Моя девочка…

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 6218
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Она была моей страстью.

Моя девочка…

Я мог смотреть на неё бесконечно, и даже когда её не было рядом, не проходило и минуты, когда я бы не помнил о ней.

Ненавижу расставаться! Даже выходя в магазин за хлебом, я корил себя за то, что пятнадцать минут, проведенные в хождении между полками – это зря потраченное время. Время, которое можно было бы провести намного лучше. Например, прикасаясь к ней… В этот момент отступают все дела суетного мира, и мы остаёмся с ней наедине. Только вдвоём. И никто более. Я часами мог лежать с ней в постели, осторожно дотрагиваясь пальчиком до её бархатистой кожи, покрытой аккуратным пушком. И тогда она становилась влажной… О, боже! Это самый божественный момент! У меня всегда перехватывает дыхание! Это самое великое блаженство!

…но обычно всё портит жена. Она, только что принимавшая душ, внезапно появляется в дверном проёме и громко кричит.

- Опять она в нашей постели! Убери её немедленно, или я за себя не ручаюсь!

Ревнует… Мне никогда не удавалось успокоить её в этот момент: на все логические доводы она  только ещё больше обижается.

- Ты меня совсем не любишь!

Да люблю я её!

- Ты опять заволок её в нашу постель!

И что в этом такого?

- Это мерзко!

Для тебя. Многие же люди находят в этом своё удовольствие.

- Да меня всю аж передёргивает, когда я вижу тебя с ней!

Я только развожу руками.

И вот тут обычно начинаются слёзы.

Она плачет горестно и беззаветно, вспоминая всё, что было в нашей общей жизни, чего не было, на чём сердце успокаивалось, и что терзает её до сих пор. Она вспоминает и маму, и сестру, и бабушку с дедушкой, лучших подруг, коллег по работе… Она горестно вздыхает по леркиной шубе и машине Петра Тимофеевича… Я пытаюсь её успокоить.

- Убеди от меня свои грязные руки!

Не такие уж и грязные.

- У тебя пальцы в её смазке!

Ну и что!?

- Убери их от меня!!!

Я иду в ванную.

- Нет! Сначала выкинь её отсюда! Ей не место в нашей постели!

Ну что не сделаешь для родного человека?..

А пока я мою руки, она успевает вытереть слёзы, успокоиться... Как будто и не было никакого скандала. Она ждёт. Она обнажена. Она улыбается. Она смотрит мне в глаза. Она проводит пальчиком по бедру… по животику… по груди… немножко кружится по ореолу соска… потом… Да что я вам рассказывать-то буду!!! Да, мы занимаемся сексом! Ну, если не нравится слово «секс», назовите это «любовью», от перемены мест, знаете… Ну и что из этого!? В конце концов, мы муж и жена!

А потом мы засыпаем, обнявшись, и всю ночь она посапывает своим маленьким носиком на моём плече.

…но каждое утро, глядя на мятые заляпанные спермой простыни, я мучаюсь одним-единственным вопросом: ЧТО ЭТО БЫЛО?

Дело в том, что я уже много лет живу один.

 

***

 

- Анна Павловна, успокойтесь. – доктор подал ей бумажную салфетку. Анна Павловна вытерла слёзы, и шумно высморкалась. – ну вот, теперь можете рассказать, что происходит…

- Я… я не знаю, - пролепетала Анна Павловна и опять шумно заревела.

Доктор на всякий случай положил на край стола ещё несколько салфеток.

- Но, если вы не знаете, может быть всё не так уж страшно?

Анна Павловна ответила ещё одним истерическим припадком.

- Нет, вы не понимаете! – наконец смогла проговорить она, - Вы ничего не понимаете! С ним что-то происходит!.. Мой сын… Семен Макарович, ведь вы его знаете с самого рождения! Он был всегда таким милым ребенком… а сейчас… сейчас!..

И она снова зарыдала.

