Неглубокий ручей

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3318
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Константин Зельман (const).
— Борман, ты скоро! — Кричал молодой парень лет двадцати.
Его серые глаза, прикрытые ладонью наподобие козырька, смотрели на залитую солнцем площадь Ленина. Когда-то самое красивое место города, теперь же - грязная слизкая помойка и эпицентр изменённой территории. На спине у него весели лёгкие мешки. Возле левой ноги парня сидел молодой пес почему-то с седыми волосами в шерсти на спине и на подбородке. В углу площади, как и полагается площади имени Ленина, стоял памятник Ленину. Пятиметровое изваяние под воздействием заразы наклонилось набок. Прежде устремлённая вперёд фигура Ленина теперь напоминала пьяного согнутого водкой и опирающегося о невидимую стену.
— Чего орёшь, дебил! — отозвался Борман,— отлить спокойно не даёшь.
            Из-за развалин вышел мужичок лет сорока, седоватый, высокий, сутулый и худой, как засохшая липа. Он быстро подошёл к парню и вмазал тому смачную затрещину.
            Парень, вздрогнув от удара,  заверещал, оправдываясь:
— Ты же сам сказал, что сюда ничего живое не заходит.
— Ну и что. Всё равно орать не надо, — грозно сказал Борман,— ещё раз глотку раззявишь, брошу тебя здесь на съеденье собакам.
Парень, опустив глаза, стыдливо сказал:
— Ну, извини что ли.
— Ладно, прощаю, — смягчился Борман, — первый косяк на счастье. Впредь в зоне больше не ори,  даже когда  всё спокойно шёпотом разговаривай, а то мало ли.      
            Парень слушал, не поднимая глаз, и одобрительно кивал. Парень был новичок. Новичков, сталкеры, за неопытность и по молодости глупость, называют «мясом», потому что в зоне, таких как он, за последние лет пять слегло около тысячи, если не больше. Они как мясо, которым подкармливают зону, они идут туда и умирают там, выживают только сильнейшие, которых и называют «сталкерами».
Этому парню повезло. В питейном заведении, именующем себя «Бар Синяя птица», его заметил старый Борман, который в желании найти вьючную силу взял себе в помощники  этого парня. Теперь его сталкеры будут называть «осликом».
Помощники, или же «ослики», по рангу ниже чем «мясо», но зато у них и срок жизни, и заработок побольше. Конечно «ослику», как верному оруженосцу, приходиться тягать все пожитки за учителем, но зато через год или два он, обученный, сможет уже спокойно ходить в зону сам…
Борман, вытянув длинную руку, ткнул пальцем в направление центра площади:
— Там поляна с дурой, мы сейчас пойдём туда, ты будешь идти сзади след  в след за мной. Понял?
— Да, — сказал парень.
— На лицо наденешь намордник и ни в коем случае не снимай его. Собаку привяжи, где-нибудь.
— Ладно, — ответил парень. Подойдя к дереву, он подозвал к себе пса. Тот послушно, виляя хвостом, подбежал к хозяину и уселся у самых ног. Парень, достав из рюкзака кусок веревки, привязал один конец к дереву, второй привязал к ошейнику собаки.
— Крепче вяжи! — крикнул Борман, обращаясь к парню.
После того, как к ошейнику было привязано  пару узлов, парень сел на корточки и, взяв в руки голову пса, пристально посмотрел тому в глаза. Пес, испуганно скуля, лизал лицо своему хозяину. Ему было страшно, в его собачьем разуме уже прояснилось, что сейчас хозяин его бросит.
Парень заговорил ласково, заговорил так, как говорит мать с ребёнком:
— Я сейчас уйду ненадолго, тебе со мной нельзя, потому что там отрава, она убивает всех, кто без марлевой повязки, а для собак нет марлевых повязок. Так что сиди тихо и не лай…
—Эй, сладкая парочка, скоро вы там попрощаетесь? — насмешливо затрещал Борман, — поцелуйтесь на прощание.
Парень, не обращая внимания на подколы Бормана, напоследок  погладив пса, встал и надел марлевую повязку. Пес зашёлся в жалобном скулении, он рвался с верёвки, натирая себе шею, но не лаял. Неизвестно какой силой, парню удалось убедить пса.
— Пошли Ромео, — не унимался Борман, продолжая по-детски хихикать, — за мной.
