Практика относительности

Четверг, 10 мая 2012 г.
Просмотров: 2766
Подписаться на комментарии по RSS

1.

.

В лифте Степан перевел часы. На нужном этаже нахмурился, поправил рюкзак и бесшумной, упругой походкой устремился к своему столу. Напротив секретарши он запустил руки в пустые карманы и принялся шарить там, как безбилетник при виде контролера. Катюша ухмыльнулась и покачала головой.

Офис уже звенел телефонами, кликал мышками, щелкал клавишами и шелестел голосами сотрудников, среди которых рычащим грохотом выделялся охрипший бас начальника.  Уже кто-то собирался на обед и ходил между столами, разминая руки и мерзко хрустя пальцами. Увидев, что шеф раздает указания совсем рядом с его пустым креслом, Стёпа слегка побледнел.  

– Кузёкин?! – босс расплылся в саркастической улыбке и подняв со стола фиолетового ежа, в пузо которого были встроены часы, многозначительно посмотрел на цифры. – Что-то ты рано сегодня.

– Ааа… щас… – Стёпа вынул мобильник и, изобразив нечаянное удивление, показал часы шефу.

– Что, опять скажешь засосало?

– Ну да, похоже на то. Экология в городе такая… аномалии повсюду. Это ж, Петр Григорьевич, как повезет… может у меня стационарный засос где-то по дороге образовался… у меня вот друг, знаете, пока не просек, что у них в лифте засос… целую неделю на сорок пять минут всюду опаздывал. И что? Сейчас у них весь подъезд пешком ходит. По лестнице. Представляете? А если этаж сороковой, бабульки там разные, это же… 

– Кузёкин! Может тебе выходить раньше?

– А я и так рано. Куда раньше, Петр Григорьевич, так рано автобусы не ходят и метро закрыто.

– Да уж… 

– Но я могу из дома работать…

– Ну еще чего, Кузёкин, так мы от тебя вообще ничего не получим. Работа на дому – это первая подпись в твоём обходном листе, – прогремел шеф и ухмыльнулся. – Задержишься. 

– Конечно. Обязательно. 

.

Кузёкин был разработчиком приложений для сайта компании и не любил работу. Своей беспросветностью она угнетала Степана. Никогда нельзя было ничего закончить. Окончание одного неминуемо вызывало начало чего-то другого. Иногда, по ночам его даже мучил сон, в котором невидимым комаром жужжала назойливая потребность закончить программу и сбросить с себя тяжелую плиту обязательства и ответственности. Закончить, расквитаться, успокоиться. Тогда он просыпался и пытался внушить себе, что это сон, что у него нет недоделанных программ, или он доделает всё утром, а сейчас ночь и надо спать, но это помогало слабо и редко. Нельзя доделать сайт, нельзя закончить программу, нельзя заснуть – это был кошмар. Иногда он заканчивался только под утро. Сон побеждал пульсирующий разум и на фоне светлеющего окна, тонул в ярком свете противный писк будильника,  как в омуте исчезали мысли о том, что сегодня рабочий день и надо идти в офис, всё становилось далёким, чужим и ненужным.

Проспав, Кузёкин предпочитал выдумывать «засос» даже несмотря на то, что реально еще ни в один не попадал. Хотя много слышал про «прикольчики» временных аномалий. Так один его друг рассказывал, как минутная стрелка уличных часов вдруг невероятно ускорилась, и пока тот стоял в пробке на развилке Таганской площади, успела обернуться дважды со скоростью секундомера. Другой видел, как в облаках за секунду пронесся самолет пока сам он, вроде бы, «тоже не полз, а летел».  Еще один знакомый, пока переходил улицу на зелёный, оказался свидетелем ускоренной драки. Кулаков видно не было, руки мотались как крылышки колибри, а голоса доносились писклявые и смешные. Чтобы врать натуральней, Стёпе необходимо было испытать «засос» по-настоящему, на себе, но всё как-то не удавалось.

Тем не менее, объяснять таким образом опоздания было самым эффективным способом избежать серьёзного нагоняя. Почти все этим пользовались. Люди придумывали себе «засосы» прямо перед подъездом, неделями отодвигая таким образом начало рабочего дня.  Главное в таком обмане было не проколоться – не ответить случайно на телефон нормальным голосом в то время, когда тебя, якобы засосало. Речь надо было замедлять и уводить в бас. Плохо, если рядом были другие звуки, радио, телевизор, трескучая блондинка на телефоне – любой пустяк мог выдать. Как выход – купить вариатор или подключить специальную услугу сотового оператора. Бизнес не брезговал в стремлении угодить клиенту во всём и без всяких на то угрызений совести. Плати деньги, выбирай время, и стопроцентная правдоподобность гарантирована.