Семен Макарович протянул ей ещё одну салфетку. За годы многие годы работы семейным врачом к женским истерикам он привык. Просто смотрел и ждал, когда пациентка выплачется и выговорится. Успокаивать её он уже и не пытался, утешать – зарёкся, а поить настойками и барбитуратами считал пустой тратой медикаментов. Из всех эмоций, пожалуй, остался только спортивный интерес – размажет тушь, или нет, и лёгкое чувство садизма по этому поводу. Однако, похоже, плакать аккуратно – это генетическое отклонение женской особи, поэтому чаще всего, смахивая мокрые носовые платки в мусорную корзину, Семен Михайлович разочарованно отмечал для себя, что это было всего лишь очередное «показательное выступление».

- Если Вы расскажете, что же всё таки случилось, может быть, я смогу Вам помочь, - наконец произнёс он дежурную фразу. Сказанная в нужный момент, она обладала противоистерическим эффектом колоссальной мощности: пациентки замолкали на несколько секунд, глотали подкативший к горлу ком отчаяния, глубоко вздыхали, и наконец-то переходили к сути дела. Анна Павловна не была исключением из правил. Она тоже всхлипнула напоследок, то ли успокаиваясь, то ли из сожаления, что поплакать больше сегодня не получится, и начала свой рассказ:

- Мой мальчик… Антон… Он стал сам не свой. Уже несколько месяцев я не могу от него ничего добиться. Он стал таким чужим… Он не хочет со мной даже поговорить! Всё время улыбается… Причём странно так улыбается. …а ведь он был таким милым домашним мальчиком!

И она снова зарыдала.

Семен Макарович терпеливо подождал, пока она успокоится.

- Но, послушайте… Антон – уже взрослый мужчина. И, насколько я знаю, он уже давно живёт своей жизнью.

- Неужели Вы думаете, что я его брошу!? – возмутилась Анна Павловна. – Неужели Вы думаете, что мне безразлична его судьба!? Ведь он – мой сын! Как мать может не заботиться о своём ребёнке!? У Вас, Семён Михайлович, нет сердца!

Она ещё много чего могла сказать, но доктор прервал её:

- Так что же всё таки с ним происходит?

- Он стал очень странный! Он не хочет со мной разговаривать! Всё время молчит! У него круги под глазами! Наверное, он почти не спит… Разве этого мало?!

- Но ведь есть же этому причина! По-че-му он так делает?

- Господи, ну откуда я знаю! – возмутилась Анна Павлова. – Он ведь со мной не разговаривает! Вы – доктор, вы должны знать!

Семен Макарович задумался. С одной стороны, некоторые женщины способны раздувать из мухи слона, особенно если это касается их детей, даже если этот «ребенок»  в свои тридцать лет давно живёт. С другой стороны, с Антоном действительно могло приключиться что-то плохое, и в таком случае помощь врача, знающего эту семью многие годы, будет очень кстати.

- А что говорит Сергей Львович?

Анна Павловна скривилась:

- Говорит, что он уже взрослый, и сам может о себе позаботиться. Мой муж не интересуется своим сыном.

- Хорошо, - наконец сказал доктор, - я поговорю с ним.

 

***

 

Один… Два… Три… Четыре…

Я считаю секунды, проведенные с ней.

Просто лежу и смотрю на секундную стрелку, гоняющуюся за временем по циферблату.

Двадцать один… Двадцать два… Двадцать три…

Она лежит рядом со мной, положив свою милую головку мне на плечо.

Бесконечное блаженство…

Сорок семь… Сорок восемь… Сорок девять…

Она смотрит на меня. Я это чувствую, но мне хочется смотреть на стрелку.

Я не смотрю на неё не потому что мне не хочется, а потому что я хочу чувствовать её телом: у неё такая приятная кожа… Если бы я был котом, я бы замурлыкал от удовольствия.

Один… Два… Три… Восемь…

Ещё одна минута, проведенная с ней.