Поляна начиналась внезапно, без переходов, она начиналась ровно там, где начиналась площадь, будто булыжники, которыми вымощена площадь, были лучше самого плодовитого чернозёма. Грибы здесь росли, плотно залезая друг на друга. Поганки, только большие, чем обыкновенные, на изогнутой ножке тянулись вверх, шляпками к солнцу, лисички, бледно-жёлтые также большие, чем обычные,  нитевидной паутиной стелились по земле, раскинув в стороны нервоподобные корни. Грибы, чем-то похожие на опята, надутые, словно шарики, росли везде, где могли протиснуться. Они были слабее, чем лисички или же поганки и от того довольствовались всеми возможными щелями и просветами. Поляна напоминала автобус в час пик, заполненный людьми в разных одеждах.
Борман, подойдя к краю поляны, глубоко вдохнул запахи грибов, и широко улыбнувшись под марлевой повязкой, смело пошел, не разбирая дороги, к центру площади. Парень пошёл след в след за Борманом, часто поправляя шлейки мешков, натирающих ему плечи.
— Пока можешь идти не след в след, грибы здесь невредные, — сказал Борман, не поворачиваясь.
Парень, вздохнув спокойно и, с удовольствием подбивая грибы, зашагал не так широко, как высокий Борман.
Так  они шли недолго, каких-то пару минут. Парень шел сзади, стараясь не отрываться от Бормана, а Борман спешил, потому что оставалось всё меньше и меньше времени, он боялся, что до ночи они не успеют собрать урожай. Чем ближе они продвигались к центру, тем меньше становилось грибов, и тем медленнее шёл Борман. Пока вдруг он совсем не остановился и не скомандовал парню: «Стой!».
Перед ними начиналась поляна из вредных грибов. По всему было видно, что эти грибы вредные. Они, будто ощетинившиеся пеньки, торчали в беспорядке.     
Бесформенные, напоминавшие скорее опухоль, чёрные грибы росли, перемежаясь с грибами-погремушками, чем-то похожими на куст, в центре которого торчала круглое нечто, наподобие ягоды. Блестящая и красная, как кровь, «ягода» размерами с человеческую голову была вся усеяна глубокими порами, толщиной со спичку. Мох, мелкий и шершавый, как старая мочалка, закрывал своим жалким тельцем все возможные куски незанятой земли между грибами. Казалось, что вся озлобленность и раздражённость земли на человека за то, что он с ней сделал, вышли из недр, пробив корку асфальта, и породили это зловещее место. И как бы пафосно это не звучало, но именно слово «зловеще» приходило парню на ум.
Самыми большими здесь были те грибы, из-за которых Борман сюда и пришёл — грибы галлюциногены. В диаметре они примерно метра полтора, конусовидные, розовые, как куриное мясо. Над ними кружились тучи насекомых, которые своим жужжанием напоминали вертолётный гул. Эти грибы вырабатывают мутноватую слизь, запахом которой привлекают кучи насекомых. Насекомые садятся на эту слизь и, завязнув в ней, стекают в центр воронки, где и благополучно перевариваются. Случалось, что в центре воронки находили кости птиц. Эту слизь и называют дурой. Дура — это сырьё к самому сильному наркотику на данный момент в мире. На этой поляне таких грибов семь.
Борман, не отрывая высоко ногу от земли, сделал первый шаг, ступив между грибом, напоминающим опухоль, и грибом, похожим на куст. Ягода погремушки, отреагировала незамедлительно, загремев, как гремучая змея и вжавшись в свой куст.
Борман, будто спиной почувствовал, как у парня, что за ним, глаза от удивления увеличиваются и лезут на лоб.
— А, это погремушка, её не бойся, — сказал Борман, как бы невзначай, махнув в сторону кустоподобного гриба, — если его не трогать, то и он тебя не тронет.
Борман сделал второй шаг, за ним третий, также ступая в промежутки между грибами и также вызывая возмущение со стороны погремушки. Сделав третий шаг, он повернулся к парню, который мялся, переступая с ноги на ногу, в нерешительности.
— Ну, давай, чего ты, — сказал Борман. В голосе его звучало удивление, будто они вышли на прогулку, а не на поляну со смертоносными убийцами-грибами.
Парень, сглотнув от ужаса, ступил в то же самое место, где секунду назад была нога Бормана. Погремушка, немного успокоившаяся, загремела ещё сильнее. Парню показалось, что его сердце, хлюпнув, упало в холодный желудок, он, побелев, застыл на месте, задрав в воздухе вторую ногу.