Другая опасность состояла в том, что в дополнение к надуманному всегда была возможности попасть в реальный «засос» и добраться в офис вообще под вечер, полутемный и полувымерший. К тому же, двойное попадание даже для переполненной Москвы выглядело бы чересчур подозрительным невезением. 

По странному стечению обстоятельств, в понедельники количество выявленных сотрудниками «засосов» превышало обычное число в несколько раз. Необъяснимые вспышки  в количестве возникших повсюду временных аномалий, настоящий временной катаклизм охватывал почти всю планету во время чемпионатов по футболу (а так же других важных знаменательных спортивных или общественных событий). И никто не мог с этим ничего поделать. 

.

Степан сел за стол, включил компьютер и принялся вдумчиво читать свежее письмо от шефа. Начальник стоял рядом, заткнув руками карманы брюк и покачиваясь с каблука на носок, как неустойчивая фарфоровая статуэтка. На этот раз Степан опоздал не потому, что ночные кошмары до рассвета терзали его разум. Нет. 

Степан был влюблен. 

Они встретились на выставке цветов, куда Кузёкин слинял под предлогом добычи фотографий для восьмомартовского баннера. Пока Степан поправлял лепестки альстромерии, чтобы та лучше вышла на фото, к нему подошла девушка и спросила название цветочка. Степа не знал, выдумал на ходу что-то вроде «квазифукции» или «многоляпсии», посмотрел на девушку, она посмотрела на него… остальное было делом времени. 

Так бывает, что встречаешь человека, и как будто с ним уже знаком целую вечность. Побродив по теплицам и оранжереям, осмотрев и сфотографировав всё, что цвело желтым или красным, они даже не договаривались встретиться еще раз. Это было очевидно. Запросто обменялись телефонами, будто старые знакомые, чтобы внести номер в купленный недавно телефон. 

На следующий день они снова встретились и пошли по «не-важно-какой» тропинке, не замечая других пешеходов и забыв про время. Уже вечером, когда они вернулись каждый в свой дом, на них навалилась тоска от разлуки. Быть вместе оказалось таким  естественным, только ради этого и стоило жить, только этого они всё время и ждали.

Мир окрасился в новые цвета. Работа, которая и раньше не особенно интересовала Степана, заняла место настолько уделённое от реальности, что в расчет принималась, только если напоминала о себе сама. Уже месяц Степан не ходил – он летал. Он парил над людьми, удивлялся бессмысленности их существования и никчемности их потребностей. Ничего не имело больше смысла, чем Она. И звали её – Настя. 

Сегодня, после работы, Степан собирался встретиться с Настей на Манежной и отправиться на прогулку по центру города. Мимо Большого, по холмам Китай-города, к спрятанным в кривых улочках домикам старой Москвы. Идея хоть и выглядела на первый взгляд сомнительной – в центре полно машин – но зато воздух свежий, потому что бензиновые туда не пускают. Из-за чего, впрочем, чаще обычного случались «засосы». Однако, попасть в во временную ловушку вдвоем представлялось Стёпе очень романтичным. 

Настя ездила навещать бабулю и утром должна была вернуться из деревни, но он проспал, а потом долго ехал, а потом делал вид, что работает – не позвонил. И вечером они не встретились. Она не пришла.

.

Когда он наконец позвонил, абонент был уже недоступен. Дома не брали трубку, а с родителями он еще был не настолько знаком, чтобы обменяться номерами сотовых. Конечно, его номер они знали. Но он не знал их.

Вытерпев еще около часа и разозлившись, Степан отправился к Насте домой. Там было тихо и не открывали. Постояв перед черной, обитой широкими ремнями дверью, покатавшись на расписанном лифте и нарезав круги вокруг дома, он купил пива и отправился к себе. Ночью не спал. «Что могло случиться? Может что-то в деревне? Может по дороге они попали в этот чертов засос?» 

Едва дождавшись утра, Степан снова позвонил ей домой. Подошел отец.

– Здравствуйте, это Степан…

– Стёпа, знаешь… – голос отца звучал не как обычно.

Степан притих. Дрожь прошла по телу, в голове пронеслось самое страшное. 

– Знаешь Стёпа, лучше приезжай, – выдавил отец.

– Что случилось?

– Жду.

Настя не попала под машину, не разбилась на самолете и вообще не погибла. Нет. Случилась другая неприятность. Она угодила в какую-то феноменальную, сверхглубокую временную яму. 

– Насколько глубокую? – спросил Степан, рассчитывая уже через пару дней, ну максимум через месяц,  снова встретиться с девушкой.

– Пару сотен лет. Они померили там что-то, посчитали что-то, говорят, такого раньше никто не видел.

«Сотен лет». В голове у Степана зашумело. Он не слышал уже ни про полицию и хронологов с их измерениями. Ни про то, что они могли, конечно, ошибиться, и что у них «хрен что поймешь». Ни про то, что место обнесли, и что оно «чрезвычайно опасно» и «вход запрещен».