Вечный восторг…

Кто бы мне сказал ещё полгода назад, что мне не захочется ничего другого! Всё, что меня окружало до этого: вечно гогочущие друзья, нудная работа, глупый начальник, Маринка, с которой даже в кафе не о чем поговорить…

Сорок три… Сорок четыре… Сорок семь… Сорок семь…

Неслышно в комнату вошла жена. Она скинула халатик, залезла под одеяло, прижалась ко мне и громко задышала в ухо.

-  Привет.

Привет.

Она только что из ванной, одновременно и тёплая, и прохладная. Её кожа, ещё чуть-чуть влажная после душа… приятно пахнет каким-то из двадцати трёх гелей, которыми заставлены полки над стиральной машиной.

- Что делаешь?

Смотрю на секундную стрелку.

Она застыла между девяткой и десяткой и больше не хочет двигаться дальше. Я пытаюсь сдвинуть её усилием воли, но у меня не получается.

- Шалунишка…

Она прикасается губами к моей щеке. Я целую её в ответ, провожу рукой по взлохмаченным волосам, вниз, по нежным плечам и изогнутой спине…

- Я вижу, она прописалась в нашей постели.

Я люблю вас обеих. И тебя, и её. Ты просто немного ревнуешь. Брось, пустое…

- Я… я не хочу тебя ни с кем делить…

И не надо. Зачем кого-то делить, если ты его любишь?

- Но ведь она…

Нет.

- Но ведь ты…

Да, я люблю и её тоже.

- Антон, ты грязное животное!

Я целую её снова. Она потихоньку успокаивается.

Сорок семь… Сорок семь…Сорок семь…

Я знаю, она хочет меня. Именно здесь и сейчас. Её дыхание становится глубже, чаще и горячее, а глаза закрываются. Моя рука начинает ласкать её тело, и оно отвечает...

И тогда я легонько кусаю её…

- Антон…

Слова – не к месту. Мысли – не имеют значения.

Сорок семь… Сорок семь…

Только движение.

Только её желание.

Только чувствовать.

Порывы... ярость… Какая к чёрту разница, когда к тебе прижимаются два любимых тобой существа?.. Когда тебе безразлично, кто кого больше любит, и кто отвечает большей взаимностью. Когда ревность становится пустым звуком. Когда не существует больше «здесь и сейчас», а только одно большое «везде и всегда»… И в тот самый момент, когда уже кажется, что последние секунды скрутились в кольцо и укусили сами себя за хвост, я обнимаю их обоих.

Всё…

Сорок семь… Сорок семь… Сорок восемь… Сорок девять… Пятьдесят…

 

***

 

- Здравствуйте...

- Проходи, Антон, в гостиную. – Семен Михайлович выглянул из кухни, - Подожди секунду, я только руки помою…

Квартира у доктора была просто шикарная. Когда Антон был маленький, мама приводила его сюда, и каждый раз он удивлялся разноцветным коврам на стенах, небольшой коллекции холодного оружия, оловянным солдатикам всех времен и народов, разбросанным на крышке секретера, настоящему чучелу медведя в углу… А потом его вели в соседнюю комнату, где у Семена Михайловича стояла обычная медицинская кушетка, заправленная белой простынёй, и ничем не примечательный письменный стол с видавшей виды настольной лампой.

Но туда он сегодня не пойдёт.

- Садись, Антон, - доктор подождал, пока его гость сядет на кожаный диван, а сам опустился в кресло напротив, - как у тебя дела?

- Нормально…

- Работа? Дом?

- Всё хорошо. – проговорил Антон.

- Жалоб нет?

- Нет. -  собственно, а на что ему жаловаться?

Семен Михайлович помедлил секунду, глядя, как гость рассматривает тысячу раз виденный рисунок на ковровом покрытии.

- Антон… Я разговаривал с твоей мамой… Она за тебя волнуется…

- Значит, я зря трачу на Вас моё время, - перебил его Антон.

- …она считает, что с тобой не всё в порядке…

- Это не её дело!

«А ведь не ошиблась Анечка, - подумал доктор, - с парнем действительно что-то не то. Не так ведут себя люди его круга».

Он ещё немного помолчал.

