Монополия на боль

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3132
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Непознанное, и даже признанное непознаваемым, требует столь же уважительного отношения. Это он понял давно.

Вселенная – сложная структура, гораздо многогранней, чем кажется многим: кроме видимого мира, существует невидимый, который в не меньшей степени влияет на происходящее вокруг. Он верил в другую реальность, стремился к ее тайнам.

Подготовка длилась почти год. Крупицы информации, почерпнутые из пожелтевших страниц фолиантов и ртов безумцев. Всё, что приближало к пониманию (возможности осуществления) ритуала Марии Вукинец, описанного на  черных от крови и грязи листах. А каких денег и связей потребовала покупка «Бдения», работы самого Ипполито Марсили!

В данный момент Нико разглядывал именно это средневековое орудие пыток, рожденное воображением болонского криминалиста. Марсили изучил опыт инквизиции, накопленный в застенках пыточных подвалов, опыт крови и боли, рваных ран, раздробленных позвонков, прижженной плоти, и плодом этих исследований стало изобретение «Бдения» или «Охраны колыбели» - нового инструмента дознания. Нервы истязаемого, вот жертва этого орудия.

Нико поднял глаза на женщину. В металлической конструкции из планок и цепей, обнаженная, неподвижная, она казалось белой мышью, которой скоба мышеловки перебила позвоночник. Если бы не глаза… распахнутые, наполненные туманом страха и подступающего безумия. Она в который раз сделала попытку пошевелиться, но лишь расшатала висящую под потолком конструкцию, в которой была намертво зафиксирована, скована, с заломленными за спину руками, разведенными циркулем ногами.

-   У тебя серые глаза, - сказал Нико, улыбнулся. – Но сейчас они отливают зеленым.

Если бы пленница и хотела ответить, она не могла – кляп из грязной тряпки и два мотка скотча.

-   Ты знаешь, что находиться под тобой? Нет? Ах да, не можешь посмотреть вниз. Я опишу. Там деревянное устройство: на треноге установлена пирамида. Идея пытки состоит в том, чтобы держать жертву в бодрствующем состоянии так долго, как только возможно. Жертву постепенно опускают на пирамиду. Постепенно… люблю магию этого слова. Верхушка проникает в область ануса, вагины или копчика. Боль при этом бывает настолько сильной, что зачастую приводит к потере сознания, именно поэтому, в Германии «пытку бдением» называли «охрана колыбели». Кончено, Влад Тепец, он же граф Дракула, не пришел бы в восторг от такой вариации сажания на кол, но меня не интересует варварская казнь, нужны муки, долгие муки… так что, пожалуйста, попытайся не прятаться в обмороке хотя бы несколько часов.

Он смотрел, как снова напряглись ее мышцы, затрепетали веки, пытаясь взбить в пену текущие слезы. Улыбнулся, безразлично – нет, скорей, с оттенком саднящего наслаждения - созерцая. Она всего лишь инструмент, ключ. И разве можно испытывать жалость к ключу, способному открыть дверь к могуществу, новым возможностям, неизведанному. Пусть и один единственный раз - что с того? – главное войти. Увидеть. Постигнуть. Взять.

Что? Он не знал. И это неведение пугало и будоражило одновременно, как бесформенность времени.

 -   Пора.

Рука надавила на рычаг, цепь с лязгом заскользила по блоку, «клетка» с девушкой подалась вниз; там их ожидало «Бдение», стрелой возвышаясь из центра сложного узора: выложенные пеплом пересекающиеся спирали и многоугольники.

Заколоченные кусками фанеры окна слепо следили за начавшимся ритуалом.

 

-   Забавный способ, - сказал кто-то из тумана.

-   Его использовала Мария Вукинец, - сообщил в пелену Нико.

-   Нас не интересуют имена, - был ответ. – Впрочем, ей он не удался, мы бы запомнили. Тебе повезло больше… если ты оценишь это везение.

-   Кто вы?

-   Иерофанты этой ступени.

-   Ступени чего?

-   Всего.

Невозможно понять, отвечают разные голоса или один: шелест слов.

-   Что ты ожидал увидеть?