— Да давай быстрее, — раздраженно сказал Борман, — не съест он тебя.
— Ага, не съест, — возразил парень, — шипит как живая змея.
— Ко мне! — вскрикнул Борман.
Парень сделал второй шаг. Его нога, поскользнувшись на мокрых камнях площади, проехала вперёд, и он, немного пошатнувшись, чуть не упал.
— Вот так. — Одобрительно проговорил Борман, — теперь ещё раз. — Сказал Борман  и сделал ещё один шаг вперёд. Парень, уже смелее ступил за ним. Борман опять сказал: «Вот так», а потом ещё добавив: «всему вас учить надо, сопляки», пошел, широко ступая и теперь не оглядываясь, вперёд. Так они, ступая след в след, прошли шагов пять, к грибу № 1. Его розовая шляпка размерами с ванную напоминала широко раззявленный рот в небо, в который сыпались жуки, мухи, стрекозы и другие насекомые. Стоять вблизи него было невозможно, и не потому что  запах слизи одурманивал, а потому что насекомые лезли в глаза, заползали под одежду.
Борман, достав из кобуры нож, крикнул парню: «Дай коробку!». Тот достал из мешка пластмассовую бутербродницу и протянул её Борману.
— Смотри, — перекрикивал Борман жужжание насекомых, — берёшь нож! — Он поднял над головой нож, чтобы его видел парень, — и аккуратно соскребаешь, — Борман, проведя лезвием ножа по слизкой поверхности гриба, соскрёб двухсантиметровый слой дуры вперемешку с полуживыми насекомыми и сказал, — и в баночку, — собранную слизь он вытер о край бутербродницы. Потом повернулся к парню и спросил: «Понял?». Парень утвердительно покивал головой.
— Ну, так давай, — громко сказал Борман, — только аккуратно, не порань кожу гриба, а то рубцы будут.
Парень, опустив аккуратно на землю мешки в широкий просвет между грибами, достал из одного коробку и, стараясь не зацепить ни одной погремушки, подошёл к грибу, став напротив Бормана. Возле самого гриба количество насекомых увеличивалось, они с двойным натиском начали атаковать парня, залезая ему под одежду, в рукава, под марлевую повязку, щекоча, кусая, щипая, тем самым, вызывая адское омерзение.
Превозмогая себя, парень начал жадно и быстро соскребать слизь с поверхности гриба. Про себя повторяя слова сказанные Борманом, он лихо махал ножом, заполняя баночку дурманящей слизью. Ему хотелось побыстрее закончить дело и, вырвавшись отсюда, стряхнуть с себя всех мелких гадов, которые залезли ему под одежду. Борман, глядя на парня, улыбался и думал: «Какой старательный парень мне попался!». Закончив с первым грибом, они продвинулись ко второму, потом к третьему. Когда с третьим было покончено, начинался вечер, и парню показалось, что насекомые перестали его уже так доставать.
Четвёртый гриб был самый старый, его розовая кожа отдавала серым оттенком, форма неровная, угловатая, практически квадратная. По краям шляпки кожа ссохлась и скукожилась, а от центра к краю шёл большой рубец. Этот гриб парню почему-то напоминал незасыпанную могилу, по его спине пробежала дрожь, но он встрепенулся и, отбросив от себя все страшные мысли, прокрался к грибу. Теперь уже он шёл впереди, подгоняя своим темпом измученного Бормана, который, еле поспевая за молодым парнем, перепрыгивал через небольшие чёрные грибы.
Собирая дуру, парень вошел в такой азарт, что даже начал получать удовольствие от этого дела. Он соскребал слизь и в уме считал, сколько заработал за сегодня денег: он уже видел ту машину, на которую ему не хватало, он видел, как он едет на ней по родному городу… Его мысли прервал наглый жук, залезший ему в ухо. Парень дернул головой, пытаясь вытряхнуть его и потеряв на секунду равновесие, сделал маленький шажок назад. Спина его вмиг покрылась потом, ногой он почувствовал что-то упругое и гладкое, он услышал звук погремушки и успел только открыть рот как…Погремушка, вначале вжавшаяся в себя, вдруг вытянулась, её ягода затряслась и, испустив из пор отравленные дротики, опять вжалась в кустовидное тельце.
