Напиши мой портрет

Пятница, 11 ноября 2011 г.
Просмотров: 3901
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Лариса Иллюк/Макс Пшебыльский.

[pright]Не надо стараться прямо так уж

все понять. Многое из того, что тут

встречается, вообще не годится как

объект понимания.

Евгений Клюев.[/pright]

— Напиши мой портрет.

Художник обернулся. Вокруг сновала праздно одетая пестрая публика, рассматривая картины, нахваливая их. Некоторые с искренним непониманием смотрели на полотна. Если быть честным, то из всех присутствующих на выставке, в живописи разбирались лишь несколько человек. Остальные же, отдавая дань моде, с заинтересованным видом чинно расхаживали среди непонятных им полотен. Многим было чуждо виденье мастера. Иногда он и сам недоумевал, почему они здесь. Ищут новую тему для светских разговоров за чашкой кофею? Или формулируют донельзя твердолобые суждения о качестве такого искусства, но, впрочем, старательно пряча их за маской многозначительного «да…»?

Он просто кожей чувствовал эти полные растерянного удивления мысли. Порой, это порядком раздражало. Иногда было забавно наблюдать такого человека, ведущего беседу с другим, более сведущим в вопросах новых выразительных средств. Но предложение написать портрет звучало достаточно… хмм… своеобразно… Интересно, от кого же могло исходить такое желание? Усатый господин, молодившийся перед своей юной спутницей, позволив себе излишне эмоционально жестикулировать… Дама под густой вуалью, очевидно, не желающая, чтоб ей мешали, узнавая — поэтому и без спутника, одна… да, в ней чувствовалась натура артистическая, хотя здесь, скорее, желание понимать, быть в курсе, на волне… «Вон те парни и девушки, эдакий творческий beau-monde, пожалуй, понимали толк в живописи», — отметил художник группу, активно что-то обсуждающую. Может, кто-то из них? Подойдя ближе, прислушался.

— Вы посмотрите, какая динамика, какая игра света и тени!

— И не говорите, а форма-то, форма какова!

— Право-право, глубоко, харАктерно. И динамика, да... напряжение… Только поглядите, как ей тяжело. Как эта бедная крестьянка согнулась под тяжестью. Очень выразительно.

— А я вот не совсем уверена в форме. Некоторые элементы мне кажутся излишне простыми, даже примитивистскими…

Художник двинулся дальше. Он приветливо кивал и улыбался гостям, отвечал на рукопожатия, сдержанно принимал поздравления и выслушивал всяческие лестные высказывания. Он прекрасно понимал цену похвал полных профанов, как и то, что от этих самых профанов, а вернее, от их денег, в мире нашем зависело очень и очень многое. Поэтому приходилось постоянно удерживать на лице глупую маску дружелюбия.

— Напиши мой портрет, — вновь прозвучало из-за спины.

Художник резко обернулся, напугав встрепенувшуюся юную особу. Окинул ее оценивающим взглядом. Девушка была красивой, хоть и излишне худой, какой-то вытянутой, — работать с такой моделью одно удовольствие.

— Ваш портрет?

Девушка недоуменно взглянула на него.

— Какой портрет? Вы о чем? И почему вы так смотрите? — в голосе прорезались нервические нотки. — Я сейчас позову охрану.

— Не стоит, право, это лишнее. Простите, — ошарашенный художник поспешил ретироваться подальше от экспрессивной особы. Задумчиво почесал затылок. Отметил про себя полную отдаленность от искусства этой природной ingenue. «Кукла. Игрушка богатого дядьки», — брезгливо поморщился он. И лишь потом до него дошло, что разговаривала особа по-немецки, а просьба написать портрет прозвучала на русском. Да, голос был, вроде бы, женским, потому он и подумал, что просила эта девчонка. Но если не она, то кто? Рядом ведь никого не было.

— Напиши мой портрет.

— Какой портрет?! — не выдержал художник.

Проходящая мимо пожилая чета удивлённо покосилась на него, женщина даже перестала помахивать веером. «А, собственно, почему бы и не смотреть с подозрением на человека, разговаривающего с самим собой?» — подумал. Это начинало походить на какую-то паранойю. Раньше он за собой такого не наблюдал. Снова голос попросил написать портрет. И всё так же никого не было рядом. Он зашагал по галерее, пристально рассматривая людей. Двое франтоватых молодчика живо обсуждали картину.

— Алла прима. Точно.

— А мне кажется, нет.

— Уверяю тебя, друг мой. Можешь мне поверить, я изучал такой приём.

