». Должно получиться, но почему я не делаю этого? 
Разве моё желание жить ослабло? Вроде бы, нет. Я же хочу подхватить на руки Робби и Лизу и безмятежно смеясь, носиться по лугам и лесам. Но почему мне хочется этого именно сейчас? Я ведь никогда раньше не делал этого. Даже сердце дрогнуло. Возможно, сейчас оно колотится так быстро, что в этом остановившемся моменте я ощущаю это биение как самое обыкновенное. 
Я хочу жить. Хочу снова услышать хохот товарищей рядом, пусть и на пьяном пиру. Хочу снова услышать ласковое «любимый» от Мэрилин . Хочу снова прогуляться по древнему родовому парку, среди скрюченных, прикрывшихся зеленью молодых собратьев, старинных деревьев. Хочу снова решать самые обычные проблемы: сколько денег выделить на ремонт мельницы, скольких крестьян приобрести на место умерших, когда и кого пригласить на пир.   
Но почему же я не откатываюсь из-под смертоносного клинка? Вон же его остриё несётся к моей шее… Я вижу, как на нём застыл блик солнца. Со стороны это, возможно, могло выглядеть даже величественно: безмолвный зритель, так же увязнув в этих долях секунды, на мгновение ослеп бы от вспышки и, уже открыв глаза, увидел бы, как бросающая блик кромка клинка утопает в крови… Неведомая никому, точнее унесённая в могилу, демоническая красота последнего мига жизни. Не удивительно, от чего многие предпочитают умереть в бою, на арене, но никак не на виселице или костре. 
Я не стану откатываться, не стану хватать копьё, которое, как только что сумел почувствовать, лежит прямо на кончиках моих пальцев. Почему? Да потому что всё равно не успею, нарушу величие момента, приближу свою смерть. А умирать я всё-таки не хочу. В этом, как ни крути, есть своя магия: приложив титанические усилия, я  чуть сдвинул взгляд, лёгкое движение зрачков, но  смертоносный клинок стал ближе на треть. Я увидел это боковым зрением. Значит, у меня есть ещё возможность взглянуть в глаза своему противнику, палачу, убийце, а потом умереть, устремив свой взор к солнцу. 
Но до этого ещё далеко. Я всё же наслажусь сладостным мгновением вечности, покуда жив. Прямо надо мной застыли онемевшие в этот миг слезинки-наконечники стрел, изготовленные искуснейшими мастерами из алмаза. Хороший камень, только уж очень строптивый и тяжёлый в обработке. Точнее, совсем ей не поддающийся, но мастерам как-то удалось обуздать его волю. Что ж, это их дело, их работа, их хлеб. 
Моим же сейчас делом было - воевать. Точнее, лишь те несколько часов, что я был воином, покуда не окунулся в вечность. Я ведь знал, что умру в бою, но от чего же это меня не остановило?  Шёл ли я в бой, как все? Был ли я, подобно им, опьянён жаром предстоящей схватки или боялся, что меня обзовут трусом, если я не приму заведомо проигранный бой? 
Почему я всё ещё жив? Томительный миг. Или же это и есть чистилище? А почему бы и нет? Ведь я не знаю, сколько времени надо мной висит этот клинок. Висит ли он вообще? Может быть, всё уже давно кончилось, и мне лишь осталось пожелать увидеть финал. 
Или же это есть вечность, в которой я могу плавать сколько угодно, покуда не стану достойным войти в райские врата… А те, кто не может выдержать испытание вечностью – отправляются в пекло. До чего же всё просто. Я бы улыбнулся, но не хочется тратить последнее движение на этот абсолютно невнятный жест: ни враг, ни Бог не смогут его оценить. 
Сегодня утром я не знал, что умру. Что странно, но с такой же вероятностью, днём моей смерти мог стать любой другой день. Ночь, утро, вечер… Минута, час, секунда, мгновение… Был ли я готов умереть в любой предшествующий этому день? Был ли я готов умереть сегодня? 
