Перламутр

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3006
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Она ползала. Эта нано-зараза ползала даже под ее веками! Я смотрел, как спит Агния. Она заболевала, ее сны становились пурпурными брызгами из проводников и мозаики пикселей, с каждой ночью унося ее все дальше, туда, где наверняка не было места для меня. Соус из нано плясал под ее кожей, в крови, капал из зрачков. Теперь она могла видеть сны с открытыми глазами. Я гладил ее по волосам, и ощущение было другим. Совершенно новым. Знаете, есть вещи, которые ускользают от нас со временем, но не в моем случае – я любовался Агнией и понимал, что она стала еще прекрасней. Даже после того, как программа захватила почти треть ее тела, Агния была сногсшибательно прекрасна.

Детка, почему ты так поступила со мной? Зачем глотала все те зерна? Ведь теперь они разрушали тебя. Спальня была серой, тени шуршали над нашим одеялом, но ты лучилась цветами. Зерна сделали тебя технонаркоманкой, а убивающий тебя сейчас вирус – королевой. Твои вытатуированный нано-огонь ожил.

Я вылез из постели, подобрал одежду и вышел из спальни за неимением другого способа отрешиться. С каждым вздохом мир казался во сто крат фальшивей и тусклей, а халупа – безнадежно сырой и убогой. Темнота впиталась в стены и паразитировала по углам. Откуда-то доносилась погребальная песнь радиоточки, помехи походили на шум прибоя: «…тело президента… опознать… растворено в кислоте… о начале боевых действий…» Луч белого, как кома, света ползал по комнате. Да, чертов свет тоже умел ползать. На крыше соседнего дома вращалась огромная лампа – маяк для демонов из электричества, стекла и радиации. Я сел на подоконник и подкурил. Оставались считанные часы до рассвета, но Пески не спали. Их лихорадило светодиодами и голограммами, песок с шорохом несся по дорогам и забивался под лохмотья всякого бездомного отребья. Я курил и думал: ох черт, ох дьявол, как же так вышло, почему это произошло именно с нами, но не мог найти ответа. Просто больше не было ответов. Вообще никаких. Однажды я попал в ловушку девушки с волосами из чистого огня, упал в пропасти ее зрачков – провалился в них сразу, как увидел ее, и до сих пор не могу подвестись подняться.

Мир использовал меня. Мир не остался в долгу. Он никогда не остается в долгу, когда приходит время платить по счетам. Сукин сын вонял как кусок дерьма, и с едкой усмешкой возвращал долги.

Я делал затяжка за затяжкой и слушал, как мой сосед, эта жирная полумеханизированная свинья из 260-ой, сливает очередную порцию отходов от выращивания «перламутра». Эти белые, точно лен, цветы требовали особого ухода. Если ты бережен и осторожен с ними, они дают соцветия, из которых потом делается порошок и с успехом толкается на Черных фермах, в Районах Упадка. «Перламутр» - цвет эпохи и смерти как возвращения блудных детей к истине. И когда мой сосед закончил спускать в канализацию свежее дерьмо своих прожорливых льняных крошек и вернулся елозить в постельку со своим новым красавчиком, я услышал другой звук – шум драки на площадке. И в этот момент я понимал одно: эти ублюдки шумели так, что моя девушка могла проснуться.

Потушив сигарету о подоконник, я пересек комнату и достал из-под раздолбанного дивана ружье. У меня не было выбора. Нет, не так: я просто больше не хотел выбирать – смертельно устал от этой галиматьи, давно и навеки. Тонкие серебристые побеги оплелись вокруг дула и сочно рвались. Секунду-другую я смотрел на то, как танцуют серебристые нити, потом с рычанием отдернул руку. Черт, и теперь, после стольких лет, наркота сама пробралась ко мне! Нет, этот «перламутр» не даст соцветий, он просто будет въедаться в стены, разъедать, любить их. Всем надо кого-то любить, так устроен наш мир. Да, всем надо кого-то разъедать. Мой ублюдок-сосед любил мальчиков и «перламутр», а его удобрения любили бетон.

Я решил, что однажды непременно сожгу этот сырой муравейник, как мир сжег мои мечты. И нашел изумительным, поистине чудесным то, что я так просто отказался от предлагаемых Стариной Выбором путей. К черту! Найди свою дорогу в ад.

Тихий ангельский смех, точно перезвон колокольчиков в зимней ночи. Чье-то прерывистое дыхание, голос, выкрикивающий угрозы. Густой сладкий голос, такой, какой можно пить вместо сиропа из черной смородины. Толчок глубоко узнавания в груди – я знал, кто был на площадке. Я просто щелкнул замками, запуская в свою нору тусклый свет лестничной клетки и генетически прекрасный запах хризантем. На меня уже смотрели. Я улыбался. Улыбалась моя двустволка. Улыбался и чувак с раскровененной физиономией, хламом лежащий под стеной. Приподнявшись на локтях, он прохрипел:

- Хей-хо, Феликс, приятель! Рад тебя видеть!

Собравшиеся вокруг Константина типы выглядели скверно, по-настоящему скверно. Один из них зажимал его подружку, но, увидев меня, отпустил ее. Отчаянно матерясь, всклокоченная малышка осела на пол. Еще один сосунок был загнан в угол худым патлатым подонком. Я не знал мальчишку. Я просто вскинул двустволку. Холодное равнодушие. Ствол – это трубка мира. Аминь.

Кто-то из соседей прилип к дверному глазку и пас нас, волны либидо его программ накатывали на мой мозг – дешевых, хищных, абсолютно нелегальных. Если ему было нечего скрывать, его рука сейчас тянулась к телефону. Но этот вариант так же неправдоподобен, как серафим без веры и ствола. Всем есть что скрывать: пристрастие к электричеству, пищевым добавкам, банкам с собачьей тушенкой, принадлежность к церкви механизированных или собственную синтетику. Господь любит тупых – для их производства он наладил конвейер. Технология улучшает Его труды. Над нашим миром значатся два автора: Белый Босс и Технология. Это – продуктивный альянс против искусства, мышления, любви и созерцания. Эй вы, придурки в кроличьих полосатых шляпах, пейте свой паршивый чай и сияйте! Сияйте так, точно вы пьете ночной неон! И пусть ваша кровь закипает от света!

- Я вернусь за тобой, - манерно оскалил заточенные клыки ангел – самый высокий, суровый, в черных стильных очках и пирсингом на морде, - и отошел от сосунка.

Откуда-то донеслось низкое рычание – кто-то из квартиросъемщиков начинал злиться. Это был дурной знак – значит, скоро на отсыревшей площадке нас может стать больше. Я не сторонник массовок, единственным верным путем разговора считаю знакомство собеседника с моим оружием. Агния никогда не одобряла моих методов.

- Кого мы разбудили, кого подняли из глубин сладкого забвения в сии предрассветные часы? Какая еще тварь нелегально осела в этом бетонном убоище? – Я был немногословен, твердо держа ружье.

Суровый ангел в черных очках располагал лишь ухмылкой негодяя и кастетом. Он слушал меня, он, мудрый посланник сумрака, понимал, что спорить бесполезно.

- Уходим.

Хорошее решение. Возлюби ближнего своего и катись ко всем чертям.

Типы заскользили по лестнице. Суровый тип обернулся и поцеловал воздух, точно целовал Господа Бога. Все верно, я не пытал сомнений – он непременно вернется.

Это были ангелы со стремлением к смерти. Всеобъемлющий изысканный танатос: острый вкус, реальный эффект, новая субкультура. Такие дегенераты постоянно мелькают на кладбищах и рок-шабашах. Пески – их Небеса, где они закидываются мощными психотропными средствами и страхом своих жертв. Они презирали всех и не стеснялись говорить об этом. Это была великая попытка решения проблемы нравственности.