– Где это?! – перебил отца Стёпа.

Отец Насти внимательно посмотрел на мальчишку. Конечно он понял, что не найдётся сейчас в мире такой ограды, стены или забора, которые смогли бы его остановить.

– Клинский район, деревня Толстяково, дом 23, спросишь – тебе покажут. Там сейчас должен быть дежурный наряд.

– Спасибо. 

Степан вышел из дома. Как в тумане пронесся разговор по телефону с недоумевающим и грустным секретарём начальника, дорога до дома, сбор вещей, отлов такси и путь до места.

.

В деревне было свежо и тихо. От шоссе пришлось добираться пешком, никто не ехал, никто не подвёз. Дачники разъехались и дома стояли пустые.

Подойдя вместе с хронологом к опушке леса, Степан увидел Настю, которая сидела на короткой деревянной скамеечке и держала в руках тонкую травинку. Неподвижная, как памятник, она задумчиво смотрела в лес. Казалось, хлопни в ладоши, позови её и она вздрогнет, моргнёт, улыбнётся. Но нет, даже сильному ветру не удалось бы сдвинуть и волосинки на её каштановой голове. А вокруг были воткнуты колышки и натянута яркая полосатая веревка. 

– Это вот радиус пятна, – деловито сообщил хронолог. – Границы достаточно резкие, удивительно, как она оказалась в самом центре. Мы предполагаем, что аномалия возникла в данном конкретном месте как раз в тот самый момент времени, когда девушка здесь уже находилась. 

– Сосед нашел, – встрял усатый сержант полиции, охранявший колышки. Он показал на какого-то старичка, который дрожащими руками курил вонючую самокрутку.

– И мы тут уточнили, – продолжил эксперт, – хронологическое отставание в зоне аномалии примерно на двести семьдесят лет. Плюс-минус лет пять.

Степану не знал что делать, он смотрел как завороженный на свою любимую Настюшу, обнимал её глазами,  вспоминал милый голос, хотел прикоснуться, взять за руки и разбудить, сказать ей: «Что ты тут сидишь, тебя уже дома заждались… папа, мама, и я тоже очень жду и скучаю. Пойдем!»

Но она не встанет и не пойдет. Она будет сидеть так очень долго. Очень. Он успеет состариться и умереть раз пять, прежде чем она выберется оттуда. А сейчас она сидит и не догадывается, что вокруг нее со страшной скоростью проносятся целые недели. Год за минуту. А может она это и видит, но сделать ничего не может.

– А если ей руку протянуть? – спросил Степан.

– Хех, не дотянешься… Рука будет уменьшаться в длине. Ты даже не дотянешься до тех капель дождя, которые упали на нее вчера вечером. – Хронолог взял с земли веточку и аккуратно протянул через ограждение. Веточка стала укорачиваться с ближнего к Насте края, сжимаясь как пружина. Он резко ее одернул и веточка мгновенно приобрела первоначальную длину.

– Как это? – изумленно спросил Степан.

– А так. Пространство вокруг нее очень растянуто. При приближении к ней, вещам требуется больше времени чтобы его преодолеть, и внешне это выглядит, как будто они сплющиваются. Так, что мы никогда не увидим когда они к ней приблизятся. Ты не забывай, время для нас и для нее сейчас течет по-разному… Вчерашний дождь, например, сейчас всё еще находится по пути к её волосам. Короче, всё в мире относительно. Альберт Эйнштейн.

– А как же свет, ведь я вижу её, значит свет доходит и отражается. Он же не ложится в эти сферы.

– Еще как ложится! Но только для нее, а не для тебя. Это, друг мой, теория относительности, свет не может перемещаться медленнее или быстрее – его скорость постоянна… только положение относительно. В институте учился? Физика, теория относительности была? Теперь пройдите практику. Хорошо еще, что можешь смотреть на нее, всегда молодую… Она жива и умрет по нашему времени еще очень не скоро. Хотя… Может аномалия и рассосется… 

– А я могу к ней подойти? – с надеждой в голосе, спросил Степан. 

– Конечно! – весело отозвался хронолог. – Но делать этого не стоит… потому что вернешься ты, когда тут, увы, ни меня, ни твоих друзей уже не будет в живых… зависнешь вот так же как и она, с точки зрения стороннего наблюдателя.

– А сколько времени до неё идти? 

– Ну… я этого точно не дождусь… и дети мои вряд ли доживут, а ты окажешься там примерно за то время, которое прошло с момента её попадания в аномалию. – Руководитель группы посмотрел на часы. – Нашли мы её вчера, попала она пару дней назад, ну вот дня три и будешь идти. И не факт, кстати, что она тут окажется… может, уйдёт… скорее всего уйдёт… что же ей тут стоять? 