.
Я проснулся на удивление рано. В этот августовское утро меньше всего хотелось вставать от любимой жены, встречаться лицом к лицу с укорачивающимся днём и принесёнными им невзгодами. 
За окном было ещё серо’ и от того даже на вид как-то зябко. Но свежо. Странное это чувство, когда одновременно более всего желаешь предаться дрёме ещё хоть не на долго, а с другой – что-то тянет пройтись по утрешней росе, расправить руки навстречу холодному ветру. 
Я стоял у окна, отодвинув штору, и как-то странно для себя наблюдал за облаками, за перистыми лоскутками, что расползались вдоль розовеющего горизонта, над, ставшими пурпурными, шапками гор.
Я не только сейчас понимаю, что чувства мои были необычны, а уже тогда ощущал, что грядёт что-то… Что-то неотвратимое. Когда я прежде просто так смотрел на облака? Трогала ли меня когда-нибудь прежде их предрассветная прелесть? Умиляла ли меня когда-нибудь спящая фигура Мэрилин ? Сколько лет уже ни то, ни другое не заостряло на себе моего внимания. Последний раз – незадолго до венчания, когда мы с Мэрилин  лежали посреди лесной поляны, прижавшись обнажёнными телами и любуясь фигурами облаков над собой. 
Я подошёл и нежно, как не делал уже несколько лет, поцеловал Мэрилин  в губы. Она улыбнулась, как не улыбалась уже… Сколько? Сердце от чего-то щемило. Тогда я подумал, что, видимо, старость подобралась ко мне, но, тем не менее, не испытал ни горечи, ни сожаления. Если каждый миг старости сулил мне дарить неповторимое чувство ностальгии, заставлял бы вести себя подобно юноше, то я был согласен незамедлительно отдаться ей. 
Робкий стук в дверь. Я хотел разрешить войти, но дверь скрипнула и открылась, как будто в том не нуждаясь. Я отпустил подол шторы, что придерживал, покуда глядел на открывшийся мне простор: на окутанные туманом деревушки, едва покачивающиеся верхушки лесов, бескрайние поля, испещрённые точками стогов. 
- Милорд! – прошептал слуга, но, тем не менее, голос его был достаточно громок, чтобы развеять ту неуловимую магию, что повисла в воздухе, в глухом полумраке. Я от чего-то улыбнулся. Вроде не похож слуга был на юного пажа, чтобы в такой предрассветный час, да ещё без позволения, входит в покои своего господина. – Милорд! – тот вошёл в комнату и направился в сторону кровати. 
- Выше меня только Его Величество. Он ли позволил тебе так бесцеремонно врываться ко мне? – голос был чересчур грозен для такого необычного утра.    
.
Мы с Мэрилин  завтракали. Детвору я приказал не будить, чему та, наверняка, не стала бы противиться. 
- Король немедля собирает всех из ближайшей округи  у Солнечного Бастиона, - как будто невзначай заметил я, медленно ковыряясь золотой вилкой в своей золотой тарелке. Мэрилин  вздрогнула, от чего её столовый убор с гулким звоном ударился о край посуды, и с испуганным вопросом во взгляде посмотрела на меня. Я молчал. Должен был что-то сказать. Провёл рукой по бороде, где недавно прорезалась седина. Что я должен был сказать этой уже не юной, прошедшей со мной столько невзгод, женщине, матери моих детей, моей избраннице? Моей любимой. Как же я мог забыть о том, что люблю её? Просто забыл, а она и не напоминала. Смиренно называла меня «любимым», желая хоть раз услышать в ответ слово взаимности. Но я забыл, и от того не замечал. Замечал ли я, как она постарела? Замечал ли я, что даже то, что она уже не юная красавица, не вызывает у меня отвращения? Нет, она просто была рядом и ждала, смотря на меня тоскливым, преданным взором.