Нико не знал, во всяком случае, не кисель тумана, рождающий голоса. Слишком примитивно. Если бы в стене его комнаты огненным контуром очертились границы прохода, во чрево которого бежали каменные ступени – одна из генерируемых мозгом картинок –  другое дело. Или теряющие материальность предметы, тающие в новой реальности, проступающей, обретающей власть.

Но нет.

Было агонизирующее на пирамиде тело, мерцающий орнамент из пепла, и в какой-то момент – приступом настигшая его судорога усталости, паралич беспамятства.

-   Ты слышал вопрос? – поинтересовался сухой, как октябрьские листья, голос. На этот раз откуда-то сзади.

-   Нет. Не это, - ответил он, пытаясь разобрать хоть что-то: движение, абрис, блик света. Ничего: сероватые клубы.

-   Тогда что?

-   Не знаю. Какая разница?

-   Туман скоро уйдет, - был ответ. – Так что?

Голос (голоса?) пугал, своей бесцветностью, монотонностью, тягучим безразличием – он проникал в кишки и копошился там. Кого скрывает туман? Где он? Может…

Ты здесь не для сомнений и страха, одернул себя Нико. Повторил заклинанием: «большинство из тех, кто стремится открыть врата внутреннего мира, не в состоянии сопротивляться ему, подчинить своему желанию; ибо властвовать над невидимыми силами может только тот, кто уже установил контроль над этими силами внутри самого себя».

-   Всё! – крикнул он. – Хочу видеть всё!

-   Ты идиот? – поинтересовались слева. – Ничего не придумал кроме этого местоимения?

Туман немного расступился, и он увидел худое существо с брюхом пиявки и угловатым черепом, который обтягивала тонкая серая кожа, похожая на грязную простыню. Оно выглядело очень голодным.

-   Хочешь увидеть, как мой желудок переваривает твои уши?

Тварь сделала шаг, склонила голову набок.

-   Нет, - вытолкал из горла Нико.

-   Как? Ты ведь желал всё без остатка?

-   Я не так…

-   Аппетитные ушки, - причмокнула тварь.

-   Хватит, – отступающая водяная пыль родила новую фигуру.

Облик второго иерофанта имел человеческие черты, но это еще сильнее отталкивало. Нико сглотнул, при виде отвратительных перекроек кожи существа. Рваный треугольник щеки, черными нитками грубо пришит к брови, скрывая глаз, шея – обнаженное мясо и мышцы, а кожа, когда-то их прикрывавшая, похоже, пошла на украшение плеч. Тело – заплаты, бахрома из плоти, переплетающиеся лоскуты, скрепленные черными стяжками. Вместо половых органов – перекрестия шрамов.

Он не мог отвести взгляд, рассматривал изувеченную плоть, смутно понимая, что кроме отвращения испытывает возбуждение от мысленной реконструкции действий, способных привести к подобному: кто архитектор этого тела? какой силы боль испытал бы человек?

Кто владеет болью других – владеет многим, если не всем. Страдания, настоящие всепоглощающие мучения открывают двери (о, да!), дают власть, обесценивают все остальное… могущество, богатство, любовь, дружбу… нити нервных окончаний, которые управляют куклами из мяса, стремлений, лимфы и крови… и он хотел держать пучок этих нитей, хотел владеть болью мирка людей…

Когда он понял это – все стало проще. Кусочки сложились в картину, хаотичные стремления обрели форму. Он шагнул за порог реальности именно за этим.

За чужой болью.

-   Я – Дпарт, - представился иерофант.

-   Нико.

-   Не вынуждай меня повторяться: имена нас не интересуют. Ваши имена, - круговое движение рукой – и дымка истаяла.

В ней скрывалось третье существо. Аспидно-серое, обрюзгшее и полусонное. Огромный рот что-то беззвучно жевал, на мясистых губах блестели рубиновые капли.

Нико оказался в центре треугольника: близость жутких тел давила, мяла. Внутренний взор нарисовал картинку: они приближаются с распростертыми руками, заключают его в объятия, и он тает, съеживается, исчезает…

Воняло плотью, тронутой разложением.

-   Ну же, - сказал назвавшийся Дпартом. -  Ты хотел осмотреться. Валяй.