– Куда уйдёт? Я же увижу!

– Домой, например. Ты не забывай. Она тоже живет, только весь её мир с точки зрения нас, стоящих рядом, укладывается сейчас в эти несколько метров которые нас разделяют. 

– Может, она уже вышла?

– Может и вышла. Нет, не вышла! Выйдет.

– Чего-то я совсем запутался. Я могу сейчас до нее дойти?

– Да, только по мере приближения она будет удаляться, а потом тебе предстоит её искать уже в том времени, в котором ты окажешься. В каком-то будущем… Может вы с ней и местами поменяетесь…, – задумчиво добавил руководитель группы. Он потер переносицу и добавил, – в общем, лучше выкинь из головы, не советую я тебе этого делать. С временными аномалиями шутить не стоит, а с этой – так тем более. Я такого что-то вообще не припомню… бывали у нас в практике на неделю провалы… в Эстонии, слышал, был на год.  Но с ними и так всё понятно. А тут, если верить приборам, на два с половиной века. Так что мы сейчас тут решеточку вокруг поставим, стеклышком всё это накроем, можешь приходить смотреть на нее… как на памятник. 

Невероятное смятение опустилось на Степана. Как могло такое случиться, как такое может быть? Почему тропинка к Насте не сплющена, а веточка сплющивается, почему она могла уйти оттуда, но не ушла и вообще, куда она могла уйти, если она стоит здесь? Почему он может поменяться с ней местами? Как ей там сейчас и что она делает? 

На эти вопросы не было ответов. Единственный вопрос, на который у него ответ был, ответ единственный и несомненный, ответ который заставит плакать его маму, вертеть у виска друзей и презрительно ухмыляться секретаря начальника и самого начальника… 

.

Ему надо было торопиться, минута здесь – это минута там. 

.

Собрав дома необходимое, и закупив в магазине продуктов на неделю, Степан вернулся Толстяково. Там его уже ждал Филипп, руководитель группы хронологов, которого Степан уговорил разрешить проникновение внутрь временной аномалии. Филипп решил, что такой опыт потянет на диссертацию и, взяв со Степана все мыслимые расписки, согласился. 

Филипп подготовил оборудование, договорился со своим руководством и урегулировал вопрос с правоохранительными органами. Осталось только выдать последние инструкции:

– Смотри, когда дойдешь до скамейки, Насти там, скорее всего, не будет – она не могла три дня сидеть на одном месте – ты дойдешь до скамейки и сразу же иди дальше. Продукты купил?

– Да.

– На неделю?

– Да.

– Уверен, что хватит?

– Да.

– Ты идти будешь неделю. По дороге, скорее всего, будут разного рода аномалии возникать. Мы сейчас имеем мало представления о том, какие именно. Я постараюсь каким-нибудь образом зарядить тут всех на длительный эксперимент и может быть, когда ты выйдешь тебя даже кто-то из наших встретит… Но, сам понимаешь, если у нас за пару веков тут ядерной войны не будет или эпидемии какой… Ты сможешь её догнать если сразу же пойдешь назад… ну то есть вперед… ну понял, короче. Вернешься ты уже в наше будущее. Хм… это же как машина времени. – Филипп нервничал и торопился, на ходу вываливая, всё, что приходило на ум.

Степан стремительно приближался к огороженному участку, за которым сидела его Настюша, и, как и прежде, смотрела в лес.

– Ну с богом, – Филипп хлопнул Степана по плечу на прощанье. 

– Спасибо, – отозвался Степан и, шагнув во временную яму, сделался тонким как бумажный лист.

– Круто! – выкрикнул Филипп ассистенту. – Ты снимаешь?

– Д-да не я один, – отозвался тот хриплым басом, – к-камер по п-периметру, мама не г-горюй. 

– Отлично! – потёр руки Филипп. – Надо бы здесь стену, что ли сделать.

.

Степан сделал шаг и обомлел. Всё вокруг вытянулось так, что и не узнать, чем оно было. Травинки сделались длиной по двести, а то и все триста метров. Палочка, которая лежала под ногами растянулась вперед и сделалась дорогой. Дерево, которое стояло рядом с Настиной скамейкой, не говоря уже о самой скамейке, улетело куда-то так далеко, что и не видно. «Вот сейчас пройду пару травин и съем пирожок», – пошутил Степан. – «К утру, глядишь и палочку пройду. Он посмотрел на небо. За пару секунд солнце село, стало темно, а через минуту наступил рассвет. Тут Стёпа понял, что надо торопиться.