Я собрался закрыть дверь в свою нору, когда детка, та самая, всклокоченная блондинка, подскочила ко мне и вцепилась в дверь. Я хотел ударить ее по лицу, но к ней присоединился Константин. Зализанные черные волосы растрепались, пряди прилипли к щекам, и что-то было в его глазах, что-то, что сразу напрягло меня – какая-то дурная идея, плохой сон, сгусток навязчивого непотребства. Чувак был немного не в себе.

- Чем ты закидываешься? Ты выглядишь как говно.

Он ласково смотрел, не отрываясь, прямо в мои глаза и ни миллиметром ниже. Скажу я вам, это действительно был нехороший взгляд.

- Послушай, Феликс. Нет, нет, ты послушай меня!.. Послушай, что я тебе скажу… Ты как всегда чертовски очарователен и любезен. Ты был просто прекрасен с теми торчками. Шикарный с головы до пят. Но мы не надолго, дружище.

- Иди и трахни себя. Никакого дела. Я завязал. – Голос у меня был равнодушный и тяжелый.

- Это насчет зерна, дружище.

Я начинал злиться. Ружье уперлось ему в грудь.

- Я, мать твою, сказал – никакого дела.

- Опусти ружье, любовь моя. Дай детям то, чего они хотят.

Я обернулся.

Агния стояла в прихожей. На тонкое, точно стебель, тело была накинута моя рубашка. Изысканная и трогательная в своей беспомощности. Сок из нано сочился из ее зрачков. Я бросился к ней и поддержал. Она была слишком слаба. Пожар в волосах и на коже под моими прикосновениями, заставляющий меня таять, вновь делающий все просто невыносимым. Тату ползало по ее телу, медленно, но неуклонно распространяя свой огонь. Я бережно поднял ее на руки и отнес в спальню. Обнимая меня за шею, уткнувшись лицом в мою грудь, Агния что-то мелодично нашептывала – мантры о вчерашнем дне. Уложив ее на кровать, я укрыл ее, и она тут же заснула, ее опьяненный технологией разум унесся в лучшие места, тогда как тело продолжало гореть в нано-лихорадке.

- Что с ней?

Я смотрел на застывшую в дверях спальни подружку Константина. И при всем желании не мог причинить ей боль.

- Что с огненноволосой? – повторила нимфетка, надувая губки.

- Она заболела, - вырвался из моих уст легких шепоток. Я просто устал от суеты, мой кулак невольно разжался.

Что-то обожгло запястье. Я опустил взгляд. Псевдоразумный побег «перламутра» любовно затягивался вокруг моего запястья, завоевывая территорию – мое тело. Кожа поддалась и лопнула. Побег скользнул в мое запястье! Я попытался ухватить его, но его кончик уже скрылся под кожей. Побег вполз в мое тело как в свой новый храм. Была мысль пойти на кухню, взять нож и вырезать ублюдка из себя, но Агния дышала чертовски тихо. Вздохнув, сжимая запястье, я присел на кровать. Поздно что-либо менять. Ну, то есть, когда ты позволяешь такому происходить с тобой, ты становишься типом без шансов, безнадежным, заражаешься непрошибаемым пофигизмом.

- Хорошо, любимая, я дам детям то, чего они хотят.

Кажется, ее сон постепенно затягивал и меня.

 

- Помню, она стояла на самом краю. Нет, даже ближе – за краем, сжимая в одной руке мобильный, в другой – пачку сигарет. Она ждала падения. На ней было дешевое синтетическое платье и тонкий обод в длинных красных волосах. Волосы – живой огонь, острые специи – натянул ветер, и они били ее по плечам и бледному лицу. Она увидела меня, шевельнула губами в полуулыбке и отвернулась, пачка сигарет полетела вниз, в сочную чернь реки, вслед – мобильный. Восемь цифр, которые она набрала, стоя за ограждением, оказались номером моего телефона. Судьба или что бы это ни было, свела нас на мосту через Канал Грешников. Двое незнакомцев. Я влюбился до умопомрачения, как только увидел ее. Я имею в виду, что я сразу увидел в ее глазах какой-то дурной голод, потребность, к тому же, она улыбалась словно печальный демон. Да, именно так. В тот стылый октябрьский вечер никто не сорвался вниз. Я спас ее, как чертов герой, храбрый ублюдок. Оттащил от ограждения. Она не кричала, не материлась, просто обняла меня, покуда я вел ее вдоль автострады, овеваемый грязным ветром и грохотом проносящихся мимо мобилей. Можете быть уверены, все так и было. Но теперь нано-огонь забирает ее у меня, и я беспомощен. Он забирает то, во что однажды влюбился.

- Она не человек.

- Больше нет, - улыбнулся я.

Константин стоял у окна, сунув руки в карманы своих мегаобтягивающих кожаных штанов, глядя на прослойки песка цвета жирного масла – результат деятельности предприятий по производству пищевых добавок – между дорогами и домами. Он любил носить кожаные шмотки на голое тело. Молодой, стремительный, готовый к приключениям, легко увлекаемый, его постель – свободная территория. За парнем тянулся ярко-красный шлейф; его душу уже было не спасти. Интересно, сколько на его счету смертей? Сколько ему осталось петь?

Блондинка промывала рану на лице молоденького паренька. Девчонка от силы восемнадцати лет, о ней я знал только то, что Константин нашел ее на Черных фермах, где она продавала несанкционированные проклятия. Я то и дело ловил на себе взгляд ее лунатических глаз – нимфетка украдкой поглядывала на меня сквозь упавшие на лицо волнистые нити цвета ванили. О, сразу видно, крошка осознавала, что нравиться окружающим, и безбожно пользовалась своей дьявольской притягательностью. Пользовалась даже тогда, когда знала, что в соседней комнате, унесенная технологической лихорадкой, спит моя девушка. Ей придется обломаться.

Я сидел в кресле и курил, дым лентой возносился к потолку. Светало, и улицы обливал грязный свет – бешеная смесь отсвета города и солнца, заправленная пурпуром с предприятий и узором из пластики рисунка.

- С ней конкретно что-то не так. Впервые слышу, чтобы кто-то заразился программой, как вирусом.

- В ваших животиках тоже много технонаркоты, дети.

Константин очаровательно ухмыльнулся:

- Забей, она везде. Сейчас даже души механизированы.

- Люди любят это, Лев – не исключение. Как он, дети?

- Он умирает. Его подстрелили. – Это был мальчишка. Он смотрел на меня. Стриженный под ежик, глаза синие, как ночной неон публичных домов, как самый чистый лед, нано-тату на шее, разбрызгивающее по его телу капли перманентов. Ангельский лик с полотен мастеров живописи. Я сразу понял, что в нем что-то не так.

Мальчишка первым отвел неоновый взгляд. А я печально ухмылялся и думал: да, Лев, старина, это должно было произойти – рано или поздно пуля бы достала тебя. Некоторое дерьмо неизбежно. Например, пуля или любовь. Лев был слишком популярен среди неформальной молодежи. Почти новый пророк. Мессия. Неуловимый, чистый, проповедующий, его «браунинги» всегда знали свое дело. Это не нравилось высшим эшелонам власти. Мы начинали с этим парнем вместе, но продолжил он один. Я отошел в сторону, завязал как с зернами, так и с наркотой. Встретил Агнию.

Бывает так, что у вас получается поставить крест на прошлом и зажить с мыслью о будущем, и, поверьте, это – высшее благо. Гордитесь собой, если у вас вышло. А если нет – купите на «черном» рынке мощный, типа «беретты» или «кольта», пистолет, покрасьте ногти в черный и станьте хладнокровным мерзавцем. Не церемоньтесь с чернью, ведь вы – мрачный король, ведь жизнь – стерео ужаса и любви, и часто смысл не идет с ней в комплекте.