Теперь помех взору не было – туман полностью исчез – но Нико был так поглощен встретившей его троицей, что совсем забыл о своем желании. Он завертел головой, словно действительно хотел впитать, увидеть «всё». Но смотреть было не на что. Почти.

Они стояли посреди равнины из черной стекловидной массы, настолько гладкой и ровной, что это не могло быть проделкой природы. Впрочем, существовало ли здесь такое понятие? Небо напоминало матерчатый подвесной потолок со скрытыми тканью светильниками, которые пульсировали оранжевыми огнями. Очень далеко – размытые очертания исполинских колон, и движение… гигантские птицы или что-то похожее, и… черви, других отождествлений мозг не нашел, исполинские кольчатые черви, чьи тела медленно двигались вдоль линии горизонта, то сокращаясь, то удлиняясь.

У него закружилась голова. Это ошибка. Что он мог взять в этом мертвом мире? Где лабиринты улиц, убранство залов, сексуальность шлюх, жестокость и сила (или магия, да, магия) повелителей? Адские костры или райские сады… Он предпочел бы скорей первое, все что угодно, способное дать знание, могущество, оружие. Где пыточные камеры, стулья оснащенные шипами, с наручниками, блоками для фиксации жертвы, с железными сидениями, которые в случае необходимости можно было раскалить? Зажимы, которые крошат зубы, ломают челюсти? Он хотел видеть казни, чувствовать чужую кровь на руках, созерцать страдания…

Дпарт засмеялся, закинув голову. Он читает мысли? Существо сотрясалось от беззвучного смеха, от чего некоторые раны и швы начали кровоточить.

-   Следующая остановка – тронный зал, - сказал иерофант, резко прервав потеху. – Слаат!

Обращение направлялось жирной твари. Услышав свое имя, она распахнула глаза и… лопнула. Миллионы мошек вырвались из разлетевшегося на куски тела и кулаком устремились на человека.

Нико инстинктивно прикрыл лицо, зажмурившись. Ничего не произошло – ни уколов крохотных тел, ни жужжания насекомых. Раз, два, три, принялся считать он, а неизвестность вне пределов его тела безмолвствовала. Ни звука, ни прикосновения. Ничего.

 

Когда он поднял веки, стеклянной пустыни больше не существовало. Он и Дпарт стояли под сводами мрачного зала, в углах которого копошилась тьма.

-   Тут нравится больше?

Нико не ответил. Память подкидывала россыпь картинок из различных книг: райские кущи, дворцовые спальни, греческие боги, обнаженные и могущественные, поедающие плоть адские создания…

-   Ад и рай?

-   Что – ад и рай? – улыбнулся штопанный человек. Рваный рот обнажил белоснежные зубы, с блестящим слюной клыком. Клык, похожий на жало скорпиона, рос из нижней челюсти и изгибался к языку.

-   Если это ад, значит, есть и рай?

-   А кто назвал эту реальность адом? Не оперируй выдуманными в вашем мире понятиями. Тут нет богов, имена которых копошатся на человеческих языках; также и на других ступенях. Впрочем, назови всё это… - Дпарт обвел рукой зал, в жесте скрывались огромные просторы, решительно нескованные каменными стенами, - …одним из слов, и изнанка реальности обретет оставшееся.

-   Чужие боги, - извлек из слов иерофанта Нико. Он был растерян и озадачен: что означает эта экскурсия? Целеустремленность, ни на секунду не покидавшая его во время приготовления к потустороннему – в тусклых залах ночных библиотек, в грязных переулках в компании пропитанных алкоголем бомжей, утверждающих, что пили с самим сатаной, на телах проституток, в глазах которых он исках боль и обреченность, даже во время сна, когда миры агонии и чудес были близко как ни когда – теперь исчезла; дверь отрылась, цель достигнута, но прихожая оказалась заполнена не дарами и гостеприимными хозяевами, а завалена непонятным хламом, насыщена голосами стен.

-    Чужие для живых и непостижимые до конца для мертвых. Но вы для Них были всегда, неважно кем: игрушками, пищей, детьми, потерянными питомцами.

-   Ты… - начал Нико.

