Полные реки

Вторник, 19 июля 2011 г.
Просмотров: 3910
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Kajim; Роман Придорогин.

1.

Мёртвые лежали в домах, мёртвые лежали на улицах и площадях Авиньона, мёртвые плавали в водах Роны.

Свинцовые лица с впалыми глазами поднимались к небесам, но молитвы беспомощно жалили грязную изнанку. Смерть селилась в крови, лёгких и потрохах несчастных, в конце концов склоняя обезображенные наростами-язвами головы, опуская сухие руки, припудривая стеклянной пылью глаза.

- Папа слёг, - шептали на улицах: то ли мёртвые, то ли ещё живые. - Папа слёг и не может встать. Его кровать смердит, словно ночной горшок. Наши дни сочтены...

Костлявыми пальцами стоны города тянулись вверх. А внизу были крысы, легион голодных тварей, ждавших эпидемии, как грешники второго пришествия... и дождавшихся...

И не только крысы...

***

Мор пришёл в Европу с Востока. Великий шёлковый путь привёл его в Крым, откуда он отплыл под парусами итальянских судов.

Зима 1347-1348 годов обнажила жуткий недуг крупных портов южного побережья; наросты уродовали тела покойников в Корсике, Сардинии и на Балеарских островах. Течения Средиземного моря играли кораблями, на борту которых не было ни одной живой души.

Ужасная хворь распространялась повсюду, словно следуя движению солнца. Она не щадила ни людей, ни животных. Почивших овец сгребали в кучи и жгли прямо на полях, чтобы тела не достались птице и хищному зверю.

Чума пришла, когда в крупных городах уже не хватало еды - три дождливых лета приравняли хлеб к золоту, - и поэтому высокой смертности многие нашли своё объяснение. Вот только скоро скудные урожаи полей убирать стало просто некому: те косцы и жнецы, которых не забрал мор, ломали огромные цены, их не страшили даже введённые королём крупные штрафы за лихоимство.

К бедствиям «чёрной смерти» прибавились разрушения изнурительной войны, начавшейся после высадки в 1339 году на берега Франции Эдуарда III, наплевавшего на салический закон и оспаривавшего коронацию Филиппа Валуа. После поражения французов при Креси было заключено временное перемирие.

Чума прыгала из города в город будто исполинская блоха. Несколько месяцев ей хватило, чтобы охватить всю Италию, почти всю Францию (в ноябре 1347 она появилась в Марселе), Арагон, Наварру. В январе 1348 года зараза уже хозяйничала на улицах Монпелье.

В марте хворь принялась опустошать Авиньон...

2.

Меня зовут Жоэль Маланфан. Я - генеральный инквизитор Франции.

Родился в 1293 году в опутанном виноградниками Бордо...

Впрочем, это не имеет значения. Разве что поможет отыскать надгробную плиту над моими останками, если их соизволили отдать земле и накрыть камнем, а не придать огню. Да и это видится мне невозможным, столь же маловероятным, как и вы - читающие мои записи спустя века в мире с дорогами, проложенными поверх болот и могил.

Читатель моего посмертного будущего, надеюсь, ты разбираешь эти строки в добром здравии, а мир вокруг не задыхается от трупного смрада разлагающихся тел.

Надеюсь, вы победили ужас моего времени.

...В Авиньон мы въехали на рассвете.

Тяжёлые мысли крались за мной и моей свитой во время пути из столицы. Одного из воинов, Бедара, мы оставили в лесу в половине льё от городских ворот. Он до последнего скрывал кровоточащие опухоли под мышками и в паху. Нож его собрата по оружию Венсана, смею надеяться, принёс солдату облегчение, а не вверг в тёмные пучины.

Рона по левую руку производила поистине гнетущее впечатление.

Я видел такое и раньше. Трупы забили реки. Их было так много, что некоторые возвышались над водой, как прокажённые святые - куски плоти, сваленные друг на друга, омываемые ядом, жидкой смертью.

Полные реки, отравленные и смердящие.

Под стать реке был и город: полузаброшенный, пропитанный истекающими в землю ядами, которые теперь поднимались зловонными испарениями. Живые люди больше походили на комья тряпья, которые перекатывал по улицам ветер.

Моя страна...

Болезнь расползалась по Французской равнине; заражённые угасали в муках за две-три ночи, кому-то хватало и половины одного дня. В пути нас настигли слухи, что смерть уже распахнула ворота Сен-Дени, парижской коммуны.

Что это? Проклятие или неведомый доселе недуг, древний родственник оспы, тифа, холеры? Кто в нём повинен? Человек или дьявол? Что может взойти на раскалённых солнцем улицах, в протоках бегущего по брусчатке дерьма, в нищете, страхе и одержимости?

Парижский епископ, духовный глава города, до которого возможно уже дотянулись щупальца мора, месяц назад наделил священников неслыханным правом по окончании исповеди отпускать грехи всем, кроме должников. Прощение от его имени. К такой щедрости не было никаких посылов: ни в энцикликах, ни в папских буллах. Хворь была ещё за порогом, но жалкий старик уже принялся готовить город к небесам...

Всевышний, если загоняешь ты нас в подземные стойбища, как овец, нужны ли тебе опавшие по рясам слова, распроданные за бесценок?

Робость и излишнее смирение парижского епископа напомнили мне одного еретика из Монмартра, небольшой деревни ниже Парижа. Я казнил крестьянина за слова (небеса, тогда у меня не было сомнений в их порочности!), возмущающие простой народ. Он говорил, что «отпущение, имеющееся в христианском мире, близится к концу и поэтому, если какой-нибудь человек придёт к исповеди и отпущению грехов, то будет освобождён от грехов, если же он и не придет к исповеди, то всё равно получит отпущение».

Мои спутники подняли на лица повязки - по совету хирурга мы следовали этой сомнительной мере предосторожности.

В Авиньон меня позвал Папа Климент VI, Пьер Роже де Бофор-Тюренн. Корона незамедлительно ответила согласием - государю было не до религии. Проблем, которые предполагали моё личное присутствие в Авиньоне, центре католического мира, мне не раскрыли. А обещанную беседу с Папой мог посчитать компенсацией за «путь во тьме» только мечтательный идиот, но никак не пятидесятипятилетний человеческий обломок, которого волей судьбы закинуло так высоко. Но казна по-прежнему пополняла мой кошель, а парижский парламент признавал определённые права и влияние, после того, как в 1329 году Филиппу Валуа объявил в указе, что все герцоги, графы, бароны, сенешали, уездные и земские судьи, кастеляны, приставы и другие судебные чины обязаны повиноваться инквизиторам и их комиссарам.

Мы въехали на Площадь Часов и пустили лошадей аллюром.

Я сразу же приметил человека в тяжёлом плаще с капюшоном. Он появился откуда-то из проулка возле ратуши и двинулся к фигуре распятого Христа за опрокинутой оградкой костёла. У креста он на секунду-другую приостановился, склонил голову. За ним вырастало серое здание дома Всевышнего: высокий щипец крыши, барочное завершение башни на главном фасаде, культя недостроенной колокольни...

На голове прохожего не было шляпы с широкими полями, только капюшон, но не признать в нём чумного доктора мог лишь слепой или безумец. Клювастая маска и тёмный конус глухого балахона, в котором плыл человек, были излишне красноречивы.

Чумной доктор.

Вот как следовало облачаться инквизиции, чтобы внушать ещё больший страх.

Маска в форме птичьего клюва защищала - на что надеялись сами доктора - от порченого воздуха. От чего точно она оберегала, так от болезненного смрада. Некоторые помещали ладан на губке в ноздри и уши.

Доктор словно хотел, чтобы я следил за ним взглядом. Своим появлением из теней подобно вору, этой остановкой под гипсовым распятием, небрежной лёгкостью походки.