- Любимая… - это слово так непривычно скатилось с моего языка. Хотя не скатилось, вырвалось, как пробка с откупориваемой бутылки сидра. За это слово я второй раз за утро удостоился услышать непривычный в безмолвной тишине звон. Мэрилин  не говорила ни слова, просто смотрела на меня. Как же я мог настолько забыть о своей жене, что это простое слово заставило забыть её обо всей выдержке, что воспитывалась в ней с раннего детства? Она смотрела на меня и всё понимала. Я тоже понимал. Говорить что-то вроде: «Дорогая, я на войну и, возможно, не вернусь» - не  было нужным.
По её щеке одиноко скатилась слеза.
.
Карета тихонько поскрипывала, иногда спотыкаясь на рытвинах.  
Выбор, похоже, я сделал весьма удачный: экипаж несся, выжимая из лошадей все имеющиеся в них силы. Благо, что до Солнечного Бастиона было не так уж далеко. Рядом, в сундуке, позвякивали доспехи, откуда-то снизу поскрипывали рессоры. 
До Солнечного Бастиона было ещё около часа езды. Солнце почти коснулось зенита и вот-вот должно было начать склоняться к противоположному горизонту. 
Удивительный всё-таки у нас край. Богатый, мирный. Восток всегда славился этими качествами – и от того не редко терпел со стороны Запада. Тем не менее, последняя война была аж шестьдесят семь лет назад. Страшная была война, признаюсь. Я её не застал, а вот мой отец и дед натерпелись много горя. Столь кровопролитных и страшных шести лет не было, пожалуй, ни у кого в истории, кроме их товарищей по оружию. Именно та война вынудила Восток выстроить Бастион – длинную ломаную стену – вдоль границ. И следует отдать ему должное – служил он исправно. 
Вскоре и Запад последовал нашему примеру, видимо решив, что, обуреваемые жаждой мести, мы решимся, пользуясь куда меньшей уязвимостью, восстановить справедливость и потребовать возмездия, забирая жизни, что те отняли у нас, потребовать разрушений, что те принесли нам. 
Эгоистичные глупцы! Меряют всех по себе. Да они тогда настолько нас истощили, что строительство Бастиона могло обернуться катастрофой, не говоря уже о серьёзной военной компании. Благо, хватило раюочих - и наступили мирные времена. 
Я сидел и любовался открывающимися мне видами. Никогда не переставал удивляться тому, как чудно расположились наши Королевства: те раскинулись между двумя горными хребтами, протянувшимися параллельно друг другу с севера на юг. У подножия одного из них обосновалось королевство Восток, у другого Запад. От чего никто не стал придумывать более величественных имён? Да от того, что правители считали их достойными, а тем, кому не нравилось, традиционно предлагали стремиться и жаждать сотворения великого Единого Королевства, чьё имя уж никак не должно было бы пробудить хоть в чьей-то душе недовольство. 
А какие же у нас тут чудесные пейзажи! Особенно если смотреть с холма повыше: ниспадающие поля, луга, испещрённые сеточкой рек и ручьёв, упирающихся в густые леса. И всё это было такое живое! Стога пёстро окропляли жёлтые полотна; медленно переползая с места на место, двигался скот на лугах. А о многочисленных владениях с небольшими замками, скорее усадьбами, и раскинувшимися вокруг них деревеньках и говорить нечего: оттуда в  разные стороны, подобно тёмным венам под кожей, тянулись многочисленные тропы, дороги, по которым, не переставая, двигались путники, торговцы и крестьяне. Иногда мне казалось, что всё это написано юным художником, не жалеющим лучшей краски, только вступившим во взрослую жизнь, и от того ещё не разочаровавшийся в этом мире, от того изображающим эти места неправдоподобно живыми.
Горы вдали испещряли многочисленные карьеры и шахты. Я иронично улыбнулся, глядя на них: сколько поколений уже пытается найти там что-то кроме золота и алмазов. Изредка старатели натыкались на редкие залежи иных металлов и минералов, но их было столь мало, что от того ничего существенно измениться не могло. 