Шлось, несмотря ни на что, довольно легко. Чем дальше, тем быстрее двигалось солнце, пока, наконец, не превратилось в золотую полоску на полутемном небе, где кроме него еще тускло мерцали планеты. Если приглядеться, становилось видно, как они движутся. Одни чуть быстрее, другие чуть медленнее. Внезапно появилась высокая кирпичная стена. Мгновенно, как будто её волшебным образом кто-то взял и поставил. «Филипп, наверно стену построил», – решил Степан, но потом подумал, что Филипп, наверное, давно уже умер от старости.

На третий день протяженность травинок и палочек стала уменьшаться. Дерево заметно приблизилось. «Странная картина», – думал Степан, перекусывая тушенкой во время привала. «Стену видно нормально, а дерево далеко. Вроде ведь оно ближе чем стена, но стену видно хорошо, хотя она намного дальше, а это дерево черти-где, хотя близко». 

Еще через день он дошел до скамейки, на которой, конечно же, Насти не оказалось. Потрогал место. «И даже не теплое». Присел и окинул взглядом стену вокруг. Всё вроде выпрямилось, приобрело свои нормальные размеры.

Три дня непрерывного похода утомили Степана. Рюкзак заметно полегчал, а путь до скамейки был отмечен плоскими обертками и объедками, лежавшими совсем рядом друг с другом. «Хм… а вот где я первый раз позавтракал, три дня назад», – подумал Степан, высмотрев в остатках недалеко от стены банку тушенки толщиной не больше миллиметра. 

Он пошел в сторону двери в стене. И снова всё начало вытягиваться. Только теперь наоборот. Дверь в стене была вроде близко, но еще так далеко. При этом она старела прямо на глазах вместе со стеной. Некоторые кирпичи выпали, образовав бреши, и в них начало мигать что-то зеленое. «Трава наверное. То вырастет, то умрет», – решил Степан, с горечью осознавая, что каждое мерцание – это три месяца лета.

Еще через три дня путь его был закончен, он стоял рядом с дверью. Солнце снова висело, а не прыгало, как фонарь на веревочке. Вокруг был снег и зима. «Спасибо тебе, Филипп, за шапочку. Схожу, может на твою могилку», – подумал Степан, вынимая из рюкзака тёплую шапку. 

Ржавая дверь держалась на петлях весьма криво, а стена напоминала развалины нормандского замка, с рваными пробоинами, поросшими мхом. Не без труда открыв вросшую в землю дверь, Степан шагнул в будущее. 

Внешне ничего не изменилось. Только всё поле до деревни было белым и заснеженным. Тропинка, по которой они шли с Филиппом, если и жива была, то лежала под снегом. Ноги утопали в глубоких сугробах едва ли не по пояс. Сильно промокнув, Степан настойчиво шел в сторону дома номер двадцать три. В голове проносились сцены встречи с Настей, как он расскажет ей, как шел, а она расскажет, что с ней было пока она ждала. Они обнимутся и ...

Дойдя до деревни, Стёпа ужаснулся тому, как сильно там всё изменилось. Домов не было вообще. Вместо них торчали какие-то странные бугры. Подойдя ближе, он увидел на двери незнакомый символ. «Инопланетяне захватили», – мелькнула догадка. Постучался.

Дверь открыл низенький, горбатый старичок. 

– Что такое? – спросил хриплый голос с некоторым акцентом.

– Здравствуйте, я пришел… эээ…, – мысли путались и язык неожиданно прилип к зубам.

– Из стены что ли?!

Степан кивнул.

– Ой боже ты мой, батюшки родимые, Фёкла, ты глянь!, этот, из стены пришел, ты глянь! И точно, он самый. А мы ходили, смотрели на тебя еще пацанами! Пацаны еще были, а ходили… смотрели. А ты вон смотри, пришел, а мы думали уж и не дождёмся… Звать то тебя как?

– Стёпа.

Откуда-то снизу прибежала старушка.

– Мне бы узнать, – дрожащим голосом сказал Степан. – Я, вообще, девушку ищу.

– Ну да, девушку, ах ты молодежь, ах молодежь, конечно девушку, кто бы сомневался… Ты заходи. Я тебе всё расскажу… и про девушку твою, и вообще… согреешься, заходи, – дед отступил, поманив рукой за собой.

Николай зашел. В землянке оказалось весьма уютно. Чисто и сухо. 

– А какой тут уже год? – спросил Стёпа.

– Тебе-то зачем? Ишь, ты, год ему подавай сразу. Ты из какого года сам-то?

Степан ответил.

– Так вот полтыщи лет уже прошло. Плох я стал на счет, да тебе и этого хватит. Пол тыщи лет… – старик нахмурился, – с копейками. Еще дед мой, говорил, что ты прийти вот-вот должен, а ты чего-то запоздал. Мы уж и не чаяли. Отец мой видел твой последний привал… Ты всю его молодость одну банку тушенки ел. Ай-я. Мы ходили смотрели… 

– Мне бы Настю, как-то…. увидеть.