Мои чувства отзывались на малейшие сигналы его движений, детали одежды, едва ли достаточно глубокие, чтобы произвести столь сильное впечатление. Ни удаляющаяся процессия флагеллантов, публично бичевавших себя кожаными плетьми в надежде на слезы Всевышнего, ни папские жандармы на противоположной стороне площади не завладели моим вниманием. А человек в плаще и маске буквально приковал.

Не спуская глаз с подходящего к костёлу врача, я направил коня в обход сваленных в кучу столов. Лавки мясников и зеленщиков были брошены, перевёрнуты, облюбованы мертвецами и воронами. Ни криков зазывал, ни толкучки, ни колоритных запахов снеди. Городской рынок превратился в кладбище, как и всё вокруг.

И тут я услышал голоса: обрывки дыхания и боли. Кто-то жалобно стонал внутри костёла. В этот момент чумной доктор переступил порог и исчез в затемнённом провале входа, куда не попадали солнечные лучи.

Различить число стонущих голосов я не мог. Чудом казалось уже то, что ветер вообще донёс до моих ушей хоть какие-то звуки.

Я усмехнулся своей настороженности. К ней не было никаких предпосылок. Врач в маске вороны тоже слышал голоса и поэтому...

Внезапно стоны оборвались.

Я остановил своих спутников жестом. Фигура чумного доктора стояла перед глазами, несмотря на то, что я уже довольно давно смотрел на полотнище сумрака, прибитое к проёму центрального входа. Изнутри не доносилось ни звука, а тихие шаркающие шаги, вероятно, придумал мой возбуждённый мозг.

Почему меня взволновал этот врач и происходящее внутри костёла?

Хочу сказать, что никогда не разделял веру в то, что разносчиками болезни являются птицы, веру, из которой и родился костюм доктора. По дороге к площади мы видели двух или трёх египетских божеств, на которые, несомненно, были похожи доктора сего скорбного времени... впрочем, громко называя их «докторами», я всего лишь хочу избежать путаницы - кому, как ни мне, знать, что квалифицированные доктора ничем не могли помочь прокажённым, а пропитанные воском и камфарой плащи и маски с клювом надевали волонтёры...

Так что же заставило меня остановиться?

Лицо мистика оставалось спокойным. Этот шарлатан ничего не чувствовал. Впрочем, чувствовал ли он что-либо кроме монет, перекочевавших в его кошель из королевской казны? Все остальные просто делали свою работу - дрались, исцеляли, - он же играл роль ведуна. Если бы не прихоть Папы, видящего пользу в фигурах изотерического толка, я сжёг бы этого лицедея вместе с теми, кого обличал его перст.

Все молча ожидали моего приказа. Люди и кони устали. Они стояли посреди умирающего города и чувствовали тяжёлые удары его больного сердца.

Я в который раз повернулся к притихшему костёлу и увидел, что на меня смотрит маска вороны. Она проступала из темноты проёма, так же как и сжимающая трость правая рука, затянутая в чёрную перчатку. По роду своей службы, я знал «секреты» чумных докторов. Внутри жезла, служащего для соблюдения дистанции с прокажёнными, помещался ладан, чтобы... отпугивать нечистую силу.

Прикрывающие глаза стеклянные вставки скрывали густые тени. Едва заметной капелькой света на невидимой издалека нашейной цепочке блестел поммандер, шкатулочка для ароматических трав.

Я обратил внимание, что наполненный лекарственными травами клюв странно отражает свет - резкими, яркими бликами. «Птичья» часть маски была изготовлена не из чёрной кожи или ткани. Так отбрасывает свет бронза.

Бронзовый клюв говорил о состоятельности врача... но что тогда ему надобно здесь? Возле церкви без прихожан? Смертельный риск, которому подвергались доктора, требовал значительных денежных компенсаций...

Мы смотрели друг на друга какое-то время, во всяком случае, я смотрел на чумного доктора.

А потом загадочная фигура - точнее, маска и рука с тростью - скользнула в жирную тень портала. Утонула в темноте.

- Вы видели? - спросил я.

- Господин?

- Чумной доктор. Там. В костёле.

Никто не видел.

- Проверьте внутри. Я слышал стоны.

- Господин, зачем рисковать понапрасну? Там даже стены пропитаны ядом...

Я остановил Оже, хирурга, взмахом руки.

- Проверьте!

Денган и Венсан, два моих лучших солдата, спешились и направились к костёлу, то и дело переступая через покойников.

Они вернулись с рассказом о мёртвых послушниках и мирянах, устилающих мозаичный пол, о тяжёлом смраде разложения, который кажется вот-вот выдавит пыльные витражи... И ни одной живой души...

Тогда я послал Оже, который принёс странные (но отнюдь не удивившие меня) вести: два послушника ещё оставались тёплыми. Они умерли совсем недавно. Несмотря на жаркую погоду, внутри дома божьего было достаточно прохладно, и тела быстро отдавали тепло камню. Ума не приложу, чего стоило Оже касаться через тонкую перчатку чужой плоти, не моей или свиты, как подразумевали его обязанности, а холодной плоти авиньонских мертвецов? Страх передо мной? Или уважение? Я давно разучился различать эти чувства на лицах собеседников.

Двое несчастных почили под расписанными библейскими сюжетами сводами костёла... возможно, незадолго до моего приказа войти внутрь.

После визита чумного доктора?..

Я тронул поводья, и мы продолжили путь. К Папскому дворцу.

Чтобы услышать о спасителе и убийце из уст епископа.

Внешне Папский дворец почти не отличался от крепости: высокие стены с узкими оконцами, дюжие стрельчатые арки, широкие бойницы. Внутри же гость попадал под власть настенных украшений, золота, фресок, шпалер.

Дворец формировался из двух зданий - из Старого дворца, работы по которому были закончены при Бенедикте XII шесть лет назад, и незавершённого Нового.

Молодой священник с раболепным выражением лица провёл меня до высоких дверей, которые окаймляли два здоровых солдата. Внутри зала, вопреки моим ожиданиям, меня встречал епископ Авиньона.

- Ваше святейшество.

- Генеральный инквизитор Маланфан! Рад, что вы добрались. Проходите, прошу.

Лицо епископа походило на залежавшуюся на солнце оливу. Он вывалился из кресла, опираясь на посох с утолщением из резного серебра в верхней части, и без энтузиазма пожал мою руку. Взаимно.

Я осмотрел великолепный просторный зал, состоящий из двух совмещённых больших залов. Стены покрывали чудесные фрески Маттео Джованнетти, в углах свалялись тени.

- Вы, видимо, разочарованы, не застав здесь Папы?

- Если его пресвятейшество отвлекли важные дела... - Я замолчал. - К чему лукавить. Я ожидал встречи с Папой.

Старый церковный бюрократ нетерпеливо повёл посохом. Его словно раздражала скромность повседневной палки, которая в отличие от богослужебного посоха не была украшена драгоценными камнями и инкрустациями.

- Время маленьких ожиданий прошло. Мы все молимся о великом свершении. Избавлении от кары божьей, прощении истинно верующих.

- Разумеется.

- Его нет в городе, Маланфан. Вы будете иметь дело только со мной. Присаживайтесь.

Я опустился на запоздало предложенный стул.

- Он отправился в Париж? - спросил я после паузы.

Епископ не сразу понял, о ком я спрашиваю.

- О нет. - Задумался, взвешивая: делиться или нет со мной, и, если да, то какой частью правды. - Что ж... наверное, вы должны это знать. Столько лет идеальной службы... да... Климент VI в своём имении рядом с Валенсией. Его состояние вызывает... хм... некоторые опасения. Он заперся в комнате, постоянно жжёт огонь.

- Он?..

- Боится инфекции. Желая найти причину болезни, перед отъездом приказал вскрывать трупы, пойдя против канонического права. - В водянистых глазах читалось его мнение: чушь!

Я скрестил на груди руки.

- Вряд ли это можно назвать излишним. Мы практически ничего не знаем о «чёрной смерти»...