И на Западе, насколько всем известно, творится то же самое. Только вот алмазы они огранять не умеют, от того и сваливают их в огромные кучи где-то по ту сторону гор. Если бы можно было торговать! Но ведь земли абсолютно свободны от людей на десятки, сотни километров в любую сторону от гор. Вдруг бы кому-нибудь понадобился весь этот хлам? 
Помню, дед рассказывал, как однажды кто-то, то ли Запад, то ли Восток, открыл небольшой источник железной руды, а чтобы не нарушить баланса и не подвергнуться искушению, поделили находку пополам… Обе стороны, не сговариваясь, выковали горы оружия и пошли воевать… Народу тогда полегло много. А оружие ушло обратно в землю. 
Хитрый металл это железо. Приходит в наш мир, приносит страшные разрушения, а только стоит всем усмириться, просто разрушается и возвращается туда, откуда пришло. Происки Дьявола, не иначе. С проклятым золотом такого никогда не было: то могло хоть в канаве валяться, но Земля упорно отказывалась принимать его обратно. А так подумать, много разве чего из него сделаешь? В хозяйстве, к примеру. Да и к войне непригодный: мягкий слишком для этого дела, да и тяжелый. Помниться, дед рассказывал, что железный щит подхватишь как пёрышко – и не страшен тебе никто, а с этим булыжником в цвете солнца не особо-то и повоюешь. Даром, что прекрасен. И от бога вроде, с небес нам посланный, да что толку? Что железо, которого нет, что золото, которое никак не применишь… Хоть алмазы научились приспосабливать. И то благо, утешение. Иначе бы кроме золота, дерева да кожи вообще никаких материалов бы не было. 
Дед рассказывал, что железо не приходит к нам от того, что все мы тут же истребим друг друга, попади оно нам в руки. И только Бог не позволяет Дьяволу извести род людской. Но железо всё равно есть у нас под ногами, в нашей крови. Без него мы не можем существовать, как Рай не может без ада. Железо спрятано в земле, в растениях, в животных, но не более чем нам нужно.
Мне стало немного грустно, стоило мне  представить, на что стал бы похож наш мир, будь у нас всего вдоволь… Может быть, люди уже могли бы как птицы парить под небесами или болезни лечить, от эпидемий которых порой гибли тысячи невинных жизней! Мы могли бы прокормить всех голодающих, что живут и мечтают о корке хлеба. Да много чего можно было сотворить. Вот только даже те редкие крохи, что иногда чудом попадают нам в руки, мы тратим на то, что бы истребить себе подобных. 
.
Стены Бастиона я увидел ещё издали. Да и как можно не обратить взгляд на этимогущественные гребни, тянущиеся с севера на юг?
В нескольких километрах от стен тянулась ещё одна похожая конструкция, только вот разглядеть её пока что не удавалось. Граница с давних пор протянулась по реке Свизень, чудесным образом протекающей по центру межгорной долины, разделяя два великих королевства. 
Чем ближе я подъезжал, тем прекраснее и страшнее становились открывающиеся мне виды. Нечто величественное было в двух границах, выставивших свои непреступные стены на обозрение неприятелю. Нечто невинное было в этой широкой, но мелкой речушке, обнажавшей песчаное дно и, как будто, разделяя непримиримых соперников жёлтой ленточкой, вьющейся аж до самого горизонта. Где-то там она поворачивает чуть левее, от чего Востоку достаётся небольшой клочок земли. Но земля никогда не бывает лишней. 
Зелень, густые травы ковром распластались меж стен. В нескольких местах одиноко торчали деревца. Возможно, несколько сот лет, если не произойдёт перемирия, если войнами не будет вытаптываться эта миниатюрная степь, то, возможно, здесь заколышется лесок, навсегда разделяя непримиримых врагов.
Когда я стал думать о Западе как о враге? Прежде я лишь воспринимал их как нечто чуждое, незнакомое. Хотя, что тут гадать? Когда увидел поблескивающую золотом армию с противоположной Солнечному Бастиону стороны. Но что для солдат пара километров, когда впереди ждёт славная битва? 