- Ты не возражаешь, если я тебя осмотрю?

- Возражаю, Семен Михайлович.

- Но ежегодное медицинское обследование…

- Обойдусь.

- Ты не волнуешься за своё здоровье?

- Это не самое главное.

- И всё же я хотел бы…

- Нет!! – закричал Антон.

Он ещё хотел что-то добавить, но внезапно остановился, покачал головой…

- Я так и знал, что это она Вас подговорила.

- Твоя мама хочет тебе только добра, - сказал доктор.

- Она постоянно чего-то хочет! Постоянно! – снова закричал Антон. – Ей постоянно от меня чего-то надо! Она постоянно возится со своими мелкими проблемами где-то рядом. Она постоянно требует к себе внимания, а я… У меня нет на неё ни времени, ни желаний. Я вырос, и у меня уже давно своя жизнь! Своя, понимаете?!

- И именно поэтому ты не хочешь, чтобы я тебя обследовал? – усмехнулся Семён Михайлович.

Антон встал, подошел к доктору вплотную и впился в него глазами.

- Оставьте… меня… в покое… - процедил он сквозь зубы.

Доктор опять усмехнулся:

- Суженные зрачки, покрасневшие глаза… синяки под глазами… раздражительность… На чём ты сидишь, Антон?

Но Антон не стал отвечать. Он зарычал и выбежал из квартиры.

 

 

***

 

Я сегодня не хочу смотреть телевизор.

У меня болит голова, и даже твои нежные касания не приносят мне облегчения.

Уже третий день я сплю только с тобой: от меня ушла жена.

Она была удивительная и одновременно очень странная женщина. Тем более странно, что я не помню ничего, что с ней связано, кроме вечеров в этой самой постели: всегда скандалы, ревность, а потом – бурный секс, какого у меня не было ни с кем до неё. Мы понимали друг друга с полуслова. Только взглянув ей в глаза, я знал, что она хочет. А ей хватало коснуться меня, чтобы догадаться, чего хочу я.

Это невозможно! Нет, и никогда больше не будет такой женщины!

И вот сейчас я мечусь по нашей огромной кровати, такой одинокий и маленький… и её нет рядом.

Только ты.

Осталась только ты…

Ты, моя нежность и радость.

Единственное понимающее меня существо.

Все остальные люди… Все остальные стали чужими: у каждого своя жизнь… Они замкнулись в мещанских ячейках общества… своих семьях… Звонишь старым друзьям – один занят, другой не может… Дети, заботы… И нет ничего, чтобы остановило этот порочный круг.

А где счастье? Любят ли они? Наслышан… наслышан… Крики, скандалы, дети плачут на полу… Тёща ругается… Свекровь козни строят… Бытовуха заедает… Оно-то конечно, никуда от этого не деться… но ведь ни для этого же живём! Какой смысл жениться, если любовь проходит?!

Всё проходит. Вот и у матери тоже… прошло… Хоть и жили они с отцом счастливо… Да вот чего-то, видно, в жизни ей не хватает, раз уж…

А ведь я был счастлив.

Был…

А теперь её нет. Незаметно пришла, и так же незаметно ушла… Вечера, полные любви…

Доктор не понял бы.

Зря мать втянула его в это дело…

А сам-то доктор любил кого-нибудь? Наверное, любил… Но у врачей же сугубо практичный взгляд на жизнь: всё у них режется скальпелем, и всё исправляется таблетками. Заболело что – лечи, сломалось – чини… Разрежем – зашьём – срастётся, а душа объясняется наличием гормонов в крови.

Жалко, что Семён Михайлович не попом работает. Может, помог бы чем…

Ведь его тоже можно понять: он – доктор, его учили так мыслить.

Только ты меня понимаешь…

Моя девочка…

Ты – моё счастье. Ты – моя семья. А жена… Какая она мне жена!! Она меня бросила!