Парень успел только выкрикнуть: «Мама!» В ушах его, поглощая все остальные шумы, рос шум погремушки. Мир в глазах, будто флюгер, подхваченный ветром, повернулся и замер, расплываясь в красках, как акварель. Парень не упал, он просто присел и повалился набок. Сознание он не терял:  видел, как его подхватывает Борман, видел, как исказилось его лицо в ужасе, видел, как открывается рот Бормана, изрыгая самые грязные ругательства.  Всё это видел, но не слышал, потому что у него в голове шипела погремушка, словно капля воды на раскалённой сковородке. Парень отчетливо понимал, что именно с ним происходит, вот только ни пошевелиться, ни сказать ничего не мог.
Потом парень стал проваливаться. Хлопок - и он видит сон. Видит, как его хоронят в том самом грибу, который показался ему могилой. Мать стоит у кромки и рыдает у отца на плече. Отец, в миг  поседевший, отрывает от себя мать и вместе с Борманом начинает закапывать могилу, вот только с лопат слетает в могилу не земля, а слизь, противная, скользкая, вперемешку с букашками и насекомыми…
 Хлопок — и парень проснулся в жарком бреду. Его промокшая одежда прилипала к телу. На лице у него играли зайчики от костра. Рядом сидел отвязанный пёс и истерически махал хвостом. Парень лежал на боку, ни боли, ни зуда, ни какого другого постороннего чувства он не испытывал, только плечо и рука, на которых он лежал, затекли. Парень, повернувшись на спину и потерев занемевшее плечо,  понял, что под спиной у него какой-то рюкзак или подушка, которая, подпирая спину, уж очень сильно мешает. Неожиданно до него дошло, что это не подушка и не рюкзак — это его спина, она раздулась, как тесто на дрожжах. Парня вмиг прошибло дрожью, и он, что есть мочи, заорал. Борман, лежавший рядом, проснулся от крика и, силой заткнув парню рот, зашептал тому в ухо: «Тихо, не кричи».
— Я не хочу умирать, — захлёбываясь шептал парень, — у меня мама и папа, как они без меня…
К нему подполз пес и, жалобно скуля, будто чувствуя то же самое, начал лизать парню руку.
— Да не умрёшь ты, — ласково зашептал в ответ Борман, — ты молодой, у тебя тело здоровое, да и от погремушек никто не умирает. На моей памяти сколько раз кололись люди, никто и не умер, так только в жаре денёк валялись, а потом отходили, даже ещё сильнее становились…
— Неправда, я знаю, я знаю, что никто не выжил, я знаю, что все умерли, если умирали не сейчас, так потом в сильных мучениях, об этом все знают, это все говорят, — кричал парень, всхлипывая и дрожа, как ребёнок. Да и в глазах Бормана он был ребёнком, молодым взрослым ребёнком восемнадцати лет.
Парень, чувствуя неудобство в спине, тяжело и медленно приподнялся на локтях, а потом сел. Он, поджав к себе колени, обхватил их руками и, зарыдав еще сильнее, спрятал лицо, прижавшись им к коленям.
Он рыдал так, как, наверное, рыдает человек, ведомый на казнь, вот только слёзы парня были горче, потому что он не знал, когда именно смерть заберёт его. Это сводило его с ума, ведь ожидание смерти, страшнее, чем сама смерть. Он знал, что погремушка, как петля у повешенного на шее, пока повешенный стоит на табурете, петля не чувствуется, но когда табурет падает, верёвка врезается в горло и убивает. Вот только когда табурет упадет, может сейчас, а может и в следующем году.
Борман, приподнявшись, сел рядом и обнял парня за плечи. Ему хотелось что-то сказать, вот только слов он не нашёл, да и нельзя найти слова к таким ситуациям. Конечно, можно было бы отделаться дежурными фразами, типа: «Крепись, я с тобой, всё будет хорошо», вот только от дежурных фраз ещё тяжелее и ещё жарче.
Борман по-отцовски поцеловал парня в макушку и сильно зажмурил глаза, подавляя слёзы и сглатывая подкативший комок к горлу. Их молчание нарушало потрескивание костра, скуление пса и шум ветра.  
Парень, немного успокоившись, перестал рыдать и теперь только хлюпал помокревшим носом. Борман подавил в себе слабость, а пес прекратил скулить.
— Меня вообще- то Слава зовут, — сказал Борман, глубоко вздохнув.
— А меня Максим, — сказал парень, не поднимая головы.
Максим сразу же, как только познакомился с Борманом, представился ему. А Борман по ходу дела забыл его имя и постоянно называл Максима то «малой», то «проныра», то ещё каким-нибудь обходным словечком.   