«Не они», — решил про себя художник, шагая дальше. Мимо порхнула стайка гимназистов. «Ну, этим уж точно не до портретов», — улыбнулся мастер.

На выходе из зала он наткнулся на сударыню почтенного возраста, с лицом, сморщенным словно сухой инжир. Окинул профессиональным взглядом. «А что, портрет мог бы выйти весьма недурён».

— Добрый день, фрау.

— Daß?

— Добрый день, фрау, — повторил художник. — Не вы ли просили написать портрет?

— Ich kann sie nicht verstehen.

— Nichts. Entschuldigen sie. Alles gute.

Он побрел дальше, дошел до уборных. В помещении было пусто. Он плеснул в лицо полную горсть воды, смочил шею. Придирчиво оглядел себя в зеркало. «Да нет же, обычный человек, вроде и взгляд нормальный, на умалишенного не похож. Тогда откуда этот голос?» И тут же прозвучало:

— Напиши мой портрет.

— Профиль, анфас? Акварель, масло, может, и вовсе гризайль? — криво ухмыльнулся художник.

— На твоё усмотрение.

— Да кто ты, черт возьми?!

— Гелла.

— Кто-кто? — художник удивлённо смотрел в зеркало, но стеклянная гладь не отображала никого вокруг него.

— Гелла, — повторил голос.

— Где ты? Почему я тебя не вижу?

— Рядом. Ваше зрение не приспособлено фиксировать изображение в ультрафиолетовом диапазоне.

— Гелла… хм… Это имя?

— Нет. Это раса.

— Никогда о такой не слышал. Где вы живете?

— Далеко. В скоплении Плеяд.

— Что?! — глаза художника предприняли отчаянную попытку вылезти из орбит. Он заморгал часто-часто. — Чушь. Хочешь сказать, ты — со звёзд? С другой планеты?

— Именно. А что такое «чушь»? — в голосе угадывалась заинтересованность.

— Ну, как бы… — он даже не нашёлся так сразу, что ответить, — мелочь, не стоит внимания. Ладно. Как же твое имя?

— Ваше построение речи будет неспособно его передать. Но если тебе так нужно имя, называй меня Гелла. Я все равно единственный представитель своего племени на вашей планете.

— И много таких вот инопланетян бродит по нашей земле? — усмехнулся художник.

— Зря иронизируешь. С Геллара — только я, но насколько могу судить, из других миров у вас много… наблюдателей. На выставке, к примеру, было двое или трое с Каифы.

— А это где? — с его уст не слетала усмешка, он отказывался поверить в свой диалог с пришельцем, списывал все на напряженность жизни и усталость. Для себя он решил: непременно надо отдохнуть месяц–другой.

— Каифа — это система Поллукса, если по-вашему.

— Ты что, серьезно?

— Вполне.

— Так… я понял… Я болен. Я устал. Скорее бы закончилась выставка. И домой. А завтра — показаться врачу. Завтра же, да. Хотя нет, не стоит. Все равно никто не поверит. Упекут в лечебницу, и дело в шляпе. Значит — просто отдохнуть. Выпить шнапсу под звуки «Ach, du lieber…», расслабиться, в конце концов…

— Успокойся. В это тяжело поверить, но это правда. Действительно.

— Нет, нет, я ничего не слышу. Это лишь галлюцинация.

— Землянин, что мне сделать, чтобы ты поверил?

— Как же я устал, — пробормотал художник, направляясь к выходу.

Тугим кулаком ветер ударил в лицо, едва он потянул ручку.

…Город, давно забытый город из детства, шумел где-то за спиной монотонным унылым гулом, разбавленным одинокими раскатами грома, но как-то нереально, прерывисто, словно в сознании размечали пунктир. Он стоял перед витриной, но был настолько поглощён созерцанием картины, что уже переставал воспринимать окружающее. Незамысловатый сюжет, простота изображения никоим образом не интересовали его — да и он был крайне далёк от этого. Он проваливался в картину — и картина оживала. ПахнУло степным зноем, душным паром августовского полдня, когда земля кажется свежеиспечённой душистой паляницей, только что вынутой из печи. За селом слышались тоскливые девичьи напевы — должно быть, работали в поле. Над головой, словно оловянные колокольца, позззззвякивали шмели и пчёлы, пытаясь найти в саду хоть что-то ещё цветущее. Женщина, на которую он смотрел, оторвалась от своего занятия и устало отёрла лоб… Город за спиной, со своим ярмарочным настроением и осенней капризной погодой, исчезал без остатка… Отец дёрнул его за руку:

— Где ты пропал, я тебя везде ищу! Пойдём, пора собираться. Дело к дождю, надо бы успеть на постоялый двор.