-    Нет, - бесцветно сказал Дпарт. Казалось, что он потерял интерес к объяснениям, словно преподаватель, уставший от бесконечных лекции и тупых студентов. – Я уже говорил – кто я. Но ты увидишь одного из них. Если сможешь.

-   Что это значит?

-   Глаза. Ты потерял их.

Нико поднес руку к лицу – пальцы коснулись пустых глазниц, сухих и одиноких, как необитаемые пещеры.

В тот же миг навалилась тьма.

-   Не возможно по тени воссоздать точный образ, только домыслить. Всё что ты видишь и чувствуешь – тряпье твоего воображения, намотанное на изотерический каркас форм и слов. Туман вначале перехода наиболее красноречив – ожидание «чего-то», несформированное, призрачное. Откроются ли тебе первичные сущности? Нет, это неподвластно человеческому воображению. 

-   Да я вообще ничего не вижу! – заорал человек, прижимая ладони к лицу. – У меня нет глаз!

-   Есть, - убежденно сказал штопанный. – Но ты не до конца веришь в реальность окружающего.

-   Но… - Нико неожиданно понял, что его пальцы больше не ощущают пустоту, а упираются в глазные яблоки, вдавливая их внутрь черепа. Он одернул руки, и изуродованное лицо Дпарта приобрело четкость, родившись из пятен света.

-   Как это возможно? – прошептал он. Сердце по-прежнему колотилось, протестуя против недавней слепоты.

-   Странный вопрос. Если учесть все остальное.

Иерофант развернулся, зашагал к массивной двери. Ступни, с которых была сорвана кожа, издавали при ходьбе чавкающие звуки. Лишь у двери он остановился и, не поворачиваясь, махнул рукой – за мной!

Нико не мог сдвинуться с места. Пот струился по лицу, но он не был уверен в его реальности, как и всего происходящего. Не галлюцинации ли это? Мертвый зал с колоннами, синий мрамор пола, ждущее его существо. Словно тебя выдернули из сна, и ты не можешь понять где находишься, сознание не находит привязок к окружающей обстановке.

Сумрак колон родил движение. Появилось пульсирующее брюхо, свисающее с костлявого тела. Знакомый голодный взгляд одного из иерофантов, встретившего его из тумана.

-   Тебя поторопить? – поинтересовалась тварь.

На подкашивающихся ногах Нико заспешил к двери, где Дпарт уже толкал окованные медью створки. Там их ждал свет, теплый и успокаивающий, наполненный рубиновыми мотыльками с бусинками человеческих голов. Страхи и сомнения пропали, ушли зубной болью под действием анестезии.

Нико шагнул через порог. И увидел бога. Божество, более правильное слово. Даже без объяснений существа с жалообразным клыком.

 

Он был громаден и напоминал гору гниющего мяса, облепленного личинками и жуками: копошившихся, сокращавшихся, трепещущих крыльями. Только ничего под этим движением не было – он полностью состоял из полупрозрачных мягких основ, черных панцирей и крыльев. Некое подобие головы, сформированное скоплением тутовых шелкопрядов и жуков калоедов, венчала черная корона; десятки насекомых раскачивали ее, словно волны буек.

Все, что видел Нико, и было богом. Остальное оставалось размытым ярким светом: предметы, стены, мелкие детали интерьера.

Это я вижу его таким, понял он, тряпье воображения…

-   Один из божеств сновидений, - дошел до Нико голос иерофанта, он с трудом разобрал сказанное. Словно крик для нырнувшего. - Сверхъестественная сущность, чьи действия локализуются на панораме остальных реальностей. Создатель и эгрегор.

-   А что он делает? – с благоговением спросил Нико.

-   Блюет снами.

Объяснение не показалось Нико странным, он принял его с благодарностью, как лекарство, способное снять жар лихорадки.

-   А другие боги… над чем они властны?

-  Нет богов чего-то еще – только снов; сновидения – бездонная колыбель: любви, кошмаров, стремлений, надежд, разочарования… Не стоит искать эти крупицы в разных местах.

-   Сны одних – жизнь других, - произнесли онемевшие губы Нико, в данный момент подвластные божеству, его могуществу и воле.

Из массы начала формироваться конечность, потянулась к ногам человека – кислый запах собственного пота смешался с нарастающим ароматом земли. Кишащая личинками кисть коснулась ботинка, и он провалился в калейдоскоп иллюзий.