Напряжение медленно ушло и внезапно вернулось острой болью в спине Макса. Шип погремушки ещё глубже вошёл в тело, и Максим опять стал «проваливаться». Он вмиг обмяк и завалился на бок, прямо на Славу. Борман подхватил ослабшее тело и в ужасе и непонимании спросил:
— Опять?
— Всё, — невнятно пробормотал Максим и, закрыв глаза, сдался, упав в кому. В чёрном тумане, даже где-то за ним, Борман звал Максима. Вот только до умирающего он не мог докричаться. Максим уходил далеко….
 
• • •
Вой, истошный вой собаки, жалобный и отчаянный, разнёсся по зоне. Он будто звал мёртвого из могилы, он будто просил, умолял: «Встань и иди…». Максим открыл глаза и увидел перед собой черноту, за которой был свет, за которой было тепло. В первую секунду он не понял, что с ним, но потом до него дошло…        
— Это ткань, меня накрыли чем-то, меня Борман накрыл брезентом от дождя. — подумал Максим — мои руки, они шевелятся? — сам себя спросил он. Макс боялся пошевелиться, он боялся, что его парализовало. Максим осторожно сжал руки в кулаки, потом пошевелил ногами.
— Я двигаюсь, — сказал Максим и попытался сдвинуть чёрный брезент. Брезент не поддавался. За брезентом радостно залаял пёс, он заливался звонким лаем и скулением, будто говоря: «Мои молитвы были услышаны!». Максим, приложив ещё больше усилий, попробовал сдвинуть с себя брезент, у него получилось только приподнять его, не больше.
— Седой помоги! — В ужасе закричал Максим. Он начал извиваться под брезентом, как уж, стараясь теперь уже выползти из-под него. За брезентом послышались глухие удары, ритмичные и быстрые: бум, бум, бум, и быстрое дыхание собаки. Потом задвигался брезент. Потом когти пса начали скрестись об него. Максим обеими руками со всей своей оставшейся силы толкнул брезент,  и он поддался: сначала руки продавили его вверх, а потом приподняли и опрокинули. На Максима посыпалась земля и сухие листья. Отплевываясь, он приподнялся, и в зажмуренные глаза ударил свет, настолько сильный и резкий, что казалось, свет выедает глаза. Пёс бросился на Максима, ликующе лобызая ему лицо. Максим вначале старался уворачиваться, а патом, засмеявшись, обнял пса и закричал:
— Я жив!
Когда глаза Максима попривыкли к свету, он увидел, что находится в каком-то овраге под слоем земли и сухих листьев. Максим понял — Слава Борман принял его за мертвого и похоронил здесь. Он понял, что надо быстро выбираться отсюда и бежать к поляне, потому что без Бормана ему из зоны не выбраться. Максим живо вскочил на ноги и, пошатнувшись, пополз вверх из оврага. Овраг был неглубокий, где-то метра два-два с половиной. Сил у Макса не было, изморенный болезнью он ослаб настолько, что самостоятельно выбраться из оврага не мог.  Максим скользил по мокрой земле и постоянно съезжал вниз. В отчаянье Макс завыл и заметался в истерике. «Макс, успокойся» - сам себе говорил он, и сам же себя не слушал. Максим смотрел на край оврага, как на вершину Эвереста.
К кромке оврага подошёл Седой и, жалобно посмотрев на хозяина, загавкал. Дыхание Максима перехватило, он, не веря свом глазам, спросил:
— Как, как ты вылез? — Потом сам же поняв, что ответа не дождётся, зазывающее заговорил. — Седой, Седой, ко мне дружок, давай иди. — Пес, замахав хвостом, решал для себя — спрыгнуть в овраг, или же обежать. Сделав для себя выбор, Седой метнулся в сторону и быстро побежал по краю оврага. Максим побежал по дну оврага за ним, не успевая за псом. Он тяжело дышал и постоянно спотыкался о коряги и сучья. Когда пес исчез из виду, Максим остановился и присел, переводя дыхание. Через секунду вдалеке показался Седой - он нёсся по дну оврага на встречу своему хозяину со всей своей собачей прыти. Максим, привстав, встретил пса, Седой подбежал быстро и, практически не останавливаясь, врезался в Максима. Теперь уже Максим обнимал и целовал пса, он гладил Седого и пришёптывал:
— Дружочек мой дорогой, спасибо, спасибо, что не бросил своего больного хозяина, спасибо.