– Ты садись, не торопись, – крякнул старик. – Сейчас чайку попьешь горяченького. 

Фёкла принесла горячий чай, пирожков и еще что-то, светящееся, на вид как фиолетовое варенье.

– Угощайся, милок, чаёк, пирожочки. Давай, не стесняйся, шел-то пятьсот лет, небось и соскучился по домашнему, а? – угощала бабулька.

– Пятьсот лет, – задумался Стёпа.

– Ну вот. Ты поешь, отдохни, а потом и про дефчоночку твою расскажу, царствие ей небесное.

Степан вздрогнул, кровь застыла в жилах, чашка в руках дёрнулась и пролилась. 

– Ой, старый пень, что ж я сразу то, ай-а, дурак. Ты не волнуйся, я покажу, где она. Она ждала тебя. Она и жила тут у нас, в деревне, всё думала, ты скоро выберешься. Я тебе дом её покажу. Ты не нервничай. На этом жизнь не кончается. Она ж от старости померла, бедняжка. Так нам её жалко было. Всё, говорила, что даже если она старше будет, как мать тебя любить станет. Такая любовь! Эх… бывает же еще. Каких-то лет сорок не дождалась.

Степан поставил чашку и заревел. Столько времени, столько мыслей. Столько раз, он разговаривал с ней мысленно, пока шел. Рассказывал ей, как смешно бегает солнце по небу, как нелепо смотрится муравей, вытянутый на триста метров, как он хочет с ней встретиться и что он ей скажет когда наконец увидит. Всё это теперь ушло. Он прошел сквозь время, чтобы узнать, что она умерла, дожидаясь его и глядя на него, каждый день, каждый год. Наверняка, он много раз мог увидеть её в двери. Тот туманный, размытый образ, который ему мерещился в мерцающем проёме. Это была она, конечно она – его Настюша.

– Старик, я не хочу жить, – сдавливая комок в горле, сказал Степан. 

– Ну что ты, что ты? Жизнь на этом не заканчивается. Еще дефок много кругом, ты мне, старику поверь, еще встретишь.

Но Степан уже не слышал. Он допил чай и отправился в дом к Насте. Там он увидел фотографии. Странно, но среди них не было ни одной, где она была старше, чем тогда. Она хотела, чтобы он не видел её старой, чтобы он запомнил её навсегда молодой и веселой девушкой, с которой они встретились первый раз. Встретились совсем недавно… но так чудовищно давно… тогда, на фестивале, у куста альстромерии.

На земле лежал снег – белый, яркий, искрящийся. В небе, низко над горизонтом висело солнце. Февральский мороз сковал воздух. Степан дошел до стены, посмотрел на нее еще раз. Подумал, что может быть, и она приходила также, чтобы посмотреть на него, также трогала дверь и также горько ей было уходить. Он отправился дальше, вышел на самую середину поля и упал в снег. 

.

2.

.

Доктор Мозель, узнав о том, что Степана чуть не проворонили, очень долго сокрушался и ругал всех своих безалаберных ассистентов. Прощения им не было. Пятьсот двадцать три года они ждали Степана, чтобы спросить, что он видел, что он думает про нынешний мир и многое прочее, а тот вышел, без их ведома, попал на какого-то старика, который наплел ему невесть что, а затем чуть не замерз насмерть в поле. И это прямо у них под носом.

– Ты пойми, Вахтанг, у нас люди на десять лет отстают и из окна после этого прыгают, а тут пятьсот двадцать три! Вы должны были там пост выставить. Бдеть его денно и ношно! А старик хорош! Молчать надо было про эту его даму сердца, изо всех сил молчать. Пока мы ему клона не сделаем. Немедленно его ко мне, как только он в себя придет. Что же вы мне всё гадите и гадите, черти лысые?  И когда будет готов баллон? Я вам когда отправлял задание? Вы меня заездили уже, проволочками своими, сколько мне ждать?! Если завтра у меня на столе не будет баллона, я на вас жалобу напишу. В главк! Поняли меня?

– Да, – ответил телефон. 

– То-то же! Жду.

Мозель отшвырнул телефон в сторону. 

Через час в дверь постучали.

– Войдите, войдите. Степан!? Заходи, Степан, располагайся, вот у нас тут диванчик есть. Садись на диванчик, расслабляйся. Петрович, – обратился он к охраннику, – спасибо тебе, дорогой, дальше мы сами разберемся.

Степан вяло дошел до дивана и аккуратно присел. Мысли в голове путались и реальность никак не могла занять свое место в сознании. Он осмотрелся. Лаборатория показалась ему вполне уютной. В воздухе стоял знакомый со школы запах канифоли. Где-то в углу, большой круглый человек что-то увлеченно паял. 