Епископ яростно ударил кулаком по подлокотнику.

- Она - кара Господня! За похоть и грязь души!

Повисло молчание. Я слабо кивнул, чувствуя себя паршиво.

- Реки? В них кидают тела...

Епископ нахмурился.

- Тоже приказ его пресвятейшества. Упрекнуть хоть какие-то решения Папы было бы дерзостью. Он освятил реку, превратив её в «чумной ров». Несчастных свозят туда телегами. Те, кто ещё могут...

Когда старик перешёл к причинам моего визита, я испытал облегчение.

- Я хочу, чтобы вы нашли одного... человека, - сказал он.

Я ждал. Меня всегда просят об одном: найти и покарать.

- Мне нужен некий чумной доктор.

Слова епископа застали меня врасплох.

- Его имя? - сухо спросил я, чувствуя растущую ледяную опухоль в голове.

- У меня нет имени. Не утруждайте себя усмешкой, Маланфан... я прекрасно знаю, сколько лекарей в инфернальных масках можно откопать в большом городе... Но этот врач... он выделяется... не только клювом из жёлтого металла и неуловимостью призрака...

- Приметы? Кто-нибудь видел его без маски?

- Нет, - устало сказал епископ, помолчал, глядя на свои сморщенные руки, а потом заговорил.

А я его внимательно выслушал.

Рассказ старика в подпоясанной малиновым поясом сутане походил на бред.

Чумного доктора видели в разных частях Авиньона. Он появлялся словно из ниоткуда, чтобы зайти в дом, спуститься под мост или наклониться к харкающему кровью бродяге, а потом исчезал. Иногда его сопровождал темнокожий помощник.

Оставляя после себя бездыханные тела...

Чудесным образом отводя хворь в сторону...

Исцелённые путались в словах и чувствах, талдычили о свете, чуде, раскаянии и прочем. Мертвецы упорно молчали. Случайные свидетели шептали о мистике и фантоме.

И, разумеется, всё это очень не нравилось Церкви.

- На земле есть место только одному спасителю, - яростно изрёк епископ. - Отцу небесному!

«И только одному убийце, - опустошённо подумал я. - Инквизиции».

- Я хочу, чтобы вы нашли и уничтожили этого еретика! Кем бы он ни был.

«А чего хотел Папа, когда звал меня сюда?»

- Без суда?

- Именно!

К концу беседы он сделался злым и рассеянным, даже испуганным.

- Недавно мне показалось, что я видел его во дворце, - прошептал он, когда мы прощались. - Найдите его, Маланфан...

3.

В заднюю дверь неприметного одноэтажного дома постучали. Как было условлено - три раза, пауза и ещё два.

Высокий худощавый человек открыл неподатливую дверь.

- Вы раньше, мессир.

Доктор прошел внутрь. В комнате с низким потолком горели свечи. Тяжело пахло пряностями.

- Только немного яиц и ломоть хлеба, в этом городе царствует страх, а он не способствует торговле. И остаток вина.

- Этого достаточно, Суфиан.

- Некий человек из знатного рода ищет вас. У него заболела единственная дочь. Он молится о вашем приходе. И обещает щедрую награду за ее спасение.

- Ступай к нему. Проверь и осмотри её. Нам нужно поостеречься.

- Хорошо, мессир.

Подойдя к столу, доктор отломил кусок хлеба. Сжал в кулаке.

- Монахи не заплатили. - Он вгляделся в танцующее пламя свечи.

Стоя спиной к Суфиану, опустил капюшон, снял маску. Бронза заиграла отражением свечного пламени.

- Закрой плотнее дверь.

Бронзовая маска излучала холод. Замешкавшись с пелериной, доктор избавился от капюшона, потёр вспотевший лоб:

- Впрочем, не заплатили и прихожане.

- Отчего же?

- Бубонная рука старухи прибрала их раньше. Мне некому было заплатить. Иди, Суфиан.

Доктор присел на край кровати. Снял длинный, пропитанный воском плащ. Дотронулся до изуродованного лица. Воспоминания всколыхнули мутную заводь выцветшей памяти...

«Путь поиска истины всегда труден и жертвенен. Особенно божьей истины. И предаю я тебя объятию судьбы с тяжёлым сердцем. Но так случилось, и я знаю об уготованном тебе пути. Иди же, отправляйся в дорогу, но помни о семье, о том, что всегда будем ждать тебя», - так напутствовал его отец, когда молодой и несмышлёный отправился он в долгое путешествие к Богу.

Незаметно подкралась липкая дремота. Сквозь тонкую ткань сна проступали образы: он видел умирающих людей. Они молили о спасении, они отрекались от всего дурного, они отчаянно жаждали лишь одного. Жить, во что бы то ни стало. Жить вопреки всему. Жажда жизни. Он не раз видел, как чума превращала эту жажду в мучительную смерть.

Хоровод лиц с вызревшей и давшей губительные плоды болезнью. Сколько их было? Десятки, сотни, тысячи?

А сколькие спаслись? Лишь отсрочили неизбежное? То, отчего не уйти. Никогда...

Условный стук в дверь.

- Мессир! - Суфиан тяжело дышал. - Вы оказались правы - только усопшие не говорят о вашем приезде.

Врач поднял голову, ожидая разъяснений.

- Нам нужно покинуть город. Епископ ищет вас.

- Я не уеду отсюда, прежде чем Всевышний не укажет мне иное. Что девушка?

- Она при смерти. Все явные приметы болезни.

- Отправляемся сейчас же.

Дом знатного и богатого человека всегда отыскать легче. В том числе и смерти.

Служанка впустила их в дом.

- Спасите, молю вас! Моя плата будет безмерно щедра! Всё во благо исцеления единственного ребёнка!

В глазах разжиревшего сановника притаились слёзы. Много слёз.

- Напомню лишь одно: не я исцеляю и не я умерщвляю. На то воля Божья. Я лишь проведу её к нему.

- Всё что угодно. Любые средства. - Слёзы стекли по щекам.

- Плата моя всегда одна, если уготовано ей спасение.

Его проводили в спальню.

- Оставьте нас.

- Она кашляет кровью! - закрывая дверь, ревел отец. - Господь милосердный, спаси её...

Следы крови на постели. Жар. Доктор дотронулся до лба девушки. Она в бреду. Душа ещё теплится, а тело готовится к предсмертной агонии.

«Слишком поздно?»

Доктор вгляделся в измождённое страданием лицо. Так юна. Ему стало её жаль. Давно он не испытывал жалости к больным. К людям.

Наклонился:

- Назови своё имя, дитя.

Лишь булькающие хрипы в ответ. Ужасные хрипы.

И снова:

- Дай Всевышнему узнать тебя.

Он взял её за руку. Горит, как свеча. Истекает последними жизненными соками. Ускользает в небытие. Наверное, поздно.

- Отзовись Богу!

Еле слышное:

- Эльза.

- Вот и славно, Эльза. Convenza ! Встань в согласие с Богом!

Тишина. Слышно как в трубе осыпается сажа. Как ползают вокруг постели умирающей блохи, вездесущие приспешники чёрной погибели. За дверью звуки шагов. Ожидание, обернувшееся для отца нестерпимой пыткой.

Незаметно лицо девушки меняет выражение. Уходит страдание, поработившая тело боль. Как юна и красива. Трагедии жизни ещё не успели осквернить её лик.

Глаза больной закрыты. Еле дышит.

Доктор разбивает вместилище духа. Ведёт её к свету...

С трудом поднимается на ноги. Нестерпимо жжёт руку.

- Суфиан!

Мужчина берёт доктора под руки. Они покидают спальню.

В глазах отца мольба.

- Она будет жить, - бесцветно бормочет доктор. - Будет.

- Слава тебе, Господь милосердный, волею твоею свершилось чудо! Чудо, не иначе как акт божий! Как благодарить вас за спасение!?