Итак, присмотритесь: я и Агния. Высокий угрюмый тип с длинными черными волосами и ухмыляющимся черепом на поясе, хрупкая молодая женщина с совершенно волшебными глазами и загадочным вытатуированным огнем вокруг запястий. Мы были. Мы изменились. Осели на окраине города, на Песках. Мы не являлись любимчиками интуитивной математики или технологической магии, перемешавшей в своем огромном коммерческом чреве викторины, лотереи и телевизионные розыгрыши, но мы любили друг друга и однажды захотели детей.

Просто сейчас все изменилось. Просто мир вытер о нас, детей декаданской эпохи, ноги.

 В любом случае, это уже не имело значения. Ничего не имело значения, кроме сиюминутности. Психологическое субъективное время вытянулось в бесконечность, в слайды, череду серости и черноты. Наверно, я стал слишком черствым, чтобы сопереживать.

- Сукин сын был мне как брат, - сказал я. – Как брат.

- Да, и теперь он умирает.

Прикрыв глаза, я затянулся – дым плескался в моих легких, точно кислотные выбросы в облаках.

- Хорошо, честолюбивый юноша. Я помогу вам достать зерно.

- Не просто зерно, а Папу Чистильщика.

Пепел горкой праха упал на ковер. Я пристально посмотрел на произнесшего это Константина. Он улыбался как закинувшийся мощным галлюциногеном любовник, расстегивая верхние пуговицы на своей черной кружевной рубашке. Малыш был в ударе.

- Эта дрянь не для шуток! Совсем не для шуток, черт возьми!

- Да, именно, охренительно, к черту шутки, - Константин привалился плечом к стене, щелкнула зажигалка, выпуская золотой язык. Блондинка смотрела на него и в ее глазах была чистая страсть. Она хотела его так же, как он хотел заполучить зерно. – Папа начисто стирает индивидуальность и кости. Мощная штучка. Защекочет до смерти. Кстати, народ, как насчет чашки чая?

Ладно, думал я, дети знали нюансы, они тоже готовились к смерти, но перед этим хотели прихватить с собой пару-тройку засранцев. Дикая и суровая добродетель в обществе без гармонического целого, в обществе непрерывной борьбы, эксплуатации, неудовлетворенности и разрушения. Я тоже когда-то был обдолбанным бунтарем, а теперь моя девушка умирала, а внутри меня лениво пускал корни «перламутр» - я чувствовал это, чувствовал его движение и соки. И я был бережен с ним.

За окном занимался светодиодный пожар. Звенели и закручивались в спирали электрические осадки. Просыпался город обкуренных людей. Им было на все положить. Идут торчки на своей волне. Идут и на все им посрать. Спокойные, уравновешенные. Устойчивая психика, слово «дерьмо» на них больше не действует, ведь они сами – дерьмо, и дети их такие же, и живут они, как мухи под плинтусом, размножаясь, пожирая друг друга, и все уже решено за них высшими кладками такого же дерьма. Живут по одной накатанной схеме, и умирают тускло, гаснут как свечи. Богомерзкий выводок непотребства, использующий, но не желающий быть использованным.

Пристроившись на подоконнике, раскуривая дорогую тонкую сигаретку «Черный Граф», Константин посвящал меня в великий план мести. Чувак был великолепным рассказчиком, его ругань была гармоничной, почти камерная музыка, под которую хочется плакать. В этой гребаной жизни всякое случается: ногти иногда скрипят по стеклу, лезут волосы или пахнут какой-то левой сукой руки. Но слезы – бесполезно, это брешь, портал в никуда. Я слушал Константина, время от времени поглядывая на сосунка с ангельским ликом, и постепенно до меня доходила белая и лучистая истина: мальчик не кто иной, как человек, истинное исключение, выделенное вишневым курсивом. Вот что с ним было не так. Вот почему этим сумасбродам нужен был Чистильщик. Потому что мальчишка – человек, в нем не было подсаженных генов или заглоченных ранее зерен. Чистый как младенец, при особом уходе способный стереть в пыль любого вставшего на пути.

Моя Агния была технонаркоманкой, и ей не помог бы даже Чистильщик. Она любила зерна почти также сильно, как меня, и закидывалась ими, если могла раздобыть. Думаю, именно из-за этого, из постоянного бешеного микса программ в ее теле нано-тату на ее запястьях каким-то образом мутировало, эволюционировало, начало сбоить – не знаю.

Но теперь ей не то, что Чистильщик, ей смерть бы не помогла.

Я закурил третью по счету сигарету. Святая троица: Отец, Сын и Святой Дух. Мы охотились за Сыном, и в этом нам должен был помочь Отец и Святой Дух. Отец в данный момент грелся во плоти зачумленного жизнью, а Святой Дух отсутствующе смотрел за окно. Да, в этом юноше была святость – святость не зачумленного технологией и генным строительством духа. Он мог гордиться.

Сигарета тлела в моих пальцах, тлели мои мозги. Мое сердце было застрелено.

 

Крабы – это шлюхи современности. Они распродают свое тело, постепенно, изысканно, по кускам, ценителям человеческой органики, славным малым «фермерам». А также они сотрудничают с нами, толкачами. Если вы занимаетесь сбытом запрещенных конфеток, крабы помогут вам сохранить ваш продукт в целости и сохранности.

Но приходит время платить по счетам и забирать свое. А я всегда забираю свое. Всегда.

Мой краб работал в метро. Он сидел возле двери в сортир, табличка на его груди гласила: «Я хотел, чтобы мир обтесал меня, но не хотел, чтобы так сильно и так больно». Что ж, возможно, это была правда. Меня не касается, что когда-то хотел или не хотел этот пошарпанный кусок собачьего дерьма. Мне просто нужно было забрать у него то, что принадлежало мне. У этого жалкого подобия на человека все всегда что-то забирали, но никто никогда ничего не давал, даже проржавевшая банка от тефтелей перед тем, что когда-то было ногами, была пуста – ни монеты, ни жетона, ни огрызка.

Я подошел и сверху вниз уставился на чувака. Не тело, а разварившаяся от холестерина, жира и синяков луковица. Быть может, во мне проснулась жалость. Кто знает? Я достал из кармана полтинник, наклонился и сунул в банку. Банка была в налипшей на нее шерсти. Краб поднял на меня налитые дешевой технонаркотой глаза. Секунда непонимания. Потом жирная рука скользнула в накинутую на плечи тряпку и извлекла нож. О да, мой краб был рад видеть меня.

Я ударил толстяка коленом в лицо и, когда он откинулся назад, подвывая от отчаяния и ярости, ткнул стволом в лоб. Это был отличный револьвер, купленный за пол цены по старым связям у Моисея-на-колесах, инвалида-извращенца, которого потом пришлось застрелить с этой же пушки – чувак линял и, соответственно, располагал в тот момент огромным аппетитом. Так что револьвер стал моим новым приятелем.

- Спрячь нож, красавчик, иначе я засуну его по самую рукоять в твою продажную задницу. Или, может быть, ты предпочтешь мою сталь?

Краб завизжал, плюясь кровью из расквашенного носа. Я вновь ударил его. Его лицо было рубиновой маской. Потрясающий абстракционизм.

- Забей, чувак, на приличия, на этом празднике жизни все свои и меняются партнерами. Я пришел не по твою душу, а по свое зерно.

- Я думал, тебя прикончили, - прохрипел краб, с жаркой яростью глядя на меня.

- Да, печальный ублюдок, я тоже на это надеялся. Я тоже.

И тут на мгновение наши взгляды встретились. Я понял, что должно произойти.

- ПОМОГИТЕ! ОН НЕВМЕНЯЕМ! ЭТО НАРИК И ОН ХОЧЕТ УГРОБИТЬ МЕНЯ!

- Ах ты, черт! – зарычал я. Нож сам прыгнул в руку.