Мальчик молча подчинился, боясь поднять взгляд на отца, на картину за стеклом. Ему казалось, что только что он пережил чудо. Он пытался запечатлеть в себе это новое невероятное ощущение.

…Город, раскинувшийся далеко внизу, был хорошо знаком. Отсюда, с высоты двух сотен метров, отлично видна Триумфальная арка, да и вся площадь Шарля де Голля. Вдалеке серебристой лентой змеилась Сена, грациозно ныряя под Альму; устремили взоры в седую даль извечные стражи моста.

Далеко вспыхнули первые молнии, прекрасные в своей ярости. Сквозь редкие рваные прорехи туч изредка проглядывали звезды, бросая печальные взгляды на землю. Грянул гром. Его раскатистый бас ясно давал понять, что сегодня стихия будет править бал.

Художник чувствовал взгляд, дыхание, тонкий аромат её духов. Как много хотелось сказать, но слова комками застревали в горле. Обернуться, обнять? Но ведь это ничего не изменит, абсолютно ничего. Он спохватился и тряхнул головой. Наваждение не пропадало. Ущипнул себя, но и это не помогло. Париж не исчезал.

Унылый вой ветра становился громче, но даже ему было не под силу сломать печать молчания, возникшую между мужчиной и женщиной. Хлестал дождь. Наконец, она решилась:

— L’amour est une sottise faite à deux… Adieu.

Едва слышный шепот отозвался в сердце набатом. Рука непроизвольно дернулась, потянулась к ней, но усилием воли художник сдержался. Он точно знал — никогда не стоит класть ладонь на портик зажженного моста, никогда не стоит ловить призраки прошлого. Что же, аdvienne que pourra.

— Adieu…

И все так же хлестали косые бездушные плети дождя...

— Ну что, теперь ты мне веришь?

— Пожалуй, — прошептал художник, запирая дверь. — Что это было?

— Так, пустяки, — голос Геллы наполнили менторские нотки, — объемные мемослепки.

— Чего?

— Моделирование картин из обрывков воспоминаний.

— А-а-а, ясно, — пробормотал художник, вновь касаясь пальцами холодного металла. За дверью тянулся до боли знакомый, невзрачный коридор галереи.

— Пожалуй, верю... Но зачем тебе портрет?

— Геллы очень почитают искусство. И коллекционируют творения лучших разумов галактики. Ваша планета очень богата талантливыми людьми. Ты будешь удивлен, но у нас много скульптур Микеланджело, картин Моне и Ван Гога, шедевры Да Винчи, сонаты Моцарта и Баха, хокку Басе, рубаи Омара Хайяма и многое–многое другое. Конечно, копии — оригиналы мы всегда оставляем той культуре, которая их создала. А ты — один из самых талантливых земных художников своей эпохи.

— Интересно. И как, по-твоему, я смогу написать портрет, если я ничего не вижу?

— Не думаю, что для тебя это весомая причина отказаться, — произнесла Гелла с едва заметной иронией в голосе. — У человека вообще очень богатая фантазия, которая компенсирует узость его восприятия. Я знаю, ты сможешь.

— Занятно. Что же, попробуем.

Он почувствовал, что Гелла вполне удовлетворена его решением.

Взяться за работу было не так уж и просто. Возникало слишком много вопросов. Как же писать портрет — бесплотного, чуждого, кого-то такого, для кого нет на земле определений? И даже точку отсчёта для него невозможно выбрать… У художника не было устойчивой почвы, за которую можно зацепиться хотя бы вначале. Фантазия? Интуиция? Как же двигаться в пустоте, выйдя из ничего? Долгие бессонные ночи сменяли одна другую. И во время выставки, и потом он постоянно задавал себе всё те же вопросы и не находил ответов. Дорога домой прошла под аккомпанемент тревожных мыслей. Художник знал, что безвыходных ситуаций не бывает, как и то, что выход он найдет. Гелла была рядом, но больше они не разговаривали. И лишь вернувшись в мастерскую, он наконец-то придумал.

— Гелла, — позвал художник.

— Да? — тут же откликнулся голос.

— Ты где?

— У тебя за спиной.

— Стань, пожалуйста, перед холстом: не хочу, что бы ты видела незаконченную работу.

— Уже тут.

— Расскажи мне немного о Гелларе.

— Ну, не знаю… Геллар — большая планета, крупнее Земли в три–четыре раза.

Мастер взял кисть, провел по холсту. На полотне появились контуры тела, приземистого и худого. Можно сказать, хрупкого.