- Не надо лишних слов. Плата вам известна.

4.

Пружина задних конечностей распрямляется, выстреливая тело блохи к новой пище. Миг - полёт. Она седлает шею жирной крысы и жадно прокалывает ртом тёплую кожу.

Крыса. Её плоть уже заражена.

Блоха истошно впивается в больное тело.

Зоб полон множащейся смерти.

Блоха испытывает перманентный голод. Она не может насытиться.

И снова жертва - бродячая собака. Сквозь комья свалявшейся шерсти, на пути к вожделенной трапезе. Кровь. Так сладка, так навязчива. Голод ведёт к цели. Насытиться, наполнить брюшко жидкостью жизни.

Голод не унимается. Он растирает внутренности в пыль. Донимает однообразием исчерпывающего зноя. Зноя голода. Самого страшного из всех возможных. Он требует удовлетворить похоть обладания чужой кровью. Зов, довлеющий над всем. Западня, откуда нет выхода.

И снова крыса. Короткий путь, удобное место, прокол. И жажда, усиливающаяся с каждым новым глотком.

Но что это?

И снова голод. И снова жертва.

И вот возникает он! Присутствующий пока лишь тенью, краешком сознания. Но уже сбежавший из сладкого небытия. Здесь же в обыденности мирской свой путь удобнее начинать с меньшей твари. Это он знает наверняка. Блоха на краткий миг становится ему матерью.

Вдоль стены - много тел. Много футляров для Падшего.

Он выбирает самого гибкого и сильного, того, кто умер от ножа, не от хвори. Покойник в кожаной маске с прорезями для глаз и рта - такие надевают лошадям... такие надевают должникам, прежде чем прирезать.

Блоха прыгает на труп и зарывается в свежую рану. Глубже, глубже, глубже...

Где-то далеко скрипят колёса гружёной трупами телеги, ветер чахнет в переулках и вонючих тупиках. Над мертвецами пируют мухи, некоторые вынуждены кружить над чёрными волнами собратьев, в ожидании освободившегося местечка.

С земли доносится рваный хрип...

Судорога ломает тело, бросает на стену. Скрюченные пальцы бьются о камни, разгибаются, заползают в забитую грязью и насекомыми щель.

Покойник в маске встаёт на ноги и поднимает к небу голову. Глаза в прорезях маски не живые, но они видят.

***

- Закрой ставни, увалень. И не забудь про засов.

Слуга шаркающей походкой спешит исполнить указания. Спустя некоторое время возвращается:

- Месье.

- Чего тебе?

- Вы, правда, не боитесь?

- Чего? Заразы?

- Чёрной смерти. В переулках лежат мёртвые. Сегодня в церкви...

- Что? - Трактирщик морщит лоб. Он пьян.

Завсегдатаев питейной лавки заметно поубавилось в последние месяцы. Кто промачивал горло вчера - плывёт сегодня по Роне.

- Что в церкви?

- Когда зашли внутрь. Там были все мертвы. Хворь съела их.

- А мне плевать! Меня беспокоит то, что мы вынуждены закрываться раньше положенного. И допивать прокисшее вино. Кстати, это скажется и на твоём заработке.

Он засмеялся. Смех перешёл в кашель.

- Месье?

- Прибери тут всё. И отваливай ко всем чертям. Без тебя тошно.

Осушив бутылку вина, трактирщик повалился на лавку.

- Чёрт бы их всех побрал с этой заразой. И чего мне теперь - закрыться? До лучших времён? А может, ждать выпивох с кладбища? Или вылавливать их из Роны?

Эта мысль доставила ему радость. Он зашёлся в приступе рычащего смеха.

- А что? Налью им за меньшую плату. Они будут стоять у ворот и ждать, пока другие наполнят свои дырявые желудки. Я буду их благодетелем. Кто ещё удосужится обсуживать покойников?

Он снова закашлялся.

- Чёрт! Где ты шляешься, бесовское отродье?

Никто не ответил. Гулко покатились его слова по пустому помещению.

Ему стало не по себе.

- Пора спать, - выдохнул он. - Пора...

Трактирщик захрапел.

- Трактир-щик, - тихо позвал кто-то. - Эй, трактирщик.

Где-то возле самого уха. Словно прожужжал.

- Чёрт, - сквозь сон, пробормотал хозяин харчевни.

- Трактирщик, дай мне приют на несколько ночей.

Хозяин резко сел на лавку:

- Это ты, жалкий увалень? Зачем вернулся? - Его голос дрогнул. Он понял, что ошибся.

- Не надо обидных слов, трактирщик. Мне нужен лишь кров.

- Изыди, дьявол!

- Что, впрямь?

- Да кто же ты? - трактирщик всмотрелся в темноту. - Погоди, тут нет огня? Я запалю...

- Изволь. - Донёсся насмешливый голос. - Мне нужен ночлег.

- Я не сдаю комнат. Где ты? Зачем прячешься? И как сюда попал?..

- Притуши свет, трактирщик.

- Погоди... - тень страха проскользнула по пропитому лицу.

- И что же?

- Что с твоим... лицом? Ты болен? Дай рассмотреть поближе.

- Не утруждай себя. - Незнакомец приблизился, стягивая кожаную маску.

- О, Боже правый... Что это? Твоё лицо... И не лицо вовсе. Ты не человек...

- Увы, но ты прав. Меня зовут Абарий. А хочешь узнать своё имя?

- Мое... имя? - поперхнувшись страхом, переспросил трактирщик.

- Да. Твое имя - покойник. Иначе мертвец, лучшая участь которого сгнить в земле.

Трактирщик дёрнулся и повалился на пол.

- Изыди, дьявол! Изыди в подземь! Изыди!!

Незнакомец ловко обнажил зубы-стилеты и, проколов лицо несчастного, в несколько глотков иссушил его тело.

- Зови меня Абарий. Или просто Падший...

***

Ранним утром Авиньон разбудил предсмертный шёпот умирающих. Страшная повседневность. Не осталось ни одной семьи, которую несчастье обошло бы стороной. Всё явственнее витал в воздухе тленный дух. Убийственный запах разлагающихся тел, которые не успевали предавать земле даже в общих могилах. Авиньон утопал в смердящем предвкушении новых жертв.

В предрассветной дымке зачумлённого города появились двое. Они двигались быстро, избегали площадей и широких подворьев. В ремесленном переулке повернули к Роне. Вчера по приказу епископа в устроенных запрудах ловили умерших. Мортусы, ловко орудуя крюками и жердями, вытаскивали из Роны разбухшие тела. Могильщики. Их набирали либо из осуждённых, либо среди переболевших и выживших. Отчаянные лиходеи опасного времени. Епископ пошёл наперекор Папе, объяснив, что «даже чумные рвы время от времени надо чистить».

По пути им не встретилось ни души. Где-то вдалеке слышался разговор сонных жандармов. Их факелы были уже потушены.

Две фигуры спустились к притороченной к берегу лодке. Бесшумно опустили вёсла. Над рекой всё ещё стоял трупный запах.

- Больна вся семья, - растирая узкие и длинные высушенные листья в порошок, проговорил Суфиан. - Если бы не ваше заклятье, и мне не миновать сей страшной участи. Их дом так и пропитан миазмами заразы.

- Ты верен мне. Всевышний знает о твоей службе.

- Когда вчерашним днём я побывал у них, то... Не уверен, что к нашему приходу хоть кто-то из них ещё будет жить. Но если всё обернётся удачно, наш доход будет солидным.

Суфиан налёг на весла. Над поверхностью водной артерии города стелился туман.

Облокотившись на борт, доктор позволил разуму короткий сон. Речную гладь исказила судорога времени...

В молчании они причалили к обрывистому склону. На холме возвышался массивный дом в окружении дворовых построек.

Их уже ждали.