Когда ласки закончились, Максим встал и, взявшись за веревку, привязанную к ошейнику наподобие поводка, сказал:
— Выводи меня отсюда, — пес, будто поняв, чего от него хочет хозяин, рвался с поводка, ведя того по дну оврага. Овраг постепенно сужался, края его становились всё ниже и ниже, когда они стали Максу по пояс, он, взяв пса на руки и поставив того на край, вылез из оврага. Потрепав у Седого за ухом, Максим огляделся.
Овраг шёл прямо по центру широкой дороги. Асфальта практически не было,  лишь кое-где торчали его куски, темнея на общем фоне рыжего ковыля и мелких одиноких деревьев. По обе стороны дороги стояли дома, полуразвалившиеся, как после бомбёжки. Их чёрные окна напоминали пустые глазницы серых исполинских черепов. Дорожные знаки, заржавевшие до неузнаваемости, как тонкие обелиски, возвышались над сухой травой. На дворе был где-то полдень, на небе, грозно проплывая, скалились рваные тучи. 
Максим узнал это место, именно этим путём, только с другой стороны дороги, они с Борманом ещё вчера шли на площадь. Максим встал, отряхнувшись, пошёл вдоль оврага, переступая через большие кочки. Когда дорога вывела его из улицы, перед ним открылась та же картина, которую он видел вчера. Максим без труда нашёл остатки костра, он сбегал к поляне, высматривая среди грибов чёрную куртку Бормана. Максим до последнего надеялся увидеть Славу, он верил, что тот не ушел, а когда убедился в обратном, помрачнел и, сдавшись, сел на небольшой насыпи.
Плакать и волноваться у Макса сил не было. Он был, как выдавленный тюбик зубной пасты. Наступила апатия. Окончательной точкой в его беде стал сильный ливень, который, будто наказание, хлынул с неба. Максим спрятался под деревом. Прижимаясь к псу, он сидел и ждал чего-то, возможно кого-то. Он хотел, чтоб за ним пришли, прилетели на вертолете. Конечно, Макс понимал, что это не реально, но всё же такой идеи он не скидывал со счетов.
Дождь через полчаса утих, а ещё через десять минут перестал, оставив после себя лужи и запах сырой земли. Делать было нечего — нужно было идти. Максим встал и двинулся обратно к оврагу, по той самой дороге, по которой ещё вчера пришёл сюда с Борманом, только в обратном направлении. Рыжий ковыль от дождя стал темнее, стены развалин домов посерели, а по дну оврага бежал грязный ручеёк. Максим отошёл от края оврага в страхе, что размокшая земля обвалится. Он шагал вдалеке, впереди него бежал верный пёс.
Пока на земле была рыжая трава, и пока стены домов напоминали развалины, идти можно было спокойно, не опасаясь за свою жизнь, потому что в эпицентре заражённой территории кроме птиц и мышей никто не водился. Ну а когда рыжая трава стала сменяться салатовой, Макс уже не шёл, он перебегал от дерева к дереву, от стены к стене, опасаясь за свою жизнь, потому что именно здесь начинались звериные угодья, именно здесь больше всего умирало людей в зубах изменённых тварей или в зубах сбившихся в стаю ошалевших от голода бездомных собак. Максим был испуган до такой степени что, прислушиваясь к каждому шороху и услышав какой-нибудь странный скрип или чавканье, он сразу же падал на землю, замерев и прижав к себе Седого. Максим, взявшись за веревку, привязанную к ошейнику Седого, каждый раз сдерживал пса и тихо, в полголоса, говорил: «…тихо, тихо, не гавкай…». Пёс послушно выполнял просьбы хозяина, лишь иногда недовольно рыча. Так они шли долго, то приседая, то перебегая, пока не вышли на перекрёсток.
Перекрёсток представлял собой остатки дороги в виде бордюров и дома, довольно цельные на первый взгляд, только очень трухлявые и заросшие травой, мхом и лишайником. Покосившийся светофор с выбитыми стеклами напоминал странное дерево без листьев, а гладкая опушка в центре перекрёстка, заросшая лишайником походила на хоккейную коробку.
Пригнувшись и озираясь, он решил быстро перебежать этот перекрёсток, не привлекая к себе внимание. Максим побежал по возможному кротчайшему пути. Неожиданно пёс остановился, будто ударившись в невидимую стену, прямо возле опушки. Седой зарычал и, пригнув голову к земле пару раз гавкнув.