Крабы охраняемы законом о трудовой деятельности. Правительство называет это работой – сбор подаяния, жалких крошек с пестрого пира ангелов и потягивающего «Джонни Уокера» Господа Бога. И если такое дерьмо, как бомж-инвалид, попросит о помощи в людном месте, ему наверняка ее окажут. Это как раз было людное место, а я ненавидел продажные шкуры.

Я вогнал лезвие в руку краба – чуть ниже плеча – и поддел. Все очень просто: это было именно то место, куда я, около года назад, поместил на длительное хранение старину-чистильщика, Великого и Ужасного Папу всех программы. Я достал это зерно у одного моего приятеля, который, будучи в состоянии крайнего опиумного дурмана, отдал мне Папу в обмен на пару мелких зерен. На следующий день приятеля пристрелили в его же логове – братья по бизнесу приходили за Чистильщиком. В связи с этими обстоятельствами я решил сбыть товар и поместил его на длительное хранение в живую барокамеру. Но это в прошлом. Мой краб оказался с характером. По-моему, он лишился слишком много своего, что теперь не хочет отдавать инородное, чужое. Сукину сыну следовало быть со мной повежливей.

Папа Чистильщик со звоном упал на заплеванный пол и, разбрасывая капельки яркой крови, откатился под дальнюю стену с розовой фосфоресцирующей надписью: «НУЖНЫ ДОНОРЫ. НАЙДИ И УВЕРУЙ В СВОЕГО ПЛАСТИКОВОГО ИИСУСА».

- А-а-а! Он убивает меня! Нарик убивает меня! – с энтузиастом, хватаясь за окровавленную руку, завизжал краб.

Я оглянулся. В нашу сторону, сминая тяжелыми сапогами газетные листы и неоновые псевдоразумные рекламы, устремился патруль. Пять мохнатых морд, и всем руководит женщина. Ее глаза были живой татуировкой. А, дьявол! Я рванул туда, куда откатилось зерно. Краб заливался истеричным воплем. Мощные сапоги патруля создавали поистине изысканную музыку. Три шага, рывок вперед, черные полы пальто, словно крылья. Папа был теплый и охочий на прикосновения. Я сунул его во внутренний карман пальто. Мой краб уже хохотал, его окровавленная рожа искривилась в гримасе боли злобного ликования – он потешался надо мной. Я не мог подарить ублюдку сие право. Я выхватил из наплечной кобуры револьвер и, развернувшись, спустил курок. Выстрел вороньей песней разнесся под стылыми сводами подземки. Визги, вой – высшая степень признания разнообразных форм жизни вашего успеха. Кровь и мозги сочным фейерверком, пурпурными мазками легли на кафель стены. Краб стал сползать на пол кучей ненужного хлама – желтые глаза распахнуты в удивлении, изо рта лезет красная змея. Он отыграл свой спектакль в театре святых, и ушел на заслуженный отдых. Да, жизнь обтесала его, но передышки и там, на Небесах, никто не даст ему – он будет просить милостыню под воротами в Рай, и Бог будет философствовать, проезжая мимо на черном лимузине: «Он не хотел, чтобы мир обтесал его так сильно и больно? Нет, мой сердечный друг, нет, ты думаешь, что меня это заботит. На самом деле мне плевать. Личинке никогда не стать мухой, а дерьму никогда не уподобиться ангелу. Молись и поглощай, сын мой – в этом вся суть. Молись и поглощай! Аминь!» И пустая бутылка от «Джонни Уокера», выброшенная из тонированного окна лимузина Белого Короля, разобьется на тысячу мелких осколков, и будут осколки жалить краба, нашептывая: «Так мир разбил твои мечты, так чертов мир сокрушил тебя в Его порно…»

Я оттолкнул в сторону какую-то старую ведьму, вопящую гадким надтреснутым голосом о возмездии. Ведьма отлетела к стене. Выбросив вперед иссохшую руку, она взвыла:

- Ох, внемлите, внемлите мне, паскуды Божьи! Это сатана! Он пришел собрать урожай из наших душ!

Я сказал, что, когда она попадет в ад, я лично займусь ею. Старуха была в восторге – по-видимому, глубоко верующая, она пронзительно завизжала. Этот звук. Этот потрясный звук триумфа!

Люди с криками, матами и аханьями шарахались в стороны, освобождая мне путь.

- Прочь, прочь с дороги, печальные мудаки! – горланил я во всю глотку.

Я взбежал вверх по эскалатору, едва не выбросив за перилла явно закинувшегося мощными колесами гота, и выскочил под серый свод столичных небес. Прекрасная панорама безысходности. Прохожие оборачивались, живо реагируя на механически чеканящиеся предупреждения севшего мне на хвост патруля. Но у меня был Папа и с ним я был новым богом. С ним я вновь был богом – чертовски собой!

Константин припарковал свою угнанную развалину – образец черного рационализма ушедшей эпохи – на обочине, напротив низкопробного ларца «Религии на любой вкус». Истинный в своей божественной гармоничности, я подскочил к машине и рванул заднюю дверцу. Константин тут же обернулся с переднего сидения, кружевная рубашка расстегнута, оголяя белую линию ключиц и ямочку на шее, в которой, словно в сети из кошачьих шагов, лежала сатанинская звезда.

- Где Папа?

- Папа у меня. А теперь рви прочь! Рви так, точно за тобой спустили свору псов Господних!

- Вау! Клевая тусня! – Это была нимфетка.

Девчонка пристегивалась, ее кукольное личико светилось от предвкушения. Я начинал понимать, почему Константин выбрал ее. Парочка развратных оторв. Они верили в то, что хотели, брали от жизни по максимуму, выжимали из нее все соки. Дети были очаровательны в своей безбожности. И они эксгумировали мое сердце – плевать, что на время, но я опять был самим собой! И револьвер вновь пел в моей руке!

Да, черт, все просто зашибись! Клевая тусня!

Бритоголовый малыш сидел рядом со мной и судорожно сжимал руками острые коленки.

- Лови кайф, детка, - посоветовал я ему. – Пристегнись и лови, мать твою, кайф.

Машина с визгом сорвалась с места, сшибая голограммную табличку: «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА».

- На кой черт ты их соблазнил? На кой черт ты раздразнил сине-белых?! – заорал Константин, выворачивая руль и чудом не размазывая по асфальту переходившую через дорогу стайку старья из дома престарелых. Они бросились на асфальт, словно ища поддержки и утешения в его непоколебимой тверди. – Чертовы мумии! – возопил входящий в кондицию маньяка парень. – Смерть – есть высшая идея! Смеритесь со своей ветхостью!

Тощий старикан в малиновом котелке стал пускать пену изо рта. Константин демонически захохотал и ударил по газу. Я убрал руку от ножа, простив чуваку его слабости.

Мы пронеслись мимо «черного» рынка, вниз по склону, к планетарию и еле вписались в поворот направо. Архисложный маневр, особенно если за рулем минус-человек плюс-маньяк. Черный зев туннеля сомкнулся вокруг нас. Голограммы, мигающие стрелки, предупреждения, лимиты – острые звезды на бездонной черни бетона. Здесь царило оживленное движение – организованный хаос. На светофоре к нашей машине подскочили какие-то сектанты, размахивая брошюрками и мини-библиями, но терпение Константина приказало долго жить – поливая все непечатными словами, черноволосый рванул с места так, что машину повело, сектанты с матами отскочили прочь, порыв ветра вырвал у них из рук листовки и закружил в страстном танце. Константин врубил четвертую передачу и, распевая молитвы под готик-рок, понесся к свету, обратно под благодатную кислотную серость. Погони не было, но ему давно было плевать – он просто нарушал все возможные правила, несся по заасфальтированным артериям Районов Упадка и, неизменно хладнокровный, наслаждался вседозволенностью. Девочка наклонилась и поцеловала его. Он положил руку с массивными перстнями ей на колено. Они были иконами классики. Вампир и Лолита. Да, нами с Агнией. Посевами хаоса.