На этот раз не было ни слёз, ни криков, ни мольбы. Кроме старика-управляющего застать в живых удалось немногих. С остальными судьба уже распорядилась по-своему.

- Всеми святыми! Там золото, - харкнул рыжебородый дворянин. - Бери всё. Я хочу жить.

Суфиан остался в гостином зале. Растёр новую порцию порошка. Не спеша вдохнул. Улыбнулся.

Глава некогда большой семьи назвал своё имя.

Взяв его за руку, доктор осветил их путь. Сегодня он делал это вопреки желанию.

Рука так и стремилась выскользнуть из плотной хватки недостойного. Но дорога открыта.

- Что мне делать? - испуганно спросил рыжебородый.

- Будь чистым. Отставь прочь злобу, что тебя гнетёт.

В безвременье услужливо царила пустота. Нечаянно воздвигались миры, и столь же нелепым образом рушились. Перемежались рукотворные судьбы рас, народов, иных пресловутых гоминид. Творился Хаос, являющийся ничем иным, как разрушенным Порядком, и господствовал Порядок - усмирённый Хаос. Небытие плавно перетекало в скоротечное бытие, чтобы тотчас обратиться вечностью. Во мраке, мгновение назад бывшем ярким светом, мерцали мириады человеческих жизней. Ещё мгновение и больше нет ничего. Лишь соревнующееся с прошлым будущее. И ничтожное настоящее, скромно прозябающее на обочине мимолётной данности.

Всполохи наделённой образами действительности озаряли их лица.

Доктор и его подопечный молча созерцали естественные процессы мироздания.

Распростёртая душа чумного больного раскинулась в окружающем пространстве. Безмятежно творился Божий акт.

- Я стал иным. - Голос больного показался доктору комариным писком. - Я всех простил. За всё. Молю дать возможность искупить грехи на земле.

Доктор молчал.

Ломались ветки древа жизни.

- Я буду творить добро. Я раздам всё до последней монеты. Я буду прославлять Господа.

Ствол древа с треском разошёлся надвое.

Доктору стало неловко. Он по-прежнему молчал.

- Буду терпеть любые лишения. Стану смиренным и кротким. Прошу лишь дать мне дожить жизнь.

Разрушенное древо жизни упало где-то совсем рядом. Доктор выдохнул. Так и должно случиться...

Суфиан склонился над доктором. Отголоски слов слуги призывным шорохом долетали до сознания. Глаза открылись.

- Ваши приступы участились, мессир. Вам нужен отдых.

Приподнявшись на локтях, доктор посмотрел на тело рыжебородого.

- Нам нужно спешить, мессир. Он нам уже не заплатит.

Повозка остановилась недалеко от рыночной площади.

- Мессир, надо вам отказаться. Утром силы совсем покинули вас.

- Не нам решать, Суфиан.

- Я просто обеспокоен.

- Благодарю тебя. Кого мы ждём?

Под порывом ветра затрепетала штора. Доктор выглянул наружу.

Мимо пробежал испуганный паренёк со сжатой в руке полудохлой курицей. Вдалеке переулка послышались озлобленные крики. Из-за угла здания показалась фигура в тёмной маске. Доктор мельком дотронулся до неё взглядом и тут же отпрянул назад. Незнакомец остановился, повёл головой, словно принюхивался.

«Абарий», - узнал его доктор. Только не сейчас, когда он истощён. На этот раз конец будет иным.

Суфиан приказал трогаться.

- Это был Падший, - проговорил доктор.

- Тот, кто оставил шрам на вашем лице? Но кто он? Сатана?

- Падший. И больше ничего.

Жизнь человека можно сравнить со вспышкой молнии на небосводе. Ничто-вспышка-ничто. Никогда не повторяется этот ветвистый свет. Как и жизнь человеческая.

Всплывая из небытия, спустя короткий миг человек обречённо опускается туда обратно. Навсегда. Падший может проделать это бесчисленное множество раз. Он усомнился в божественном мироздании, и плата за это - бесцельное блуждание между жизнью и смертью, когда сам и не знаешь, живёшь ты ещё или давно мёртв.

Абарий уже был рядом, шагал возле повозки.

- Я рад вновь увидеть тебя, доктор. С нашей последней встречи минуло достаточно времени, чтобы ты залечил ту рану на лице?

- Боль давно ушла.

- Но гложет месть?

- Всевышний дал мне сил не предаваться низким страстям.

- Всевышний? Всё так же следуешь его воле? Даруешь спасение?

- К чему пустые разговоры. Ты ведь решил закончить дело?

- Я открою тебе секрет, доктор. Ты ведь проводник?

- Если тебе угодно.

- Значит - проводник. - Абарий скривил лицо в насмешливой улыбке. - Тогда до встречи. Закончим наш разговор в ином месте.

5.

- Шене де Руз сегодня отдал препоганую душу Богу, - в проёме показалось лишённое намёка на будущее лицо кузнеца.

- Мне сказали, что все переулки на окраинах полны мертвецов. Их попросту некому хоронить. - Не поворачивая головы, выплюнул трактирщик. Если так пойдёт и дальше, я буду сливать своё пойло в сточную канаву.

- Во всём повинен Папа. - Незнакомец толкнул кузнеца в спину, проходя внутрь харчевни.

- Это ещё кто? Что за пугало?

Падший картинно поклонился.

- Абарий Кантон, добрые миряне Авиньона!

- Что это у тебя за маска? - спросил кузнец.

- Жизнь нещадно била меня. В том числе по лицу. Я спрятал его, для вашего же блага. Итак, во всём повинен Папа!

- Что за дьявольская ересь! За такие слова можно не дожить и до обедни.

- А ты послушай, тем более, что завтра для тебя уже не наступит.

Кузнец сплюнул и натужно ухмыльнулся. Взгляд незнакомца заставил его проглотить ответные слова.

- У всеми чтимого Папы есть книга об искусстве чародеев. Однажды двое верных клевретов вопреки приказанию решили удовлетворить любопытство и раскрыть запретную книгу. Посему, они, не помня себя, прочли одно из правил дьявольского искусства. Тотчас явились перед ними ангелы сатаны, многочисленностью которых и видом двое юнцов были приведены в полное безумие. И духи злобы вопросили клевретов Папы о том, для какой цели призвали они их. Безмолвные стояли юноши до самой своей мучительной смерти, а сонмы ангелов адовых расползались тем временем по свету. Ведь пресвятейщий Папа - и есть посланник сатаны!

Молчание нарушил порыв ветра, хлопнувший дверью.

- Где он... - кузнец обвёл взглядом харчевню. - Исчез.

Кто-то в потёмках зала глухо засмеялся. И тут же умолк.

В дверях стояла старуха. Она протягивала руки и тихо стонала. Когда трактирщик рассмотрел её, его лицо исказил страх. Он пошатнулся, кружка описав по столу дугу, упала на пол и разбилась. Кузнец перекрестился и отпрянул в сторону. Старуха с воем бросилась вперёд и, поймав изуродованными руками трактирщика, выдохнула на него накопившиеся миазмы чёрной смерти....

***

- Спроси её о враче! - сказал я.

Леруа попытался. Закованная в чумные колодки (папская булла обязывала выставлять их на каждой улице) старуха смеялась и сыпала сдобренными слюной бессмысленными словами.

- Ачих чурум хайм, - произнёс беззубый рот.

- Кто-нибудь понимает, о чём толкует эта курва?

- Нише сагат рууд.

- На каком языке она треплется?

Леруа пожал плечами, хотя я был уверен, что он понимает даже жабье кваканье.

Мистик, всё это время изучающий старуху, прикрыл ладонью глаза и закричал:

- Я вижу! Она - ведьма!

Я сел на приставленную к стене трактира пустую бочку. Усталость и раздражение давили на глазные яблоки изнутри. Меня уже тошнило от этого города и его тайн.