Я сокрушенно покачал головой. Было немного страшно: неопытный взгляд оценил вражеское войско почти в десяток тысяч солдат. Что по сравнению с ними несколько близлежащих у стен Бастиона гарнизонов, наспех прибывшая королевская дружина и съезжающиеся галопом со всей округи аристократы со своими крохотными отрядами? От силы наберётся тысяч пять людей.  
Изначально, гарнизон представлял собой небольшую группку палаток, где обитали доблестные воины, призванные защищать границу, но в виду нахлынувших сил, расплывшуюся вширь и вдаль. Около палаток, где были разожжены костры, валил дым. Повсюду сидели солдаты и, начищая доспехи, шумно разговаривали, шутили. Откуда-то лились редкие неразборчивые мелодии. Между палаток и группок солдат бегало не меньше людей. У самых стен стояло несколько отрядов, числа которых было вполне достаточно, чтобы отбиться в первые минуты осады, покуда не вступят в бой остальные силы. 
Откуда Солнечный Бастион получил столь благородное название?
 Казалось бы, ответ прост и возвышен, но это отнюдь не так. Эта часть Бастиона, по сути, названа в честь своей слабости – Солнца, лишь прикрывающаяся под вуалью важности и величия. 
Казалось бы, всего лишь Солнце, но именно оно, как рассказывал дед, порой решало исход сражения: солнце в спину – и считай, что бойцов в твоём отряде прибавилось вдвое. Или у противника убавилось, но не суть. Западные горы имели одну особенность: они слегка выгибались внутрь, и, по совпадению, именно к Солнечному Бастиону оказывались ближе всего, но одновременно, именно там хребет расщеплялся, образуя невероятно громадный разлом, делящящий его на две части. И именно на Солнечный Бастион солнечные лучи падали столько, сколько бы они падали, заходи солнце на севере, или не будь тут гор. 
В своей палатке я облачился в доспехи. Какие у нас тут могут быть доспехи? Дед рассказывал, что в его время войны были столь могучи, что им ничего не стоило носить доспехи из цельного золота, при этом не теряя ни скорости, не ловкости. 
И ведь действительно, давно уже ни солдаты, ни рыцари не пользовались доспехами как таковыми. Разве это доспехи: кираса из пластинок золота, скрепленных кожей, кольчуга до колен, увесистые поручи,поножи и шлем? Стрелы оставляли глубокие вмятины на любой детали брони, а если уж попадали в предплечья, пробивали кольчугу на бёдрах или меж пластинами на кирасе, то солдата могло спасти лишь чудо. 
Я остановил какого-то младшего офицера.
- Да, милорд? – я спросил у него, каково наше положение. Офицер недолго думая, рассказал о том, что  вчера вечером вернулся гонец от шпионов и доложил, что Запад войной собирается идти на нас и намеревается атаковать именно Солнечный Бастион, мол, это место под оком божьим дольше всего, и если удастся взять его, то и остальные укрепления Востока падут. Армия Запада совсем крошечная, три или четыре тысячи солдат. Видимо, они не ожидали сопротивления, но прогадали. И не подрасчитали сил. 
Мне было как-то не по себе. Я сидел, откинувшись в теньке крепостной стены неподалёку от гарнизона. Прохладный ветерок гулял по траве, от чего та волнами расходилась на склоне холма, что был передо мной. По руке, по ногам иногда проползали какие-то букашки. Изредка сверху доносились звуки шагов дозорных, да от лагеря гомон, но всё это никак не привлекало моего внимания. Я просто смотрел на голубое небо, на пушистые клубы облаков. 