 

Огромная алая голограмма «Ф» накачивала воздух демонической сеткой свечения. Внутривенный наркотик. Сладкие обещания о таящей во рту булочке, пикантном густом кетчупе, отборной, выращенной в огромных чанах, псевдоплоти («Без сосудов, без сухожилий, без страха – чистый продукт! Друг, не отказывай своему будущему!»), а также о калорийных синтетических начинках и обжигающем ваш мозг своей изысканностью каппучино.

Мы с трудом вписались во въезд на стоянку фаст-фуда, Константин дал по тормозам, и машину здорово дернуло. Голограмма теперь раскачивалась прямо над нами, туман пламенел, отсвечивая алым. Не воздух, а сгусток смородинного желе. Человек-Цыпленок любил всех, приезжающих к нему на «Ферму» отведать его гипернатуральные продукты. Особенно он любил маленьких детей – девочек и мальчиков, когда они залазили на его пушистые коленки и нашептывали о своих мечтах. Ублюдок отсидел за педофилию, что сделало его еще популярней. Его голограмма раскачивалась рядом с божественной «Ф», нависая над улицей подобно призрачной эманации.

Дети неприкрыто боялись троллей, тогда как страх к Человеку-Цыпленку хранили под матрасами вместе с молочными зубами и крышечками от содовой.

- Народ, на выход! – рявкнул Константин и распахнул дверцу, которая тут же вмазалась в припаркованный рядом автомобиль, оставив вмятину. Пальто черным саваном опало вокруг моих ног. Нимфетка и малыш следовали сразу за нами.

Мы ворвались в ресторанчик, принеся с собой привкус осенней сырости, табака и светодиодов. Витающие под гипсокартонными арками запахи дразнили обоняние. Константин – стремительный, стройный как знаменитость, не знающий пощады гонец из Преисподней – пронесся мимо какого-то тощего прыщавого очкарика с подносом в руках, едва не оставив того заикой. Чувак завелся до чертиков и был просто шикарен. Люди нагребали свои заказы на красочных кассах, лица работников «Фермы», верных рабов контрактов Человека-Цыпленка, источали приторные улыбки, их глаза со скрипом волчками вращались в орбитах. На кепке-хохолке каждого шевелилась алая «Ф». Со словами: «Посторонитесь, животные» Константин растолкал очередь.

- Пожалуйте, заказывайте, - сладенько исторгнула рыжеволосая цыпочка за кассой №9. Это прозвучало почти как: «Вы такой красивый, что просто офигеть». Как непристойное предложение.

- Эй, народ! Какое дерьмо будем жрать?

Их мини-динамиков, рассованных по всему ресторану, несся сладенький, будто порно-грезы, голос Человека-Цыпленка: «Chicken soup, chicken soup, I’d like a large bowl of chicken soup!»

- Цыплячий суп! – злорадно, как мне показалось, рассмеялась нимфетка. Ею откровенно любовались и мужчины и женщины, потому что она была идеалом грехопадения и мечты как для тех, так и для других. Маленькая девочка с длинными кремовыми волосами и большими голубыми глазами. Лолита. Смех точно ювелирное украшение, которое можно повесить на цепочку и носить вместо талисмана. – Большую миску цыплячьего супа, мать его так!

- Эд, малыш?

- Бургер и что-то прополоскать рот.

- Феликс, дружище?

Я был не голоден.

- Два ваших фирменных супа, бургер и кола. И, черт возьми, побыстрее!

Цыпочка растаяла от подаренного ей воздушного поцелуя.

Константин водрузил заказ на поднос и протиснулся в дальний угол зала. Влюбленные малолетки после нежного «пролейте слезы или убирайтесь к черту, юные невротики» любезно освободила для него место. Лихо смахнув на пол салфетки и брошюры с ухмыляющейся рожей Человека-Цыпленка «Моя Ферма – Ваша радость!», он пригласил всех располагаться с комфортом. Мы разместились тесной компанией. Нимфетка тут же прильнула к Константину и они, на зависть посетителей, занялись друг другом. Малыш Эдуард меланхолично пододвинул к себе поднос и, развернув бумагу на своем бургере, с явным отсутствием аппетита принялся поглощать горячую биомассу.

- Отвратительно, - ласково улыбнулся я ему.

Миниатюрный детеныш с ярко-белым пушком на голове созерцал меня широко распахнутыми голубыми глазами. Я смотрел на звереныша до тех пор, пока оно не разревелось. Тогда я извлек из внутреннего кармана Папу и положил на стол. Свет рикошетил от металлической капсулы. Просто очередное лекарство, лекарство, которое излечит вас от самого себя, и все. Константин резво откликнулся на мое действие, его рот был в голографическом блеске:

- Спрячь, черт возьми, это излишество!

Я наклонился, степенно сгреб парня за воротник и медленно потянул на себя. Лолита откинулась на стуле, не потрудившись поправить юбку. Она вытирала губы, осмысленно наблюдая за нами. Эдуард с неоновыми глазами продолжал апатично поглощать синтетику.

- Я не подписывался на остальное дерьмо, детка, - прорычал я в лицо парню. – Оно мне не нужно, о’кей? У меня был лучший друг, у меня была невеста. Видимо, это не вписывалось в грандиозный замысел Белого Короля. Я стою один, пытаясь убить какую-то часть мира, и не могу – не могу это вынести, не могу вписать свою жизнь в какие-либо стандарты. Понимаешь? Дети, это – хаос, деструкция, великолепный цвет анархии. Давайте закончим с этим.

Эдуард отхлебнул колы и, взяв бургер, встал.

- Да, - тихо произнес Константин. Он не делал попытки разжать мои руки. Он просто смотрел в мои глаза с очень близкого расстояния и видел в них боль. – Да. Это – дань тем, кого с нами нет. Кого скоро не станет. Прости… брат.

Мы поняли друг друга.

- Идем, - блекло сказал Эдуард. – Бери Папу и, ради всего проклятого, идем.

Мальчик был человеком, редким человеком, и не существовало больше пути домой для него. Для всех нас.

Возле мужского сортира Эдуард остановился и, сплюнув в бумагу непрожеванный кусок бургера, бросил на пол, что тут же живенько прокомментировала парочка в черном, на значках, насобаченных на воротники их плащей, было: «МЕХАНИЗИРУЙСЯ! ЭТО КЛЕВО! ТЫ – НОВАЯ МОДЕЛЬ!» Эдуард с эмоционально пустым лицом прошептал ругательство и ткнул в их сторону руку с оттопыренным средним пальцем. Чуваки, вам стоило это видеть, стоило видеть, как гордо этот мальчишка послал готов! Левый сброд детенышей в розово-белых одеяниях, в конуре-курилке с почти животворящими иконами Человека-Цыпленка на стенах, отмечающий чье-то день рождение, пришел в пузырящийся восторг. Один из сих цветков зла повернулся к пасущему их клоуну и спросил, что значит произнесенное Эдуардом ругательство. Что-то в этом роде. Да, неплохой вопрос, нынче дети смышленые и развиваются чертовски быстро. Парочка в черном буквально сочилась ядом, а клоун что-то бессвязно бормотал о гармонии – по-моему, у парня случился припадок.

Комната была небольшой, но насквозь пропахшей кокосовым мылом и дешевым моющим средством. Какой-то тип, шипя и корчась от злости, маниакально мыл руки: драил их кокосовым мылом, затем – тер бумажной салфеткой и сушил. Одно за другим, одно за другим; он явно был увлечен своей забавой. Да, согласен, чудное развлекалово, у каждого свои черви в голове. Я подошел к нему со спины и, наклонившись, шумно втянул воздух возле его шеи и заботливо прорычал что-то в духе «я могу снять любые штаны и стресс». Тип быстро ретировался, хлопнув дверью; малыш щелкнул замком на двери и повернулся ко мне. Тонкий и гибкий, как лоза, глаза смотрят недоверчиво и пристально.