Чумной доктор ускользал от меня и моих людей уже дважды. Мы потеряли его след у церкви Сен-Пьер, в другой раз - он просто вошёл в здание суда и исчез. Всегда на дюжину шагов впереди, не человек - отражение, которое пытаешься схватить в зеркале. Его удачу, неуловимость можно было назвать чудом, или объяснить собственным проклятием.

- Ведьма! Выкидыш Ада!

Я поднял взгляд на сухое изломанное тело, извивающееся в колодках. Кровавая мокрота, отёки размером с апельсин подмышками и на шее. Иссушающая боль и жар.

Так угасал бы Бедар, не упокой его в лесу Венсан. Изошёлся бы кровью, потерял бы в весе фунтов сорок - словно топором отхватили ногу.

- Она просто сумасшедшая. Полумёртвая сумасшедшая старуха.

- Нет, - оскалился мистик. - Она больна не только телом... В ней поселилась тьма!

- К чертям... - пробормотал я. - От жара у неё путается сознание.

«Ведьма» перестала смеяться, обратила ко мне своё сморщенное лицо и произнесла на французском:

- Меня поцеловал Падший. Теперь я его невеста! Пляшите!

- Господин...

Я повернулся к Богэ. Нож в руке солдата ждал приказа.

Я же ждал слов мистика. Если бы тот сказал что-нибудь о проклятии небес, если бы начал уверять, что ведьму надобно немедленно придать огню, вырезать сердце или что-то ещё, я бы... приказал отпустить старуху.

Но чёртов фигляр молчал. Смотрел на женщину в колодках деланно испуганными глазами.

«Одной больше - одной меньше...»

Я кивнул Богэ, коснулся своего горла, провёл под адамовым яблоком линию.

Солдат кивнул в ответ, двинулся к старухе. Пламя костра на секунду превратило лезвие его ножа в длинный оранжевый язык.

6.

Туман с Роны, поднимаясь, растекался по улицам. Можно было подумать, что сонмы душ дезертируют из отравленных вод. В таком нетрудно заблудиться, потерять дорогу, вернуться к заваленной трупами набережной, вместо того, чтобы бежать как можно дальше...

Они - генеральный инквизитор Маланфан, воины Богэ, Венсан, Леруа, Монетт, хирург Оже и мистик Шамэ - ввалились в очередной коридор меж опустевших домов в надежде приблизиться к постоянно ускользающему чумному доктору хоть на несколько шагов.

Тёплый и сырой смог висел над Авиньоном.

Маланфан, тяжело дыша, осмотрел улицу. Ни Денгана, нырнувшего сюда несколько минут назад, ни бронзовой маски с клювом не было видно. Зато появилась другая маска - кожаный чехол с прорезями для глаз и рта.

Незнакомец вышел из подворотни, остановился и повёл закованной в кожу головой, словно принюхиваясь. Затем он резко повернул лицо в ту сторону, куда, судя по всему, ушёл преследуемый Денганом врач, и двинулся «по следу» быстрым шагом. Его и Маланфана разделяло расстояние в десяток строений.

- Эй! - крикнул инквизитор, делая Богэ знак.

Абарий, кем без сомнений являлось существо в котарди с набивным рисунком и маске-шлеме, не повернулся, не остановился.

- Стой! Именем инквизиции!

Ничего.

По правую руку от Маланфана оказалась короткая улочка - оттуда появился незнакомец минутой ранее.

В конце проулка на размокшей земле лежало что-то похожее на огромную кучу объедков: серо-красное, с осколками костей, покрытое мухами и крысами.

Инквизитор осознал, что смотрит на останки Денгана. Мороз подрал по коже, к глазам прилила кровь.

- Останови суку, - приказал Маланфан.

Богэ наложил на тетиву стрелу, поднял лук, прицелился.

Стрела попала в подколенную ямку и вышла через колено. Незнакомец в маске пошатнулся, почти упал, потом развернулся к инквизитору и его поредевшей свите.

- Ты убил Денгана! - выкрикнул инквизитор, беспомощно, непонятно зачем, будто бы убийца не знал этого.

- И что?

- Ты умрёшь за это!

- Обещаешь? Именем инквизиции? Тогда вот тебе мои слова, инквизитор: отступи. Пока не поздно. Пока милосерден Падший.

Из-за спины Абарий достал меч с длинным тонким клинком, сунул его под мышку, эфесом к инквизитору, таким образом, снова освободил закованные в перчатки руки.

- Взять его, - сказал Маланфан. - И не рискуйте понапрасну.

Солдаты расположились поперёк улицы. Венсан отошёл влево, почти к входу винного погреба. Рядом с ним, откинув в сторону лук и колчан, встал Богэ. Леруа и Монетт отошли вправо, Оже и Шамэ устроились на приступках цирюльни под вывеской, на которой был нарисован тазом с кровью. Мистик гадко кривил губы, изображал тошноту.

Инквизитор схватил его за ворот, закричал в испуганное лицо, кивая на незнакомца в маске, замершего посреди улицы.

- Что такое?! Ты что-то почувствовал?! От этого ублюдка плохо пахнет?!

- У него нет... тени... - глаза мистика закатились. - Он и есть тень...

- Хватит! Бесполезный кусок дерьма!

Маланфан швырнул мистика на ступени - тот беспомощно повалился набок - и повернулся к Абарию.

Существо в маске медленно поправило перчатки, поскрипывая котарди. Наконечник стрелы торчал из колена, словно экзотическое украшение, и, казалось, совершенно не беспокоит раненого. Более того, когда Абарий снова заговорил, в его голосе звенела усмешка.

- Вы задержали меня, хамски отнеслись к моему времени. Но меня утешает мысль о предстоящем веселье. Я дал вам выбор - куда без него? - и вы предпочли смерть. Я прикончу вас ради забавы. И хватит тянуть.

- Что ты знаешь о чумном докторе? Почему преследовал его?

Незнакомец шагнул навстречу четвёрке воинов. Он по-прежнему держал меч под мышкой.

- Я преследовал не его - тебя, инквизитор. Пусть же начнётся пляска!

Богэ, Леруа, Монетт и Венсан стали наступать. Абарий взялся за рукоять меча.

А потом... они кинулись друг на друга, без криков, молниеносно, одновременно.

Первым умер Леруа.

Его бросило на грязную стену, с изломанным ртом и опустевшими руками, из рассечённого горла толчками била кровь.

За ним из сумасшествия сражения шагом отступил Богэ, покачнулся, рухнул на бок, попытался сцепить края ужасной раны на животе. Он отрывисто дышал, как пёс с перебитым позвоночником.

Маланфан выхватил меч, махнул крест накрест, вспоминая тяжесть клинка, и двинулся к дерущимся. Два его воина, проверенных временем и сталью рубак, лежали в крови и грязи.

Движения незнакомца были стремительны и точны. Оставшиеся на ногах Венсан и Монетт пятились от него, защищались, делали выпады. Абарий наступал, не давая им передышки.

Венсан пропустил в плечо, упал на колено и выронил меч. Из перерубленной артерии кровь брызнула на ноги атакующего. Абарий без проблем отразил выпад Монетта, занёс меч и ужасным по силе ударом разрубил Венсана пополам от макушки до таза.

Монетт закричал.

Незнакомец выдернул из тела окутанный красной пылью клинок и увернулся от кричащего солдата. Монетт снова бросился на убийцу своих друзей. И умер от быстрой стали. Поражённый самым концом клинка. В лицо.

Богэ был жив. Он шарил в луже собственной крови, всё ещё вытекающей из вспоротого живота. Казалось, он ничего не видит.

- Где мой меч? - прохрипел Богэ.

Маланфан отказывался принимать происходящее. Только выбора у него не было.

- Пляска! - сказал Абарий, глядя поверх крыш. Он словно потерял интерес к осиротелому противнику.

Инквизитор подошёл к капающемуся в крови Богэ, собираясь что-то сказать, но слова увязли в горле. А дальше - не было времени.