Не по себе мне было. Дед ещё с детства меня учил: никогда не доверяй своим глазам и ушам, иначе может случиться беда. С той поры я всегда перестраховывался, как мог, но то, что сейчас мы поступали именно так, как я бы не позволил себе относиться к сложившейся ситуации, меня угнетало. Мне было страшно, признаюсь. Я не верил, в то, что битва пройдёт гладко, и мы отделаемся лёгкой победой. Вот только мы полагались исключительно на глаза и уши, а те и другие, как известно, умеют обманывать. 
Я сидел, и странное чувство овладевало мной: может быть, это было смирение? Я чувствовал, что мы что-то просмотрели и точно знал, что сегодня Солнечный Бастион падёт. Может быть, отчаяние? От чего? Тогда я не знал. Но теперь знаю: я не хотел быть там. Меня тянуло обратно, на своё поместье, чтобы снова заняться обычными делами, увидеть только что вновь обретённую мною жену. Было жалко, что я столь на долго потерял то, что было у меня под носом – счастье. 
Я хотел жить. Я имел право жить. С начала времён каждое живое существо имеет право жить. Это единственное неоспоримое право, которым наделяются все, попадая в этот жестокий мир. А что дальше? Решать, воспользоваться этим правом или нет. Все остальные права каждый получает попутно, но ни одно из них не заложено в нас ещё в утробе матери. Везде и всем есть выгодна от того, что мы пользуемся своим неоспоримым правом. 
Только вот какие права мы обретаем в течение жизни? Казалось бы, каждый должен стремиться за правом на благополучное существование, продолжение рода, но нет. Очень многим мало того, что они имеют, мало тех прав, что им достались.
Одни гонятся за правом иметь больше, чем им нужно, другие – за правом быть обаятельнее и привлекательнее, заменяя дешёвками истинную близость и красоту – духовную. Я забыл об этом, но я помню, что полюбил Мэрилин  не за то, что она была самой пышногрудой и писаной красавицей. Меня манила её душа, её привлекательность в простом и незатейливым личике, её кроткий нрав, верность… И то, что чувствовал себя рядом с ней счастливым. 
Некоторые борются за право на свободу. Многие рабы готовы ради этого даже сражаться на арене или перебегать границу, укрываться в лесах и горах, но и это их право – право надеяться. Я не виновен в том, что с рождения выше их, а раз уж так распорядилась судьба, то не мне нарушать её ход. 
Хотелось съездить с Мэрилин куда-нибудь. И смотреть в её оживающие глаза. Хотелось побаловаться с ребятишками. С болью в груди я вспомнил, что забыл с ними попрощаться. 
Я хотел жить… В тот миг я ничего не хотел так страстно, как вновь обрести право жить. 
.
Я так и сидел, задумавшись, замечтавшись, когда в реальный мир меня вернули воинственные крики. Я повернул голову и увидел, как, тряся оружием, воины стекаются к крепостным стенам. Неужели этот час настал? Тогда я не верил. Секунды тянулись невероятно медленно до того самого момента, покуда я не услышал призывной клич труб, задорные вскрики солдат, разгорячавших себя перед боем. 
Вернувшись в лагерь и вооружившись, я двинулся к общей толпе. Нужно было успеть собраться в эти последние, отведённые для того минуты. 
Сердце томительно заныло: вот-вот мне предстояло встретить бой, тот самый, о котором мне столько рассказывал дед… А ещё от того, что малочисленное войско врагов, ринувшееся штурмовать стены, даже не подумало развернуться, завидев толпы обороняющихся. 
В это время враг, почти перебравшийся через речушку по широким деревянным настилам, уже чуть медленнее, но верно приближался к стенам. Вперемешку с солдатами шагали рабы, несущие на своих могучих плечах широкие золотые щиты, прикрывая нападавших от стрел, что уже принялись жужжать в воздухе. Рабы, что шли чуть впереди, несли на своих плечах длинные, широкие, сбитые между собой доски. 