- Смакуй давай, детка, - сказал я ему и протянул зерно. – Смакуй самое изысканное из яств с пира святых. Падающие звезды будут завидовать тебе.

Он принял зерно левой рукой – добрый знак – и безропотно заглотил. Некоторое время он неизменно тяжело смотрел на меня, потом что-то в его лице дрогнуло, рот искривился. Закатив глаза, он медленно сполз на пол. Я уже начал прощупывать зерно.

Проникновения было мгновенным, как сапфировый ветер от оружейного выстрела. Вот уже больше года я не прикасался к хищной сущности зерен, но память об этом стремительно возвращалась. Окружающее преобразилось, стало дружеством математических формул, уравнений и знаков бесконечности. Я брел сквозь программное обеспечение точно шаман сквозь сознание своей жертвы, парил в сухом море из информации, и информация благоговела передо мной. Это было шоу, и в нем я был мертвой звездой, номером в никуда. Оно забрало меня высоко, и сделало звездой. Я активировал зерно как бог, хотя был всего-навсего шизом – психопрограммирование сделало из меня истинного шиза, я сгорел в пламени интуитивной математики точно мотылек в огне.

Паскудство реала нахлынуло сокрушительной волной. Я осел на пол, холодная испарина выступила на лбу и над верхней губой. Эдуард свернулся под стенкой зародышем в утробе. Все еще слабый от математических грез, я подполз к нему – если бы я встал на ноги, мир бы выбросил меня прочь, сбросил бы с себя точно с поезда. Эдуард тут же открыл глаза и уставился на меня.

- Ну что, малыш, вставило? – примерно так спросил я.

Мальчишка пялился на меня, затем медленно кивнул.

- У меня… о-о, это ощущение.

- Силы?

- Нет. Проклятое ощущение, точно мир использовал меня.

Хотя бы раз в жизни мы все произносим эти слова. Так или иначе, все грани современного искусства переливаются именно этим, а ведь искусство – это медное зеркало, отражающее жизнь.

- Да, и это верное ощущение. И отныне, как дьявольски дорогому образцу души, тебе полагается сделать приличную дыру в душах других людей. И наполнить эти дыры уматовой технонаркотой – своими поцелуями. Ты готов к этому, малыш? Ты готов использовать мир?

Он улыбнулся, и в его улыбке была чистая технология.

Резкий стук в дверь. И голос, этот сладкий голос, заставляющий чувствовать себя старым развратником:

- Убираемся! Ублюдки пасли нас!

Нестерпимо вонял кокосовый ароматизатор, забираясь глубоко в ноздри, оседая на стенках легких белым пыльным кружевом. За дверью стояла всклокоченная Лолита. Она скользнула мимо меня, задев бедром, и сгустком ванили подлетела к Эдуарду. Малыш уже был на ногах.

- Где Константин? – спросил я, хватая девчонку за руку.

- Внизу, - еле слышно прошептала она, слово – сладкая вата, запах – банановая жвачка. Я вышел из сортира, и мир на миг предстал предо мной созвучием цветов и запахов. Это было черепокрушащее переживание.

Хранитель зала был словно из ада. Нервный, визгливый, он пронесся мимо, в сторону центрального входа. А за панорамными окнами расцвел сад из красно-синих огней – милицейские машины хаотично запарковались прямо на синтетической клумбе фастфуда, размазав колесами, точно ложкой разварившиеся бобы, пару-тройку садовых цыплят. Масло вытекало из поверженной псевдоплоти. Цивилы, до этого момента преспокойно пожирающие мегакалорийный суррогат, теперь таращились на нас. Какая-то старуха, бродящая среди посетителей в поиске мягкости их кошельков, протянула руку в сторону Лолиты, но девчонка не церемонилась – шипя красным словцом, она отпихнула морщинистую ведьму и подлетела к Константину. Чувак стоял под аркой и через весь зал смотрел на меня.

Сочащийся соком, точно свинина жиром, голос Человека-Цыпленка: «Chicken, chicken soup! Phantasmagoric flood of taste! I like phantasmagoric food!»

Голос копов – холодный, крошащийся, женский:

- Владелец темно-синего «Чероки», выйдите на проверку удостоверения. Ваш автомобиль числится в розыске.

Я глядел в глаза Константина и словно ел из них иссушенную до хруста прозу жизни. Да, дружище, будь по-твоему. Сделай это ради всех нас. Сделай это ради себя. Я кивнул. Тогда парень притянул к себе Лолиту и поцеловал ее.

- I’ll be your lover, I’ll be forever, - прошептал он ей, гладя ее по волосам. Прикасался к ней так же, как я прикасался к Агнии.

Я знал, как это называется.

Люди напряженно жевали, мололи беспощадными челюстями быстро остывающее волокно и тянули через соломинки жидкий сахар, лед хрустел на зубах и осыпался по пищеводу в желудок. Хранитель зала подскочил к Константину и стал что-то выть, но парень был великолепен, он прохавал ситуацию, он стал мрачным королем. Его кулак попал в цель. Хранитель зала, брызжа кровавой слюной, свалился на пол, опрокинув стол и все, что на нем было – сокрушил город из пластика, вкусовых добавок и синтетики.

Словно кто-то провернул невидимый выключатель.

Вопли, одинокий плач какого-то обгаженного ублюдка, грохот отодвигаемых стульев.

Константин достал «Смит и Вессон» и направился к выходу. Его лицо было загляденьем. Чувак улыбался как бог. Лолита с истерикой бросилась за ним. Я нагнал ее в два шага, развернул к себе и не слишком бережно дал по лицу. Она заткнулась.

- Дети, за мной.

Я провел их через поднявшийся на уши зал. Летели ошметки жратвы, кто-то кого-то домогался, кто-то пытался добраться до кассы. Червивость, она, знаете ли, кругом. Мы ворвались на кухню. Ох, черт! Перед нами, дергая щетинистой щекой, вырос отпустивший пузо повар. Мужик насквозь пропитался парами от жарки и вонял как моя скромность. Его фартук был в жирных пятнах, а лицо – в фурункулах. В правой руке он сжимал нож для нарезки хлеба, которым, он, видимо, и прорезал на своих губах эту порочную улыбку. Тип был форменным маньяком.

- Ко мне, сосунки, - нежно пробасил он, лезвие со свистом рассекло воздух.

Тут что-то в его лице изменилось, точно кто-то сместил фокус. Из его щек, лба, подбородка полезла толстая черная щетина, капли крови выступили из кожи, словно кислый сок из пор лимона. Чувак зашелся в симфонии боли. Я достал нож и всадил его по самую рукоять в мягкие ткани жирного бока повара, под ребра, провернул и вынул. Громила свалился, щетина раздирала его тело, резво набегала кровь на затертую плитку. Запахи, запахи. В масле шипели котлеты для бургеров.

Я обернулся, выразительно глядя на Эдуарда.

- Его зерно – редкая дрянь, - гладко сказал малыш. – Эта вшивая сущность буквально гладит мой мозг. Я чувствую ее полновесно, понимаешь? О, Господи, это так круто! Я чувствую это дерьмо полновесно!

Папа Чистильщик медленно, но неуклонно стирает любую индивидуальность.

Стриженый под ежик мальчишка невероятно быстро наливался цветом – созревал для мести.

Мы выбежали на задний двор. Огромные контейнеры, заваленные смердящими помоями, выстриженная лишаем костлявая тварь, хрипло мяукая, гребла асфальт точно пыталась отыскать в нем цель влекомого ею дурного существования. Черт, как давно эти ублюдки не вывозили мусор? Словно из другого мира долетали громкие голоса. И вдруг – выстрел. Крики! О, хранители сакральных смыслов, помогите этому безбашенному парню!