— Тихо. — Зашипел на пса Максим. Дёрнув пару раз за поводок: «Пошли».
Седой, упершись, как осёл, попятился назад, тяня за собой Максима.
— Чего ты? — Спросил Максим и, посмотрев на опушку, подумал:
— Чего-то как-то странно она выглядит. Какая-то не настоящая, как будто ловушка.
— Ладно, — почесав в затылке сказал Максим и, обойдя опушку, побежал дальше, пёс теперь не упирался, он только, радостно помахивая хвостом, глубоко дышал, высунув наружу язык.
 Максим, абсолютно заблудившись, не знал, куда дальше идти, он надеялся на то, что дорога рано или поздно выведёт его к лесополосе и к концу этой проклятой зоны. Когда он увидел красное кирпичное здание, радости его не было конца, потому что вчера с Борманом он проходил мимо этого здания. Максим ликующе запрыгал, не думая, что кто-то  или что-то его может заметить. У него появилась надежда на спасение.
Сейчас Максима не заботило, что он остался без денег, что в его спине торчат отравленные шипы, которые в старости убьют его склерозом или артритом. Он сейчас был горд собой, потому что он сам практически вышел из зоны.
— Пошли, — сказал Максим псу, и они побежали к зданию. Максим вспомнил, что за этим зданием они с Борманом вчера повернули налево. Теперь значит, ему нужно повернуть направо. В голове Максима по цепочке выстроился примерный путь, и он уже ощущал вольный ветер родного города. Перебегая от укрытия к укрытию, Максим повернул за зданием и в ужасе и отвращении развернулся обратно.
На боку, возле красной кирпичной стены, лежал Борман, или то, что от него осталось. Кровавое растерзанное месиво в чёрной куртке.  Загнутая голова в неестественной позе, разодранная шея до переломанных позвонков, тёмно-чёрная земля под телом, впитавшая в себя кровь. Руки, ноги, изломанные, выгнутые в обратные стороны. На спине у Бормана висели два мешка с собранным вчера урожаем. Двустволка, сжатая в бледной руке.
Какая-то тварь, сытая и неголодная, просто ради своего удовольствия, убила подвернувшуюся ей жертву. Просто так, играючи. Этому свидетельствовало то, что тело Славы было нетронуто и необглодано.
Максима вырвало, он наклонился, держась за стену, и изрыгнул из себя желудочный сок и маленькие остатки еды. Когда Максима перестало рвать он, стараясь не смотреть, забрал у мёртвого ружье, стянул с него рюкзаки. Снял с себя свою куртку и накрыл ею Бормана. Куртка легла прямо на разорванные раны. Максим аккуратно подсел к голове Бормана, поправил на ней седеющие всклокоченные волосы, опустил веки на омертвевших глазах.
— Жалко, как же жалко, — сказал Максим и, надвинув на мёртвую голову куртку, встал, протирая прослезившиеся глаза и, закинув себе на спину мешки.
— Однако, чёрный юмор у судьбы, ещё утром я лежал мёртвый под брезентом, теперь лежит Борман, — подумал Максим. В его голове скользнула жалкая мысль: «Хорошо, что я с ним не был», но она из-за своей подлой основы сразу же была забыта. Потом Максим подумал: «Надо бы похоронить его», но его мысль прервал шум за спиной. Максима передёрнуло. Седой, спокойно лежавший возле него, вскочил на ноги. Сзади приближались собаки, их пока не было видно, но было отчётливо слышно, они перелаивались и рычали.
— Падальщики, — подумал Максим, — они услышали запах крови.
Максим, схватив за поводок пса, побежал что есть мочи. Сзади послышался топот, часть стаи обступила Бормана, а часть бросилась в погоню. В голове Максима, рикошетом мелькали разные мысли. Он себя проклинал за глупость, сам себе говорил, что не надо было бежать, надо было спрятаться в  красном кирпичном доме. Но сейчас было поздно.
На бегу Максим взвёл оба курка двустволки и, развернувшись, нажал вначале на один. Боек, щелкнув, застыл. Потом нажал на второй курок — второй боек, также опустившись, щелкнул и замолк.
— Твою мать! — вслух выругался Максим. Его обдало жаром. Он сразу же понял, что Борман скорее всего отстреливался от своего убийцы и что в стволе пустые гильзы.