Сначала - луг и умерщвленное огнем дерево, под которым его ласкает негритянка ослепительной красоты и сексуальности. Ее кожа лаком блестит на солнце, лоно источает соки похоти. Одной рукой она играет во впадине между его ягодицами, другой с членом. Истома разливается по телу, набухает внизу животу, чтобы взорваться, излиться, унести в новый сон.

В нем он участвует в каком-то самурайском сражении.  На нем длинное кимоно, убранное для удобства за пояс, сверху - хаори темного цвета. Белые фамильные гербы красуются на одежде. Острый как  солнечный луч меч – цуруги – беспощадно крошит противника. Он укрощает удар железной дубинки, наносит свой – сталь рассекает повязку на голове война. Они кружатся, нападая и парируя. Нико ловит ритм схватки и входит в него, разрушая ритмичность противника – внедряясь в промежутки между его действиями. Удар на удар – нельзя позволить вторичную атаку. Он расшатывает чужую сосредоточенность - позой, мечом, голосом, выискивая слабину, а когда находит – начинает заключительную комбинацию. Удары. Мягкие и жесткие, быстрые и медленные. Неспешный и в тоже время стремительный как ветер. Бой ведет не тело, а сознание. И вот – острие находит плоть, скользит по бедру противника, вскрывая артерии, кроя ткани. Первые капли крови еще не успевают впитаться в землю, а на срубленной голове уже застывает стеклянный взгляд. Нико дробит это лицо рукояткой меча, глумясь и танцуя над трупом врага… Потом что-то теплое проникает между лопаток, и он скользит по лезвию, проткнувшему спину, в  новую акварель картинок.

Почерневшее от побоев лицо, кровавые пузыри на губах. И он перед этим лицом, на руках перчатки. Он должен владеть секретом этих треснувших губ! И он узнает. Что? Неважно. Имеет значение лишь ощущение власти и упоение мучениями истязаемого. Нико бьет в лицо напротив, снова и снова, нагибается, слизывает со щеки теплую струйку. Он возбужден. Даже больше, чем на поле боя или в умелых руках негритянки. Но это только начало – ему нужны щипцы, раскаленные прутья… Он разворачивается к столу с инструментами, а мир снова рушится, скручивается в спираль.

Сны меняются один за другим, теперь практически невозможно разобрать места и лица, наслаждение сменяется берегами одиночества, жаркие кровавые схватки - не менее жаркими плотскими утехами, цветы – пеплом, кровь – вином…

Он видит хребты Шамбалы, делит трапезу с волками, танцует в компании ужасных созданий с  деревянными лицами и гниющими телами…

Эмоции переполняют его, становятся невыносимыми, все чувства обострены до предела, каждое нервное окончание, каждый рецептор пытаются поведать о новом и неизведанном, капилляры в глазах лопаются от хоровода цветов и деталей…

Убивать. Любить. Парить.

 

Пощечина вернула его в обитель бога сновидений.

Удар Дпарта разбил ему губы, бросил на пол. Сквозь пелену он видел колыхание хозяина снов. Несмотря на кровь во рту, Нико улыбался.

-   Я хочу наслаждать чужой болью.

-   Хорошо. Он согласен, - сказал иерофант с изуродованным телом, и поклонился сущности из бабочек, жуков и личинок. – Пора возвращаться. Ты готов?

Прежде чем Нико успел ответить, тварь с брюхом пиявки прыгнула и откусила ему ухо.

 

Если убогий переулок с мусорными контейнерами и тисками обшарпанных стен, где ветер гоняет обрывки газет и зловоние, можно было назвать очередным сном, то он до боли походил на город Нико. Мерзкий знакомый слайд.

Он знал это место, и ржавую дверь там, куда устремился мутный взор. Сообщение краской о часах работы, как наскальная надпись, интересная лишь исследователям древности. Непристойные фразы и картинки на стенах. Когда-то его дороги лежали через подобные улочки. Но почему здесь?

Он повернулся набок: картонные коробки с тряпьем, кучи разного хлама, возле одной из которых он лежал. В четырех метрах кто-то зашевелился.