Существо атаковало длинной серией ударов.

Маланфан справился с ними, едва не достав клинком спрятанный под маской подбородок.

Абарий отступил, легонько склонил голову, будто бы с интересом рассматривая противника.

- Недурственно для старого рыцаря и беспринципного убийцы.

Руки инквизитора тряслись. Непродолжительная схватка отдавалась в каждой мышце. Он постарел... давно. И телом и тем, что когда-то было способно на бесчеловечные, жестокие поступки, ведомое слепой верой. Не судьба забросила его так высоко по лестнице иерархий - он сам сделал из себя генерального инквизитора.

«Для меня всё кончено...» - подумал он.

Затем из-за его плеча вылетела стрела и пронзила шею незнакомца в маске. Тот покачнулся, оступился влево, но устоял на ногах.

«Оже!»

Вторая стрела хирурга воткнулась твари в брюхо.

Шея и брюхо... За Богэ и Леруа.

Маланфан секунду смотрел на перья, торчащие из тела врага, словно обломки камышей, а потом ударил сверху вниз...

Клинок расщепил лишь воздух.

Каким-то непостижимым образом Абарий, раненый в шею, живот и ногу, отразил удар, и даже исхитрился свалить инквизитора с ног.

Из разбитых в кашу губ текла кровь, в черепе стоял гулкий звон. Маланфан так и не понял, чем ему расшибли лицо: кулаком или навершием меча?

- Слуги никчёмного бога, верящие только в ад на земле, - сказало существо.

«Он и есть тень».

Два красных уголька - глаза Абария - горели высоко над инквизитором. Он увидел блик света на стали.

Это не та смерть, на которую рассчитывал Маланфан. Если на чистоту, он вообще не собирался умирать.

А потом сверху опустился тонкий клинок, и мир утонул в чёрной тишине.

Бога там не было. Не было ничего.

7.

Тяжесть вечера опустилась на измученный город. Придавила словно наковальня. Некогда богатый и процветающий, ныне Авиньон прозябал в запустении. То и дело окрестности оглашали дикие предсмертные крики, как будто раскалённое железо вливали в глотку мерзкому еретику.

Судя по всему, петиция к Господу, отправленная испуганными горожанами, так и не дошла до него. Или же он предпочёл оставить овец на растерзание бубонной проказе.

Студенты-теологи разглагольствовали об истинной подоплёке нагрянувшего несчастья. Им виделся сегодняшний день, полный тягот, лишений и боли, не иначе как испытание, коего заслужили немногие. И коль скоро Авиньон выбран местом всеобщей скорби, стало быть, жители его смеют надеяться на истинное спасение. Второе пришествие станет для них избавлением от всех тягот и страданий. Их мнение разделяли единицы. Грязные, голодные горожане потеряли надежду, их мысли и помыслы замкнулись внутри скорлупы чахнущей плоти. И каждый жил в ожидании самого худшего.

Лишь слухи о докторе-еретике и преследующем его генеральном инквизиторе подогревали хоть какой-то интерес к жизни и оттягивали стойкое и не проходящее ощущение надвигающегося хаоса.

Епископ заявил, что обрушившееся на них буйство страшной порчи давно бы сошло на нет, ибо Господь смилостивился над бедными авиньонцами и ниспослал избавление от болезни, но посланник дьявола упрямо распространяет среди жителей новые и новые семена заразы.

«Да не возропщите вы, жители славного Авиньона, услышав, что тяжесть выпавшей доли лишь укрепит нашу веру. Что именем Господа нашего утвердимся мы в любви к нему непреклонной. Что, несмотря на корчи дьявольские, ниспосланные тьмой, дабы устрашить нас и лишить надежды, мы вопреки этому станем чище, откроем души наши и, с надеждой смотря в вечное будущее, склоним головы наши...»

Страх просачивался сквозь щели в дома мирян, гудел в темнеющих коридорах суда, оборачивался криком и бегством, стоило зазевавшемуся прохожему столкнуться в тесноте проулка с изрыгающим заражённую кровь бродягой. Страх витал повсюду. Не заразиться сегодня, означало лишь кратковременную отсрочку, зыбкую эфемерную надежду прожить ещё. День, неделю, месяц. Болезнь уйдёт, верили те немногие, кто искренне полагал, что Господь не оставит их, но и они не смели надеяться, ибо надвигающийся голод был страшнее страшной хвори.

Тень высокого худощавого человека мягко скользила по выщербленным стенам домов, по грязным улицам, извивалась в изорванном свете факелов.

Человек миновал несколько кварталов, прежде чем сбавил шаг, поднялся по крутой лестнице, ведущей к высокому, одиноко стоящему зданию.

Испуганное лицо молодого священника заискивающе глядело из полумрака коридора.

- Это вы, месье доктор? - вполголоса проговорил он.

- Его верный помощник.

- Помощник? - раскрывая тусклому свету тщедушное тело, спросил священник.

- Поверенный во врачебных делах. Извольте провести меня к больному.

Священник выжидающе молчал. Из темноты за его спиной появились силуэты двух солдат.

Суфиан попятился назад. «Западня!» Рука нащупала холодный эфес верной спутницы. Фигуры солдат стали ещё отчётливей.

- Хорошо, следуйте за мной. - Наконец кивнул служитель церкви.

Они долго петляли по длинным коридорам с низкими потолками. То и дело попадались запёртые двери, тогда священник, громыхая связкой ключей, неуклюже отворял их. Он сильно волновался. Видимо какая-то важная персона находилась в полушаге от смерти. Заскрипели очередные врата, они вошли в овальный зал, в центре которого стоял каменный стол.

- Оружие придётся оставить здесь.

Изогнутый к обуху клинок сабли тощей луной вспыхнул в отсветах огромного камина. И тут же превратился в мёртвый металл - лёг на стол в холодную тень ниши.

В комнате с наглухо зашторенными окнами царил полумрак, пахло какими-то снадобьями, винным спиртом и тем, что уже стало обыденностью - преддверием смерти.

В постели лежал епископ Авиньона. Суфиан сразу же узнал его. Воскресная проповедь на центральной площади города привлекла многих зевак. Изрыгая проклятья, он последними словами поносил мессира. И жаждал застать его в исцеляющем пламени костра святой инквизиции. И что теперь? Он жаждет совсем иного. Невообразимый поворот судьбы.

- Кто это? - выдавливая слова, словно гной, прошептал старик. Слабый свет то и дело выхватывал из полумрака его измученное лицо.

- Ваше святейшество, это поверенный того самого чумного доктора в бронзовой маске.

- Почему он?

- Доктор никогда не приходит первым. Прежде появляюсь я. - Суфиан наклонился к больному. - Мне нужно осмотреть его.

- Нехристь, не тронь тело святейшего! - вываливая почерневшие слова на смердящую постель, воскликнул епископ. - Уберите его! Уберите гада!

- Тогда я вынужден уйти. - Суфиан повернулся к двери. - Но знайте -

его душа не вытерпит в теле и до утра. Оно сгниет, как поганая крыса в сточной канаве.

Лицо молодого священника исказила судорога ужаса. Он отчаянно замахал руками. Епископ зашёлся в приступе рваного кашля.

- Стой! - выкрикнул старик. - Стой, держите его. - Он медленно стянул с кровоточащего тела покрывало. - Смотри.

На обратной дороге Суфиан торопился. Уж очень щедрая плата ждала доктора в случае излечения.

Суфиан ухмыльнулся. Ещё вчера епископ заходился в припадке ярости при упоминании доктора. Сегодня же он уже трясётся от другого припадка, а визита мессира ждёт как манны небесной.

Равнодушная к судьбам людским луна озаряла его путь. Перешагнув через излом стены, он приблизился к дому и постучал в дверь.