Вспышки освещали убегающий из-под наших ног асфальт. Мы неслись вдоль мрачного, теряющегося где-то высоко в столичном тумане, хребта зданий, сине-красный свет сопровождал нас вплоть до спуска в метро. Мы перепрыгнули через турникеты и вбежали в вагон. Лолита глухо рыдала. Я положил руку ей на плечи, и она прижалась ко мне. Вскоре моя рубашка стала мокрой от ее слез. Ее слезы были в моих глазах. Эдуард отсутствующе смотрел перед собой и в его глазах плясали множащиеся с колоссальной скоростью математические цепочки.

У меня был сильный жар.

 

Еще не входя в логово, я понял, что произошло непоправимое. Запахи, это все чертовы запахи! Я менялся, меня менял «перламутр», я остро чувствовал столкновение двух реальностей – моей субъективной и окружающей объективной. Толкнув дверь, я обнаружил, что она незапертая.

- Агния!

Тишина смеялась надо мной из серых глубин норы.

- Агния!

Нет ответа.

Я ворвался в спальню. Постель смята, простыни холодны и в пепле. На подушке, на самом видном месте, записка. Осев на колени, я накрыл лицо руками.

- Где огненноволосая? – Тихий, хриплый голос Лолиты.

- Огненноволосую забрали ангелы, - спокойно ответил Эдуард.

Бывают такие мгновения, когда мелочи обретают истинный, ценностный вес и значат так много.

Я встал на ноги и чеканящим шагом вышел в коридор, мир расплывался, был мутным и соленым. Наверно, я плакал. Все может быть. Аккурат прислоненное к стенке, в коридоре стояло ружье. Патроны были в кухонном столе. Я сунул все в старую спортивную сумку «Моя Ферма – Ваше блаженство!», вышел на площадку, поднялся на этаж выше и постучал в 260-ую.

Тишина. Шарканье ног.

- Кто, черт возьми, пожаловал?

Это были Пески – территория «нет ходу сине-белым», а, значит, подобное моему жирному полумеханизированному соседу дерьмо могло быть неуважительным. Я не достал тотчас же нож, хотя хотел. Напротив, я был лукавым искусителем, вежливым Змеем с проводкой вместо рта, с фольгой вместо глаз, с клубничным сиропом вместо голоса:

- Да вот, твоя почта была в моем ящике. Я – герой, мой большой друг, ведь принес тебе ее.

Сосед что-то неразборчиво проворчал, скорее всего, выругался, зазвенел замок и снимаемая цепочка. На пороге дыры материализовалась жирная потная туша. Я ударил урода в морду и, когда тот, ошарашенный, не врубающийся в ситуацию, отшатнулся – протиснулся следом за ним в темное пристанище его мятежного духа, тайный медвежатник его запретных желаний. Здесь все провонялось химией и потом старого жирного самца. Сгребши ублюдка за майку, я впечатал его в стену и засунул в рот ствол револьвера. О, как давно я этого не делал! Он трясся как свинья на скотобойне, под его ногами стала расползаться лужа. Я наклонился к нему и нежно прошипел:

- Твой «перламутр» пускает во мне корни. Наверно, это его влияние, а, может, во всем виновато наше правительство. Кто знает? Послушай, аромат, я хочу спалить к черту этот муравейник, и хочу начать с твоей халупы. Устроим праздник цвета гелиотропа!

Не вынимая из его пасти ствол, я затащил свинью в зал. Здесь был настоящий парник, ферма по выращиванию «перламутра». Льняные цветочки, плотный тяжелый запах удобрений и добавок. В спальне нас ждал свернувшийся калачиком обнаженный юноша с подвижной тату на спину. Трепещущие крылья на пол спины, работа высочайшего класса. Он томно созерцал на нас из глубин своего наркотического океана, даже не пытаясь прикрыться. Мальчик был под мощными колесами. Тогда я выволок соседа обратно в зал-теплицу и, припечатав к его морде рукоять револьвера, толкнул. Он завалился на пол, громко стоная, выкрикивая ругань, кровь заливала пухлое лицо. Улыбаясь, я достал зажигалку.

Все было пропитано удобрениями, и огонь полз подобно изголодавшемуся насекомому, перекидываясь с одного горшка на другой – стремительный, беспощадный. Жар уже обжигал лицо; дым застилал глаза, когда что-то вырвалось из него. Огромная туша с непредвиденным проворством и силой вмазалась в меня, но мой револьвер был заряжен и наготове. Выстрел приглушило надвинувшееся на ствол пузо. Пуля застряла в пластах плоти – ни дать, ни взять как стальная вишня в вязком креме. Кровь брызнула в огонь. Сосед упал в огонь точно котлета для бургера в кипящее масло. Я подскочил к стеллажу с белыми крошками и опрокинул его. Огонь взвыл – тягучий и накачивающий печалью микс из протяжного гитарного соло и неистовых барабанов. Пора было убираться отсюда к чертовой матери. Я вывалился на площадку и подхватил сумку.

Муравейник оживал, наполняясь дымом, огнем и звуками.

- Вниз, - коротко бросил я.

Испуганная Лолита держалась за руку улыбающегося Эдуарда.

Дом пылал, пылали пропитавшие его стены удобрение, проникшие в его бетонную твердь серебряные побеги. И где-то там, в этом вскипевшем аде, остался нагой мальчик с томным взглядом. Возможно, он даже не понял, что произошло. Я хотел, чтобы именно так и было.

Ветер рвал полы моего пальто, гнал по подворотням мусор и закручивал песчаные смерчи, отмычки звенели в моей руке. Никогда, никогда, не оборачивайтесь, особенно если вам в спину дышит ставшее сожженным прошлым ваше будущее. Бомжи с воплями бежали к истекающему дымом и языками пламени бетонному монстру, что-то голося на свой лад. Стараясь не обращать внимания на катящийся по моим щекам воск, я вскрыл первый попавшийся ржавый гроб, соединил провода и двигатель зарычал.

- Внутрь! – проревел я. – Внутрь, черт бы вас побрал!

Огонь уже охватил несколько этажей. Кто-то выпрыгнул с окна и мир для него, хоть на мгновение, но предстал иным. Субмассы, всячески озвучивая свое существование, валили из подъездов. Я рванул с места, ржавый монстр яростно взвыл. Мы неслись вниз по склону, оставляя позади ломившийся о яств из огня и дыма стол – место, где мы были счастливы с Агнией целых полтора года. Вскоре мы выехали с Песков, и я почувствовал в душе вселенскую пустоту.

 

Филипп Пиров владел сетью похоронных бюро. Его покойники всегда были счастливей тех, которых обслуживали конкурирующие организации. Счастливы потому, что и после смерти их тела могли послужить благому делу – в них прорастал первосортный «перламутр», и затем экспортировался на Запад. Лев сотрудничал с Филиппом. Лев был предан Филиппом. Пророк толкал в массы дорогое удовольствие, но однажды потерпел фиаско. И самые близкие Льву люди жаждали мести. Ушедшего не вернуть, но партия еще не закончена. У кого козырный король?

Он был у нас.