-   С возвращением из чистилища, - сказал бомж, кутающийся в грязные одеяла.

-   Ты о чем? – Нико дернулся. Воспоминание о голодном иерофанте заставило исследовать предмет беспокойства – ухо на месте, лишь липкая струйка увлажняющая мочку и шею.

-   Ни о чем. Ты давно так лежишь. Я думал всё – с утра заберут. Обычное дело.

-   Как я сюда попал?

-   Откуда мне знать, - пробубнил бродяга и отвернулся.

Нико попытался встать, упираясь руками в холодный асфальт. Левая кисть наткнулась на холод металла. Огрызок самурайского меча, обломанный практически у рукояти. Нико не мог отвести взгляд от странной находки; в этом смрадном переулке она казалась утонченной дамой в стенах борделя. Забавное сравнение: знавал он этих дам, которые после пары рюмок линяли утонченностью, желая отдаться тебе  на лавочках парка, прожженных окурками, и их порывы и непристойный шепот затмевали самых разузданных шлюх.

Он взял сломанный меч, не спрашивая себя «зачем?»

-   Эй! – окрикнул его бездомный. – Сигаретки не будет?

-   Скури свои тряпки! – посоветовал ему Нико.

-   Я бы мог тебя обчистить, пока ты был в отключке, - Пауза. – Или убить…

Чувствуя на затылке взгляд бомжа, Нико оскалился.

-   Я должен сказать тебе спасибо?

-   Ты просто можешь дать мне закурить.

-   Резонно.

Он встал и пошел к картонному убежищу. Руки за спиной. Не зная, что сделает, просто приближался, и это неведение - предвкушение выверта собственной психики – забавляло. В кармане джинсов лежали сигареты – прямоугольник пачки мягко обозначал свое присутствие.

-   Тебя хотели обыскать, но я вступился, не дал, сказал, что ты наш, - бродяга смягчился. Врал он или нет – не имело значения.

-   Она твоя, вся, - Нико протянул пачку.

-   Есть еще благодарные люди, - бородатое лицо одобрительно кивнуло. Из складок темно-зеленого тряпья показалась рука, грязная и скрюченная.

-   Но сначала ты расскажешь…

-   Что? – насторожился бомж.

-   Ты видишь сны?

-   Нет… Почти.

-   О чем эти редкие грезы?

-   Так, - осторожный ответ. – О жизни. Прошлой жизни.

-   Веришь в бога?

Голос человека неприятно действовал на бездомного. Какой-то религиозный фанатик или сумасшедший – одно и тоже. Расхотелось даже курить, это желание уступало перед холодом вопросов. Но сумасшедший ждал ответа. Бродяга сдался:

-   Нет, не верю. Он давно умер и гниет в одной из помоек. Иначе, почему я здесь? Гниет и всё. Среди гусениц и червей.

Нико захохотал. В одном из окон слева вспыхнул свет, за тюлью обозначилась фигура. Через минуту она слилась с чернотой.

-   Черви и гусеницы, - повторил Нико. – Не далеко от истины. Ты хочешь снова видеть настоящие сны?

-   Я всего лишь хочу курить.

-   Я помогу тебе, - сказал мужчина, и в его глазах бродяга увидел то, что долго не покинет память, будет преследовать ночами.

Но в его судьбе не присутствовала еще одна ночь. Лезвие вошло в подбородок по самую рукоять, уткнулось в нёбо. Он попытался закричать, но лишь на сантиметр приоткрыл рот, обнажив гнилые зубы и обломок стали, на который, словно кусок шашлыка на шампур, был насажен язык.

-   Не благодари меня, - выдохнул в агонизирующее лицо Нико.

Он выдернул оружие и следующим ударом принес смерть – сталь перебила первый шейный позвонок, на котором сидит череп. Липкие руки он вытер об одеяло и, закурив, побрел под безразличным небом и козырьками балкончиков.

Бомж умер слишком легко и быстро, и Нико корил себя за поспешность.

 

Его путь лежал через парк. Там, под ветвями каштана на лавочке спала девушка. Совсем молоденькая, в черном вечернем платье. Ее небольшие груди вздымались в так экономной работе сердца. 