Диван, на который уселся Степан, стоял едва ли не в центре помещения и всё, что было в лаборатории находилось от него в шаговой доступности. Мозель вытащил откуда-то стул, гремя подтянул его к дивану и сел напротив Степана. 

– Меня зовут Аристарх Валерьянович, – медленно произнес Мозель. – Я знаю, ты провел пятьсот лет в аномалии.

– Шесть дней.

– А, ну конечно, шесть дней, – Мозель задумался.  – Как всё-таки это странно, правда?

– Угу…

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– А что такое?

– Я шел за девушкой. Она умерла. 

– Ну! Не умерла твоя девушка. Вовсе нет, кто сказал тебе эту глупость? Какие-то крестьяне? Они сами только вчера из аномалий повылазили, ничего не знают, что у нас тут происходит.

– Я видел её дом.

– Ой ты! Ты видел её дом. Уверен, что это был её дом? Ну конечно! Сейчас вот прям они там знают, где чей дом. Ты их слушай больше. Дом они показали. Вот народ! Жива она. 

Степан удивленно посмотрел на Мозеля.

– Настя? – встрепенулся Степан.

– Ну конечно, жива твоя Настя, встретили так же, как и тебя, пару дней назад. Не знаю, кого ты там видел, но твоя девушка проходит сейчас курс реабилитации. У неё был небольшой шок, ей надо немного отдохнуть, прийти в себя, ты понимаешь? Пару дней.

Степан с трудом верил своим ушам, он вроде уже попрощался и уже совсем отчаялся встретить еще раз свою Настюшу. То, что говорил Мозель его вернуло к жизни. Только вот не было стыковки между тем, что было в деревне и тем, что ему сообщил этот подозрительный тип в белом халате. Но случившееся там, в холодном и чужом месте, до того, как он заснул на ледяном поле, казалось теперь, в уютной лаборатории чем-то туманным и ненастоящим, почти сном. Сном, в который совершенно не хотелось верить.

– Это правда?!

– Ну конечно правда, – честно соврал Аристарх Валерьянович, прикидывая в голове кого надо напрячь и дернуть, чтобы ему за три дня сделали клон взрослого человека. 

– Только ты учти – она может что-то не помнить, у неё был шок и всё такое, – заранее объясняя частичное отсутствие памяти у будущей Насти, предупредил Мозель.

– Это ничего. Это фигня. Она жива – это главное. Я могу с ней встретиться?!

– Спокойней, всему своё время, ты не торопись, всё будет хорошо, вы с ней встретитесь. Обниметесь и всё такое… ты мне вот что скажи. Как оно там было?

– Где?

– В яме.

– В какой?

– Во временной аномалии, вы как её называли? 

Степан сделал удивленное лицо. Профессор насупился и постарался напомнить:

– Ну давай, у вас же тогда были аномалии, ну? Изобрели этот двигатель, который перерабатывал время в энергию, увлеклись, забылись, получили от природы, что называется «нагоняй» – локальные временные аномалии, ты в одну такую попал, сидел в ней пять с погрешностью веков, приходит память? А? Что там было? Как вы её называли?

– Во временной аномалии… – Степан почесал затылок. – А! Ну конечно. Засос!

–  Засос?! – удивился ученый, – Ну ладно. Расскажи мне про засос.

Степан принялся рассказывать всё с самого начала. Он шутил, веселился. Увенренный, что шел не зря. Заканчивая, он сказал, что был удивлен тем, как теперь живут люди.

– А почему они в каких-то норах живут?

– Кто?

– Да вот старички меня принимали… у них там не дома, а норы.

– Норы?! Хм… странно. Это где, говоришь? Толстяково… а! Кузёкино, то есть. Сейчас-то Кузёкино это. В твою честь назвали, представляешь. Так и осталось. А что за норы? Василь, ты не знаешь, что там за норы у нас в Подмосковье? – усилив голос, обратился он к лаборанту, сопевшему в углу над паяльником.

– Неа, – промычал тот в ответ.

– Странно. Первый раз слышу… Но я, знаешь, мало вообще там бываю, я больше вот здесь, да в городе, ну дома еще… 

– А вы в домах живете?

– Ну конечно, какие еще норы? Не знаю… у нас дома, квартиры, улицы, всё как было. Мало что поменялось, – он призадумался. – Был ведь коллапс, ты же не знаешь. Мы только недавно стали восстанавливать… этот… быт. Никто ничего не делал очень долго. Кстати, как раз почти столько, сколько тебя не было.

– Как это?! – расстроился Стёпа. – То есть нет летающих автомобилей, межзвездных перелетов?! Нет?! Или может есть? Пять веков прошло, неужели?

– Представь себе Степан. Нет. Это очень грустно, но примерно в твоё время, я могу ошибаться… у вас уже были «спидеры», когда ты ушел?