Чуть разглядев это с холма, на котором находилась большая часть лагеря, я замер. Я понимал, что штурмовать стены с голыми досками - безрассудство! Разве что попытаться под градом стрел посшибать обороняющихся. Но никак не иначе… 
Почему то мгновение было так похоже на это? Время как будто замедлилось. Крики людей, яростные вопли, ор утонули в тишине. Тишине, предшествовавшей ужасному грохоту… Грохоту уходящей из-под стен Солнечного Бастиона и его башен земли!
Всё в том же замедленном темпе, сквозь тучи пыли и дыма, что повалили из огромного котлована, образовавшегося на месте прежде такого могущественного укрепления.  Те, кто был на стене или около неё, ушли под землю вместе с ней, словно провалившись в гигантскую кротовую нору. Те же, кто был чуть поодаль, в большинстве своём, повалились на землю. Я тоже чуть устоял на ногах, опершись о копьё. 
В голове стоял странных гул, словно меня очень хорошо огрели прямо по шлему, и я всё ещё ждал, покуда его звон уйдёт из моих ушей. Растерянность, страх, отчаяние… Что тут скажешь. Как ещё можно смотреть на то, как толпа в три тысячи человек укладывает доски на завалах, и вот-вот окажется прямо посреди гарнизона под градом редких стрел, летевших в основном из-за спин оглушенных и растерянных защитников, ибо с ближайших уцелевших башен просто невозможно было хоть как-то зацепить противника. Да ещё к тому же из раскрывшихся ворот на той стороне, у Западных стен, вывалилась толпа конников. Их было бесчисленное множество. Копьё опустилось в моих руках: конники сливались в одну чёрную массу на пёстром фоне своих коней. 
Неужели железо? Я стоял и смотрел на это кощунство – превращение столь нужного, столь редкого материала в доспехи. 
Что я мог сказать? 
Что я мог подумать? 
Что я мог сделать?.. 
Я побежал вперёд. Защитники, что стояли ближе к провалу, уже столкнулись с противником. Тот вклинился в наши нестройные ряды и занял оборону. Все были столь увлечены боем, что немногие заметили, как, бросив своих коней, рыцари в чёрных латах стали пробираться по доскам к месту сражения. Редкие стрелы, что всё же добирались до них, чаще со звоном отскакивали, чем приносили какие-либо повреждения. По моей спине пробежал холодок ужаса. Я не знал, сколько было прибывших на подмогу, я не знал, столь же они неуязвимы в бою, сколь неуязвимы под стрелами, и особенно угнетало то, что, без неожиданного подкрепления у наших врагов, мы могли бы хоть как-то выстоять в равном бою, что жила и теплилась прежде крохотная надежда на победу.
Как же давно и глубоко нужно было начать строить туннель? Сколько взрывчатки перетаскать? 
Как давно нужно было найти железную руду, чтобы никто не смог заподозрить столь серьёзной угрозы?
.
 Первая пролитая мною кровь… Первая, погубленная мною жизнь. Проноситься ли перед глазами несчастного вечность, как сейчас проносится перед моими? Возможно, но взгляд его на удивление спокоен и холоден, как взгляд висельника. Что ему открылось в эти бесконечные мгновения?.. 
Мои руки в крови. Я помню, как заколол своего первого барашка: это не было страшно, только чуть жутко. Жутко от присутствия смерти, но не более. Мне стыдно, но человек, только что стоявший предо мной на коленях, теперь стоптанный ногами толпы, был для меня не ценнее барашка. И только это спасает мою душу. Ни разу в жизни я не тронул живое существо просто так. Помню, как будучи совсем мальчишкой, я нашёл в траве жабу. Та выпучила на меня глаза, но отчего не торопилась ускакать. Какое-то странное желание заставило приложить к её спине кинжал, что я таскал на поясе. Рука не дрожала, но я не мог проткнуть это живое существо просто так, только от того, что я возомнил свою жизнь выше и дороже. И пусть меня никто не видел, и пусть бы даже увидел, ему не за что было бы меня осудить, но я так и не смог решиться воспользоваться правом убить.   