Ночной птицей что-то опустилось на его плечо. Он обернулся. Тотчас острейшие стилеты вонзились в его изумлённое лицо. Он пошатнулся, судорожно дёрнулся, ещё сильнее насаживаясь на иглы клыков, и закричал:

- Мессир, спасайтесь!

Бездыханное тело опустилось на остывшую землю.

Абарий Кантон потянул носом.

- Вот и пришли. Спасибо, что показал дорогу.

Он вошёл в дом. На кровати сидел доктор. Бронзовая маска, лишённая и намёка на сострадание, безразлично глядела на тело слуги.

- Я знал, что этот день будет последним. - Спокойно произнёс он.

- Надо же, какая стойкость.

- Зачем пожаловал, Падший? - Доктор поднял голову.

- Да всё за тем же, милейший. Хочу, чтобы ты, наконец, провёл меня. К богу. Ведь ты проводник.

- Если иное не укажет мне Всевышний, этому не суждено случиться.

- Всё так же непоколебим в своей вере. Похвально. Ты расскажи, как он, в добром ли здравии?

- Он также вечен и всеобъемлющ.

- Мне приятно это слышать. Значит, ещё уйма времени, чтобы порезвиться. А потом он образумится. Как образумился, когда создал людей, когда наделил их той пакостью и гнусностью, коею они могут теперь похвастаться. Изворотливостью, лицемерием, невежеством, коварством и прочей душевной гнилью. Иначе, какой это был бы миропорядок? Скука! Царствие ангелов на земле. Иное дело - Человек!

- Не ровён час, когда человек изменится.

- Куда уж! Умней, красивей, благополучней. Это да! Но эти пакости имеют природу иную. Неискоренимую. Ни при каких обстоятельствах. Поэтому, чем же я хуже Человека? И бог это поймёт.

- Я не смогу провести тебя.

- Я знаю. Тогда прощай! Мой клинок уже необратим. Но я дам тебе время.

- И это знаю я. Три года, месяц или чуть меньше.

- Увидимся тогда.

- В последний раз. А что епископ?

- Епископ? Оставь его мне. Он заслуживает исключительно меня. Прощай. И до желанной встречи. В грядущем.

8.

Болезнь накатывала на Францию неумолимой волной. Попытки противостоять ей были обречены.

Перед надвигающейся хворью закрывали городские ворота, ввезённый товар не решались распаковывать, приезжих встречали копьями и решётками. Флюгер стал вестником смерти, ветер из заражённых краёв превращал его скрип в надрывный хохот.

Многие искали заветное лекарство. Врач Пьер де Дамузи возложил надежду на пилюлю, формулу которой нашёл в старом сборнике. «Никто не умрёт, приняв её», - заверял он. Но когда мор прошёлся по его городу - убеждения испарились.

Авиньон задыхался в дыме многочисленных костров. Помутнённые рассудки людей исказили реальность, приняв её за вымысел. Обезумевшие горожане сбивались в толпы, ловили невинных и, обвинив их в порче, самовольно сжигали на кострах. Достаточно было странного жеста, случайного слова, чтобы толпа схватила и потащила беднягу к нагромождению хвороста и поленьев. Озарённые пламенем, взбудораженные воем несчастных горожане предавались неистовым танцам, которые нередко оканчивались массовым людоедством. Жаркое было принято подавать горячим.

Епископ умер, Папа бежал. У Авиньона появился новый правитель. Падшему здесь было весело.

А инквизиция? Добрые миряне оказались куда кровожаднее и изощрённее, нежели неистовые слуги Веры.

Они оказались - людьми.

Жоэль Маланфан покидал Авиньон на рассвете.

На дороге у изрытого ручьями склона хромающего Маланфана нагнал незнакомец в маленькой тёмной повозке. Жестом генеральный инквизитор приказал управлявшему лошадью пареньку остановиться.

- Кто там у тебя? - рассматривая плотную ткань, натянутую поверх повозки, спросил инквизитор.

- Никого, месье.

- Открой.

- Сию минуту, месье.

Он ловко соскочил на землю, грязными пальцами потянулся к накидке.

- Извольте, месье.

Повозка, выкрашенная изнутри в чёрный цвет, зияла пустотой. Маланфан согнулся и просунул голову внутрь.

Бронзовая маска чумного доктора тускло блестела в скупых отголосках дневного света.

Маланфан молча протянул руку.

Под маской скрывалось лицо...

Его уродовали шрамы и время. На нем явственно проявлялся отпечаток перенесённых невзгод, потерь, лишений. Одухотворённое, но вместе с тем язвительное, отстранённое. Лицо человека, повидавшего такое, о чём другие предпочитают услышать, лишь залившись по веки вином. Лицо истинного слуги Всевышнего, и лицо трезвого и сомневающегося безбожника.

Под маской чумного доктора скрывалось лицо Жоэля Маланфана. Генерального инквизитора Франции, рождённого в 1293 году в опутанном виноградниками Бордо...

- Приветствую тебя, Жоэль, - сказал чумной доктор. - Присядешь?

- Не здесь. Только на камни мостовой.

- Что ж... тогда я составлю тебе компанию.

Врач выбрался из повозки и, прислонившись к колесу, посмотрел на инквизитора. Тот, кривя от боли губы, устроился на камне. Стёганые раны налились кровью.

- Ты так и не вернул веру, - начал доктор. - Не сумел снова различить её в людях?

- Люди сами себе боги и дьяволы, - сказал Маланфан. На его лице, несмотря на шрамы, угадывалась презрительная гримаса. - В них нет веры. Только кровь, злость и дерьмо. Они боятся друг друга и поэтому ищут в кресте заступника. Или плюют на него.

- Когда-то ты нёс Его имя.

- Очень высоко над собой. Чтобы не видеть усмешки на знамени. Я был одержимым слепцом. Убивать во имя веры или во имя золота - разницы никакой, только что со вторым будешь сыт.

- Но Он не оставил тебя. Даже когда ты искренне негодуешь - он рядом. Только протяни руку.

Маланфан рассмеялся.

- О нет, разумеется, нет. Он не оставил никого. И не оставит! Пляска смерти будет продолжаться всегда!

- Смерть - непременный залог будущей жизни. Конец, неизбежно влекущий и начало. И Всевышний не оставит никого. Обратившись прахом, будь смел воскреснуть в урочный час. И будь смел стерпеть мучения на земле. Те, кто в мучении постигают истину, не они ли и есть истинные творцы своей жизни?

- Истинные мученики? - инквизитор плюнул под ноги. - Те, что болтаются на кресте не прибитые? Это они - творцы? Или палачи, которых чтят превыше всего?

- Ты не веруешь, потому что предпочёл истине заблуждение. Но заблуждение это досталось тебе по слишком большой цене. По цене прожитой жизни. Поэтому ты и не хочешь верить, ведь это будет значить лишь одно. Что жизнь прожита зря.

- Не страшно, когда оканчивается жизнь, прескверно, когда она так и не началась.

- Жоэль, Всевышний царствует...

- Он царствует, - перебил Маланфан. - И только. Вот только кто управляет? Скажи, чего стоит вера в безразличного создателя? Ничего!

- Даже неверие может быть для кого-то священным, - сказал доктор. - Я не хочу порочить его. Вера сама по себе настолько сильна, что порой исцеляет умирающих. И не важно, во что поверил человек. Пускай и в безразличного Создателя. Прощай.

Когда доктор скрылся из виду, Маланфан тяжело поднялся на ноги. Постучал тростью по камню, кивнул багрово-отёчному небу - стая птиц летела на север - и, продолжая спорить с самим собой, захромал по мосту Пон-д'Авиньон, перекинувшемуся через оба рукава освобождаемой от мертвецов Роны, чтобы вскоре оставить за спиной все его девятнадцать арок.

Он просто желал убраться подальше отсюда. Осесть в местечке, которое не приметило маслянистое око чумы.

Только куда?

На всё воля...

Может, в Брюгге ?

Автор: Kajim; Роман Придорогин.