– Нет, что это?

– Ладно, потом. Если не было, это, скорее всего ты значит и эволютов уже не застал?

– Нет… 

– Повезло… Ну а катастрофы может помнишь какие-нибудь большие? Там в то время было много, я сейчас плохо помню, но были… Значимые какие-нибудь помнишь?

– Да не было ничего, какие еще катастрофы?

– А… не важно. Тебе, Степан, повезло вовремя улизнуть, ты счастливчик. Через пару лет такое началось… 

– Что?

– Долго рассказывать… потом как-нибудь… книжки почитаешь. В интернете посмотришь.

– Ну ладно, хорошо, – печально согласился Стёпа. – Жаль, что так вышло, хоть снова на пятьсот лет уходи.

Оба замолкли.

– Так вот о чем я? Да, почему мы на Марс не летаем? Видишь ли, так сложно стало жить, когда все стали вакуумными источниками пользоваться, такое началось. Жить стало невозможно, катастрофы начались… экономические, социальные, гуманитарные. Несколько революций в Европе. Америка вообще едва не загнулась. В общем мир погрузился в хаос. Еще, видишь ли, легко всё стало, стоить стало копейки, работать никто не хотел, только потреблять… Ну вот и пришли к тому с чего начали, к мотивации труда. Раньше, знаешь ли надо было кормить себя и семью, а тут ни семьи не надо, ни кормить её не надо. Вообще никому ничего не надо. Хотя, знаешь, версий разных много, что случилось. Но вот факт в том, что новый ренессанс начался совсем недавно. Вот нашему институту всего лет двадцать. И недавно еще новая тема возникла.

– Какая? – увлеченно спросил Кузёкин.

– Ну вот, знаешь ли, ты когда сидел в аномалии, шел, так сказать. Видел же, наверное, как Солнце ускоряется?

– Видел.

– Так вот оно стало просто так ускоряться, без всяких аномалий. Для всех. Как будто вся планета сидит в одной большой аномалии. Сезоны ускорились, вся природа в такой раскоряке оказалась, едва не вымерла ко всем чертям. А потом снова вернулось в норму…

– Как это?

– А как… я думаю так, что вот если тыкать иголкой в пластилиновый шарик – сначала на нем будут просто дырки, а потом, если не останавливаться много лет, ты его истыкаешь до плоской равномерной лепешки. А потом куда не тычь – дырки уже не будет. Понимаешь?

Кузёкин мотнул головой.

– Другими словами, количество переросло в качество. Была планета в аномалиях, а потом стала одна аномалия на всю планету. Или даже на всю солнечную систему.

– Да ладно! – изумился Стёпа.

– Вот так. А до этого еще эволюты начались, спидеры и прочая мерзость. Не довелось еще комаров увидеть? Меня бесят они страшно… а, ну зима вообще, какие комары. Вот придет лето и увидишь, – Мозель страдальчески ухмыльнулся. – Ну и не только это, много чего. Сейчас, правда, всё вроде более-менее устаканилось. Нормализовалось. Можно хоть свободно вздохнуть. 

– Ясно, – только и смог сказать Степан. – Нет значит засосов больше? На улицу можно смело выходить?

– Нет, «засосы» остались, и вообще… что-то я сразу и не вспомнил, – Мозель вскочил со стула и шагнул к шкафу. Достал там какую-то книжку и вручил Степану.

– Это памятка «пробужденца», ну то есть вот как ты, как вот… ну вот таким, как ты, чтобы не напороться не что-нибудь эдакое. Незнакомое. – Мозель повертел в воздухе скрюченной ладонью. – Пробужденец, это тот, кто недавно вернулся из аномалии. И ты не думай, таких много. Но твоя аномалия самая глубокая в стране. И по всему миру таких всего парочка найдется. Тебе, можно сказать, повезло. Мда…

Степан открыл книжку и изумился нескольким жутким фотографиям. Такого он не ожидал увидеть. Жить, судя по всему, стало еще опасней.

– Да, – заметив реакцию Степана, сказал Мозель. – Хорошие времена закончились. 

.

Лаборант Василий стоял на выходе из института и неторопливо курил. 

– Что стоишь, чего домой не идешь? Уже утро скоро, – спросил его Аристарх. Он тоже на мгновение задержался на ступеньках, чтобы сделать пару глубоких вдохов. Воздух был холодный и свежий, небо ясное и чистое. 

– Да я вот думаю, – выпустил облачко дыма Василий.

Аристарх попрыгал и переступил пару раз вверх и вниз на ступеньку:

– О чем?

– Что же мы такое сделали? – медленно произнёс лаборант.

– Ты это про что?

– Каждый день новые созвездия, – он посмотрел вверх, – и я вижу, как движутся звезды. Какую новую яму мы себе вырыли?