Как дёготь в бочке мёда, рыцари стали вливаться и перемешиваться с золотом наших бойцов. Возможно от копоти, возможно от контраста, но их доспехи казались чёрными, как ночь. Рыцари шли, словно косцы в поле: мои соратники падали, срубленные дьявольскими жнецами. 
Что-то внутри оборвалось, когда один из них двинулся на меня. Каждый рыцарь был странным образом высок и широк. Теперь я понимаю, что, наверняка, это уже отнюдь не мальчишки, что в тех же доспехах, что и мы, гибли под градом стрел и нарывались на выставленные копья и пики, а дети тех самых воинов, что воевали семьдесят лет назад. Мужчины, глаза которых наверняка горели под шлемами, обрамлённые поседевшими волосами. Всю жизнь они занимались, упражнялись и жаждали одного: получить право стать настоящими воинами. 
Я могу понять, от чего некоторые люди стремятся разбогатеть, прославиться, отведать множество женщин. Пускай они хотят более того, чем довольствуется большинство, но то, что некоторые ищут тех прав, которые противят самой жизни, никак не даётся моему разуму. Мне ни за что не понять, как, не изведав прочих благ, променять жизнь ради сомнительного удовольствия – права убивать? 
Почему самые сокровенные тайны жизни и смерти открываются в последний момент? А что самое больное, секреты счастливой жизни… Но открываются ли они, или они всегда с нами, но мы не хотим их замечать? Скорее всего, так и есть. А как же иначе, если я чувствовал их всю свою жизнь, но не сделал и малейшего усилия, чтобы подобрать? Подобно железным слиткам, что могли бы быть зарыты в моём поле, но я поленился, не захотел удостовериться, что их там нет, прежде чем так уверенно говорить об этом.
Мой бой с рыцарем был куда короче, чем должен был бы быть, чтобы его воспевали в легендах. Я смотрел, как тот бежит ко мне, замахнувшись мечом. Казалось, рыцарь забыл, что в создавшейся суматохе кто-то попытается сражаться, и от того полагался исключительно на грубую силу. Я, подхватив своё копьё, когда соперник был совсем рядом, сделал шаг в сторону и, крутанув копьё, ударил древком по шлему. Представляю, какой у бедняги стоял звон в ушах. Воспользовавшись моментом, той долей секунды, что враг был оглушен, я выхватил свой кинжал и попытался вонзить его в щель на забрале, но промахнулся: клинок, чиркнув чуть выше, проскользил по железу, и я, вложивший  в удар слишком много силы, потеряв равновесие, не устоял, и мы столкнулись телами. 
В следующий миг я упал. Упал от тяжелого удара в висок. Я даже успел почувствовать холод железа на руке рыцаря. Впрочем, уже в тот момент мне было не до того, что чувствовало моё тело: само падение казалось нудно долгим. Сама судьба распорядилась, чтобы чистилище открылось предо мной, одним своим явлением давая мне понять, что бороться уже не за чем.   
Справедливо ли это? 
Было ужасно обидно, что жизнь кончилась, когда, казалось бы, могла только начинаться. Но в этом бою я воспользовался обретённым ненадолго правом убивать, а что может быть справедливее, чем в отплату получить право умереть?..
И вот я лежу на земле, объятый вечностью. Надо мной висит клинок соперника, брешь которого может увидеть лишь побеждённый. 
И вот я лежу, а надо мной град алмазных стрел рассекает воздух, неся смерть всем… Всем, кроме тех, кто уже давно отдал жизнь за право убивать самим. Вокруг, возможно, прошли уже сотни, тысячи вечностей. А моя всё никак не кончается. 
Что ж, я всего лишь человек, имевший право жить. Теперь я воин. Мне уже поздно жалеть о чём-то. Моя жизнь кончилась, когда мой клинок в первый и в последний раз испробовал крови. 
Что ж, видимо, тогда же началась моя другая жизнь с другими правами. И одно из этих прав – право убивать. 
Последнее что я чувствую, как пальцы сжимаются на древке копья...