Вдалеке уже отчётливо просматривались черные фигурки собак. Скинув тяжелые мешки, Максим бросился бежать что есть мочи. Не разбирая дороги, он несся, как ветер. Забыв обо всех своих ориентирах, Максим заблудился. Опережая его, впереди бежал Седой. Как назло ни одного мало-мальски нормального дерева, ни развалин, на которые можно было бы забраться, на пути не попадалось, только кусты да молодые деревца. Максим каждый раз оглядывался назад и каждый раз псы сзади были всё ближе и ближе. В надежде сбить преследователей Максим начал вилять, постоянно меняя маршрут, он подзывал к себе Седого. Тот послушно исполнял все приказы Максима, бежал рядом. Повернув, Максим прыгнул в кусты и, вжавшись в землю, застыл. Седой, будто понимая своего хозяина, так же прыгнув в кусты, прижался к земле. От бега Макс шумно дышал, жадно вдыхая холодный воздух, который, обжигая легкие, отзывался острой колющей болью в груди. Через секунду показалось семь чёрных собак.
Свалявшаяся шерсть острыми клочьями торчала в разные стороны, облезлые хвосты истерически махались, выдавая нетерпение, и в тоже время голод собак. Сухие ребристые бока вздымались, глубоко дыша. Псы обозлено оглядывались, прислушивались, принюхивались. Максим замер и, задыхаясь, начал дышать медленно и тихо. Седой, готовый броситься на защиту своего хозяина, поигрывал вздувшимися мышцами, на вытянутом в боевой позе теле. Вся свора, как один, приложившись носами к земле, искали след. Максим испуганно задрожал. Он знал, что выбраться не получится, пульс бешено застучал в висках.  Максим  сдавленным голосом сказал:
— Фас, — сердце Максима сжалось до размеров горошины.
Седой, будто выпущенная пуля из ствола, понёсся навстречу своре голодных собак — один на семерых. Макс увидел только, как Седой, словно танк, врезался в одного из стаи. Больше Макс ничего не видел, потому что бросился бежать. Он бежал, измождённый, часто спотыкаясь, но не падая, глаза его заливал пот вперемешку со слезами. Сзади он слышал звуки грызни, лай собак и предсмертный вой Седого.
За последние пять минут то, что он считал недопустимым, исполнилось, а то, что называлось честью, упало под ноги сковывающему, мерзкому чувству самосохранения.
Максим, пробежав пару километров, ботинком зацепившись за камень, упал, обессиленный, в неглубокий ручей. Он, слабый и дрожащий, встал на колени и посмотрел в своё отражение. Перед собой он видел не себя, а то, чем он стал. Максим перебирал возможные «правильные» поступки, типа броситься на псов вместе с Седым и, размахивая ружьём, как дубиной, отбиваться от собак или не прятаться в кустах, а продолжить бежать до первого появившегося высокого дерева, на котором, спрятавшись вместе с Седым, переждать погоню. Когда же мысли жужжащие как пчелиный рой замолчали, и когда он осознал всю подлость собственного выбора, тогда он зажмурил глаза и, подведя черту, заговорил сам с собой: «Я сам себя спрашиваю, предал ли я друга, и сам себе отвечаю: «Да!». Две буквы: «Д» и «А», одна за одной, а за ними пустота, которая рвётся и заполняется гневом, стыдом, болью и слезами. Я не буду прятаться за стереотипами, что собака не человек. Я бросил не просто пса — я бросил друга. Я предал Седого, да так позорно, что повеситься хочется. Теперь я понимаю, почему офицеры, опозоренные разжалованием, стреляются. Теперь я понял, что такое честь и как горько её потерять. Я ненавижу себя за свой страх, я проклинаю себя за свой страх, я клянусь, что никогда и никого больше не предам…»        
Максим, собрав во рту побольше слюны, плюнул в собственное отражение. Ручей быстро смыл мутное пятно слюны по течению. Это взбесило его, и Максим, озверевший, начал бить кулаками в собственное отражение. Он бил до тех пор, пока кулаки, пораненные о дно, не стали кровоточить, и пока вода в ручье не окрасилась розовой кровью. Только тогда он встал и побрёл вверх по течению.
Максим видел раньше этот ручей, он вытекает из ключа, бьющего в лесополосе, там они с Борманом набирали воду в фляжки. Теперь Максим был уверен, что выйдет из зоны. Вот только этот факт совсем его не радовал.
 
 
 
Автор: Константин Зельман (const).