Нико тихо сел рядом. Поднес зажигалку к очередной сигарете.

Одинокий фонарь бледным пятном освещал юное личико. Молчаливая и безветренная ночь распустила волосы в ветвях деревьев.

Он курил, глядя то вглубь парка, - где во мраке прятался фонтан (он хорошо помнил, как плескался в нем, будучи маленьким) и, возможно, что-то еще, не спящее, всегда наблюдающее, ненасытный взгляд и отполированные о кости клыки,  - то на девушку. Кем бы она ни была днем, сейчас сон дарил новую личину. Красоты  молчания и умиротворенности. Без слов и движений красота идеальная, как древняя статуя богини. Мертвая красота.

Когда-то в его жизни присутствовало похожее лицо. Асексуальность – не просто секс, даже, скорей, совсем не секс, а присутствие ее рядом, то как он чувствовал себя с ней. Без притворства, терзаний перспективами близости, выбора из тысячи призрачных масок и образов, им же созданных, скопированных, поглощенных, которые, по сути, и стали им, но с ней – он был цельный, отлитый и сверкающий, с отшелушивающимися кусочками разбитой глинистой формы на теле. Наверное, так должно быть с настоящей подругой. Или с любимым человеком, которому уже нечего и незачем доказывать.

Нико достал перочинный нож, пододвинулся к спящей. Большие ресницы вздрогнули, но путы сна не отпустили гостью. Девушка плакала во сне.

Через несколько минут Нико встал и продолжил свой путь, поцеловав на прощание спящую в щеку; она пахла детским мылом. Утром, когда она проснется, возможно, увидит вырезанные на досках слова: «ни разум, ни время вообще не способны раскрыть секрет исцеления разбитых сердец». Что ей скажут эти слова? Почти ничего, как и высохшие полоски слез.

 

Под окнами квартиры, из которой он шагнул (нырнул) за порог нового мира, сине-красные блики от сирен полицейских машин бегали по десятку суетящихся людей. Две фигуры в халатах несли к фургону скорой помощи носилки, под пропитавшейся кровью простыней - изгибы тела. Ночные зеваки и соседи возбужденно переговаривались у подъезда.

Нико замер в тени деревьев, наблюдая за происходящим. Без сомнения, они ищут его: доски, закрывающие оконные проемы на втором этаже выломаны, а тучная хозяйка дома размахивает руками перед двумя копами, так что рукава цветистого халата парят воздушными змеями.

Но откуда столько крови под тканью?

Понимал, что надо уходить, пока его не заметили, но не мог сдвинуться с места. Фонари на противоположной стороне улицы то ярко вспыхивали, то тускли. Носилки опустили на землю рядом с фургоном, и один из медбратьев о чем-то беседовал с полицией.

Неожиданно человек в форме, что стоял чуть в стороне от говорящих, обернулся и посмотрел в направлении Нико. Тень фуражки и расстояние не могли скрыть нечеловеческую природу создания. Огромный звериный рот, уголки которого терялись в ушах, испещренный мелкими шевелящимися зубами. Как другие могут стоять рядом с подобным монстром? Как не видят этого?

Конечно, не видят… или не хотят. Как часто, мы зрим лишь фантомы своих желаний, как часто монстры прячутся за мягким сиянием глаз.

Зверь, одетый полицейским, подошел к носилкам и откинул простыню. Нико увидел свежеванное тело. Лицо, оставшееся нетронутым, принадлежало девушке, ключу, чьи муки на «Бдении» открыли врата.

-    Нет… - прошептал он. – Я этого не делал.

Существо вытянуло руку, кисть в перчатке указала на Нико.

-    Он! – крикнуло оно.

 

Суд стал всего лишь необходимой формальностью. В квартире нашли его отпечатки и орудие преступления, шкуросъемный разделочный нож. Больше ничего. Ни орудия пыток, ни предметов мебели. Голый пол, кровь и обезображенное женское тело.

Сначала он пытался отрицать, но заметил среди присутствующих в зале суда – Дпарта. Иерофант сидел на последнем ряду и наблюдал за ним единственным открытым глазом. Серая кофта с капюшоном скрывала кроеную плоть. Но существовал ли хранитель ступени для других?