— Гелла, ты женщина?

— Мы бесполы, если ты об этом.

— Гермафродиты? — на всякий случай уточнил художник.

Воцарилась пауза.

— Скорее да, чем нет.

У фигуры на холсте появились контуры груди. Подумав, он очертил плечи немного шире, а бедра — сузил. Легкое движение руки — и у фигуры появился небольшой, но явно выраженный кадык.

— Ты говорила, — художник продолжал считать пришельца женщиной, — наше зрение не приспособлено фиксировать изображение в ультрафиолете. А как же ваше?

— О, наш диапазон гораздо шире: от микроволнового до рентгеновского и гамма-излучений. Так что мы и друг друга, и много чего интересного видим, чего вам, к сожалению, не дано.

Кисть вновь вспорхнула над холстом. У фигуры появились большие, в пол-лица, фасеточные глаза.

— На скольких конечностях вы передвигаетесь?

— У нас они отсутствуют. Мы можем передвигаться как по земле, так и в воздухе.

— Интересно, — художник хмыкнул. Фигура на полотне вновь изменилась. Теперь она напоминала перевернутую трапецию. Подумав, он добавил кожистые перепонки за спиной.

— А чем вы питаетесь?

— Наш организм устроен таким образом, что мы не нуждаемся в пище как таковой. Мы потребляем энергию в чистом виде.

— Солнечную?

— Не совсем. Геллар покрыт толстым облачным покровом, поэтому излучение звезды мы поглощать не можем.

— Получается, климат планеты холодный?

— Если проводить ассоциацию с земным, то у нас — ледниковый период.

— И все же, за счет чего вы получаете энергию?

— Наша планета богата карбоном. При его окислении выделяется тепло, что само по себе — энергия.

— Понятно.

Фигура покрылась толстым шерстяным покровом, по бокам вспухли два утолщения, служащие, по представлению мастера, кислородными мешками. На лице, чуть пониже глаз, он изобразил широкий раструб.

Художник долго придирчиво глядел на полотно, и, оставшись довольным, пригласил Геллу.

— Что это?

— Твой портрет.

— Хмм… Знаешь, ваша логика — не лучший способ понять то, что недоступно вам в принципе, с точки зрения физиологии. Зачем тебе опираться на то, что изначально ограничено? Ты обманываешь, прежде всего, себя, пытаясь зацепиться за какие-то тебе знакомые вещи. Почему? Ты боишься?

Художник в смятении слушал и лихорадочно пытался осознать. В голове дробью стучала лишь одна мысль: «Не то, не то, это опять не то… Надо отрешиться от того, что уже было. Грунта здесь нет и быть не может. Я всё так же в самом начале». А Гелла продолжала:

— Мы совсем другие. Ты знаешь, скольких великих художников мы просили написать портрет гелла? И все они, так или иначе, пытались пользоваться вашей системой определения, задавали подобные вопросы, рисовали те же детали. Как же вы умудряетесь быть такими талантливыми, будучи такими ограниченными? Всё, выходящее за рамки вашего понимания, вы пытаетесь загнать назад, в те самые рамки. И когда оно туда никак не вмещается — урезаете, обобщаете, и, в итоге, все равно втискиваете. И пишете. Очень часто пишете чушь.

Уязвленный, художник решительно подошел к холсту. И тут он понял. Беспредметное нельзя передать через форму. Тот, кто поймал дух, даже тень духа — осознанно, бессознательно ли, — и пытается отождествить его только лишь с определённой игрой формы, цвета, тени, сюжета, он изначально обречён на провал. Помимо всех этих средств должно быть что-то ещё. Но далеко не каждому дано уловить и воплотить это. Наверное, именно поэтому знаменитых произведений искусства, уничтоженных своими творцами, никак не меньше тех, которые восхищают своей тайной и глубиной. Он взял кисть, и, немного подумав, обмакнул ее в черную краску. Мазки ложились ровно, точно, объёмно. Один, другой, третий, — будто четко отрегулированный механизм, рука оставляла штрихи. Он не останавливался до тех пор, пока весь холст не превратился в аспидно-черный квадрат.

— Вот! — воскликнула Гелла. — Вот оно!

— Что оно?

— Это… я… Великолепно… прекрасно… немыслимо! Мы знали… Я ни минуты не сомневалась, что ты справишься.

— Но это же…

— Именно, Казимир, именно. Если бы вы могли нас видеть, как раз такими бы и предстали геллы перед человеком. Спасибо. Ты — действительно великий художник…

Автор: Лариса Иллюк/Макс Пшебыльский.