Мы с Лолитой наблюдали за происходящим из припаркованного под сенью электрических деревьев ржавого гроба. Филипп вышел из высоких стеклянных дверей своего офиса точно пророк из храма Господнего. Это был высокий плечистый тип с лощеными пальцами в готических перстеньках и хитрыми лисьими глазами. Изумрудный фрак, модная щетина, искристый острый дым от ультратонкой розовой сигаретки. Сопровождаемый мрачными троллями в черных плащах, он сел в сизый лимузин. Эдуард изображал жертву. К этому времени от его человечности осталось разве что внешнее напыление – тончайший слой. Внутри – студень из уравнений и кодов. Иногда я почти уверен в том, что если бы Творец в момент вдохновения располагал такими технологическими мощностями, он создал бы совершенно гениальный мир. Эдуард стал неземным созданием – прекрасный, притягательный, вычищенный от эмоций, его кости – мрамор, его кровь – красная вода. Сукин сын тянул к себе любого точно магнит. Пиров ощутил это на собственной холеной шкуре. Он выскочил из лимузина и подбежал к растянувшемуся на асфальте малышу. Короткий разговор и Пиров помогает ему подняться и усаживает в лимузин. Его спина затянута в дорогую парчу, но вот он поворачивается, и я понимаю, что на его лице тоже парча – великолепная выкройка мимолетной улыбки.

- Уничтожь гадину, детка, и не забудь прихватить с собой впередиидущих, - прошептала Лолита.

Лимузин вскоре растворился в тумане. Пиров еще не знал, что собственноручно подписал себе приговор, что доживал последние часы своей жизни. Какими они будут? О, а они будут сладкими, нет, даже слаще.

- Да, все верно, уничтожь гнилые элементы общества, - сказал я, туман играл с моим зрением, делая все серебряным, сказочным. – На хрен.

 

Это был комплекс заброшенных заводов. Под ногами хрустел гравий и осколки от выбитых окон. Застывшее во времени ископаемое. Граффити и светодиоды заляпали все свободные поверхности: «УТРАТЬ СВОЮ АБСОЛЮТНОСТЬ СО СПЕЦИАЛЬНОЙ ТЕОРИЕЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ», «ИСТРЕБИМ РОД НЕЛЕТАЮЩИХ ПТИЦ» или «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА НЕБЕСА». Я шел, как мне казалось, по единственной верной дороге, рядом со мной бежала маленькая Лолита, и несла в руке далеко не маленькую сумку. Девка сказала так: «Мне некуда податься, жизнь везде – копирующее само себя дерьмо. Я пойду с тобой или будь все проклято». Я сказал ей: «Хорошо». Комплекс загаженных заводов на окраине Черных ферм, опасная территория для цивилов, тогда как для преступников – райские угодья со стеклянными виноградниками. Вэлком, блудные дети, вэлком хоум, возьмите сигару, закурите, это – высокая поэзия.

Было тихо, неправильно тихо, лишь где-то высоко, в затянутом мясистым туманом небе рычал мотор. Нет, моторы. Я бывал здесь однажды, еще во времена моего нелегального промысла. Ничто не изменилось с тех пор. Место упадка и полной разрухи, как и сотни других, таких же убогих мест. Шприцы – неразумная привычка – под ногами, пористая серость над головой, револьвер в кобуре. И мир казался мультипликационным фильмом.

Я толкнул тяжелую створку, и она с душераздирающим скрипом отъехала в сторону. Револьвер уже был в моих руках, а ружье – в руках Лолиты. Мы являлись посланниками высшего фатума. Плотная тень сомкнулась вокруг нас. Воздух был гладок точно сливки, и я не чувствовал опасности. Понимаете? Я абсолютно не чувствовал опасности, только эту шелковистую гладкость в воздухе, дарящую милосердие. Я постоял так некоторое время, дыша полной грудью, вдыхая это шелковое блаженство, привыкая к полутьме, затем шагнул вперед, на сырой бетон пола. Мы попали на бетонные Небеса, воняющие завядшими хризантемами и импортной туалетной водой.

И вот что открылось моему взору: пустота в пустоте. Пространство было подавляюще огромным и подавляюще пустым. Тень спала здесь годами, единственным источником света было окно. Да, в потолке было огромное круглое окно, осколки – стеклянные зубья, тусклый дневной свет казалась в полутьме ярким нимбом. В центре круга стоял стул, а на нем сидела моя Агния. Вокруг нее валялись трупы. Ангелы заметали пол, словно лепестки черной розы – иссушенные, потускневшие. И только один сидел перед ней, сложив голову ей на колени. Этот был тот самый суровый брат в модных очках. Я вскинул револьвер, но тут Агния подняла голову и посмотрела на меня. Яркий взгляд, по ядовитому дротику в каждый мой зрачок. О, черт! Подо мной будто прогнулась земля! Я почти не поверил в то, что видел, хотя и осознавал неразумность этих мыслей.

Агния полностью и необратимо изменилась, ее тело стало сплошной программой, нано-огонь плясал в ее венах, на ее коже и тонкими дымными струйками поднимался в воздух. Ее волосы горели, пропитанные вирусом. Горели так же, как перламутровые соцветия в теплице моего соседа!

Моя Агния была восхитительна в своей фатальности.

- Они обрели своего бога, - глухо шепнул я, револьвер выскользнул из моих рук и с гулким звуком упал на пол. Просто силы покинули меня, я был преисполнен нежности и страха. Клея любви. – Искусственного бога.

- Огненноволосая, - сказала за моей спиной Лолита. Этот звук. Что с ней, что с деткой? Сумка выпала из ее рук, и нимфетка стала оседать на пол, точно цветок с подрезанным стеблем. Волосы стремительно тускнели, глаза превращались в серое стекло. Технология покидала ее тело. Я смотрел, как она шевелит губами: - Это будет эпидемия, сокрушительный мор. Технология пройдется по телам, коллекционируя их. Она заберет то, что принадлежит ей… Убей, убей ее… пока не…

- Поздно, - улыбнулся я и невольно прикоснулся к запястью.

Я понял слишком много, но – расслабься, ничего не изменить, потому что чертовски поздно. Да и разве мог я так поступить с Агнией?

Мои шаги хищными птицами взлетали под потолок. Я оттолкнул бездыханное тело ангела, наклонился и поцеловал Агнию. Ее губы горели, ее кожа двигалась, ее волосы жгли.

- Моя любовь, - низким голосом сказала она и собственнически обняла меня. Я принадлежал ей, и она знала это.

Я поднял ее на руки и понес прочь из-под темных сводов склада. Лолита задыхалась, выворачивала шею, открывала и закрывала рот, бормоча:

- Пристрели, пристрели суку… убей ее…

- Сделай это сама, детка, - сказал я ей.

Мы вышли в пластичную серость, и рокот моторов в небе показался оглушающим. Резкий порыв ветра. Рев. Сквозь тучи, на миг выскользнув из тумана, блеснул стальной корпус дракона военного флота – беспощадной машины убийств. Взблескивали и вновь гасли в густом тумане стальные корпуса, крылья, хвосты машин. Эскадрилья, которой, казалось, не будет конца и края, держала курс на Центр.

- Что происходит? – спросил я, хотя уже знал ответ – я слышал его сегодня по настигающим меня протуберанцам барахлящей радиоточки. Мои мысли были печальны: Лев, ты совершил невозможное – ты стал новым святым и, черт тебя возьми, сделал, сделал это, чувак… да, черт тебя возьми в лучшие места, в идеальный мир, где нет места мне.

Потому что, приятель, брат, мое место здесь, среди неба, отражающегося в миллионах осколках под ногами.

Агния притянула меня к себе и поцеловала, ее слюна была чистым огнем, кислотой. Я держал в руках обтекаемую татуировку с огнем вместо волос, чья оболочка ползла. И у нас скоро будет ребенок – посев «перламутра» внутри меня, получившая особый уход наркота. Папу и маму.

- Война, - ответила она, нежно улыбаясь. Ее глаза были блестящей сеткой из пикселей.

Щелчок за спиной. Характерный звук. Знаю, мне не стоило оставлять оружие, но это уже было не суть важно. Просто не имело значения, вот и все.

Я крепче прижал к себе Агнию и закрыл глаза. Я хотел забрать ее на мост через Канал Грешников, туда, где мы впервые встретились взглядами.