Нико удостоился легкого кивка. Этого было достаточно, чтобы успокоиться, понять – обещание в силе. Не стоит цепляться за эту жизнь, потому что есть вещи недоступные пока ты находишься в куске плоти, рефлексов и скудных фантазий.

Он сознался во всем, даже в убийстве бродяги.

Ночью перед казнью его не били, как раньше, а просто дали выспаться. И жирные сны плели свои узоры в углах дремлющего сознания.

 

Его усадили на электрический стул, прикрепив руки к подлокотникам, сковав захватами ноги. Волосы на макушке ему побрили еще в камере, и теперь пропитанную солевым раствором губку прижал шлем. Еще несколько ремней, притиснувших тело к высокой спинке, контакты к местам крепления лодыжек и к шлему. Готово.

Когда-то в его жизни были чудеса, пусть жестокие, имя которым любовь или ее руки, но теперь впереди его ждала совсем другая магия.

Нико закрыл глаза, демонстрируя присутствующим иней легкой улыбки. Его о чем-то спрашивали – возможно, о последнем желании – он даже не приподнял веки. Прошептал:

-   Давайте, суки, не заставляйте меня ждать…

Исполнитель включил напряжение, позволяя почти трем тысячам вольт приступить к прекращению жизни. Загудел повышающий трансформатор. Через минуту – десятисекундный перерыв, и повторное включение. Нико вырвало кровью, кожа местами обуглилась; ничего из этого он не почувствовал – электричество разрушило отделы нервной системы, ответственные за ощущение и осознание боли.

Когда отключили питание, врач удостоверился в смерти осуждённого. Представление закончилось: список, начатый в 1980 году с Уильяма Кеммлера, на данную секунду закончился на Нико Дероаши.

Толчком его кинуло в пустоту, вспышка, мириады искр… он оказался в сверкающем коридоре, побрел вперед… увидел картину перед собой, когда свернул в очередной коридор. Что размазано-эротичное. Яркое и безыскусное. Она на пару секунд отпечаталась в зрачках – без стены, без струй освещения – просто вырванный красочный прямоугольник.

Дверь…

Его шатнуло вправо, с трудом устояв на ногах, уперся руками в надвинувшуюся стену. Он действительно чуть не потерял сознание? Как можно потерять сознание, когда ты мертв? Темнота перед глазами рассасывалась, пульсации в голове ослабевали. Слева была дверь, или что-то похожее – он видел ее боковым зрениям, тяжело дыша и глядя под ноги. Ужасно душно, кажется, что дышишь над кипящей в кастрюле водой. Сейчас бы на мороз – в снег, в ледяную свежесть…

Не стой!

Он шагнул вдоль стены, к двери. Силы возвращались, удушье отпускало – отметил, с удивлением и надеждой.

Толкнул дверь… И вернулся туда, где был казнен…

 

Казнь на электрическом стуле считается безболезненной (и это действительно так, во всяком случае, для Нико), но сколько боли и желчи несет в себе сама смерть! Лопающийся гнойник прошлых страхов, сомнений, крика, слез… И теперь Нико обладал этим: пока собственными эмоциями, эссенцией горя и несчастья, отфильтрованной и вместившейся в едином импульсе.

Они стащили со стула то, что было его телом, но уже не им самим. Теперь у него новая оболочка, другое пристанище, пусть и ущербное неподвижностью. Сросшиеся колени, на которые снова посадят очередного смертника, руки-подлокотники, к которым пристегнут еще теплую плоть, влажный рот-губка, который прильнет к макушке, в последнем поцелуе,  вбирая боль, пот, страх, делая их своими воспоминаниями, нутро, которое пропустит сквозь пищевод новую душу… в мир бесконечного сна. И возможно там кого-то из них встретит Дпарт, иерофант одной из ступеней. Каким его увидят казненные? В черных одеждах и белым как мел лицом? Рыбообразным монстром? Старцем? Или, как и Нико – изуродованным телом со змейками черных швов?

Что принесет им открытие чуждых былому верованию богов?

Что будут искать после смерти эти души? Чего желать?

Любви, ненависти, наслаждения, боли? Их полно и в мире живых; поверьте. С перерывами на сны…

 

Июнь 2008