Жаль, что ты не можешь говорить. В твоих прикосновениях всегда столько нежности… Я знаю, ты полюбила меня сразу, в тот момент, когда я забрал тебя из клетки торговца. Я это чувствовал! Я взял тебя на руки, и, знаешь…

Знаешь…

Я никого не любил уже много лет. Люди бегут куда-то… торопятся… На ходу впрыгивают в жизнь, и всё равно ничего не успевают. Мы смотрим сквозь окна монорельса на город, но не видим лиц. Серые маски заполняют вагон на станции, и молча едут до следующей остановки, прячась за конспектами, книгами, плеерами, мобильными телефонами… Специально. Чтобы за старательно созданным образом никто не разглядел их настоящих, обыкновенных, ранимых. Где-то среди этой серой массы я тоже ездил на работу: одинокий, никому не нужный человечек, современно упакованный, но несчастный в своём маленьком мире.  А потом появилась ты, и весь мир наполнился красками. Нет, серые люди с книгами всё так же ездят по городу… Только вот…

Что-то всегда неуловимо меняется, когда я прикасаюсь к тебе. Может быть, мир становится объёмней, а, может, становится легче дышать... Я не понимаю этого… но это важно…

«На чём ты сидишь?» - спросил доктор… Что он понимает! Я просто влюблён.

Я просто стал жить по-человечески.

 

***

 

В палате холодно.

Увы, это не домашняя спальня с розовыми шелковыми простынями и домашним кинотеатром в половину стены. Вместо шикарной ванной комнаты – металлическая раковина. Вместо туалетного столика – фанерная тумбочка, выкрашенная в вездесущий белый цвет. Вместо красавицы жены - невесёлый сосед, грызущий ногти. Здесь всегда капельница, хлопчатобумажные простыни и жесткие пружины под казённым матрасом. Здесь всегда стерильно и пахнет озоном.

- У т-тебя с-сигаретки нету?

Сосед всегда хочет курить. Наверное, поэтому он здесь и находится.  Я бы тоже закурил… не в затяжку… просто, за компанию. Но сигарет у меня нет. Да и курить лёжа, с завязанными сзади рукавами смирительной рубашки, не очень удобно.

- Нет, - отвечаю я ему.

Голос кажется сухим, надтреснутым… Я облизываю спёкшиеся губы.

- П-принести воды? – снова спрашивает сосед.

- Да…

Он торопливо берет с моей тумбочки пластиковый стаканчик, дрожащими руками откручивает кран. Слышно, как неравномерно стучит вода по раковине. Наконец он появляется снова, поднимает мне голову, и я чувствую, как прохладная жидкость сочится в мой воспалённый рот.

Влага…

Да, я помню её…

Что бы мне не кололи, какие бы таблетки не заставляли глотать, я помню мою девочку!...

Лязгает замок входной двери.

Надо мной появляется заплаканное лицо матери.

- Здравствуй, сынок…

Я молчу. Я не хочу с ней говорить. Я ненавижу её за то, что она засадила меня сюда, за то, что я лежу, спеленатый, рядом с соседом-шизофреником, за то, здесь так много белого и стерильного… За всё!

- Как ты себя чувствуешь?

Я отворачиваюсь от неё.

За то, что они отобрали у меня мою девочку!

- Тебе сегодня уже лучше? Доктор говорит…

И тогда я кричу. Громко. Надсадно. Безразлично что, только бы не слышать её голоса. Я извиваюсь всем телом, лишь бы оказаться в этот момент подальше от этой убогой в своём неведении женщины. Я закрываю глаза, потому что никогда больше не хочу видеть её лицо.

Вбегают два санитара, один прижимает меня к кровати, а второй что-то вкалывает в капельницу. Секунда-другая, и мои мышцы расслабляются…

Сорок пять… сорок шесть…

Матери уже нету. Её уводит доктор, и я слышу их удаляющиеся голоса:

- Увы… Токсин улитки Робсона обладает сильным наркотическим эффектом. Больной чувствует чрезмерно сильную эйфорию, возможны галлюцинации. Химического привыкания не происходит, но психологическая зависимость настолько велика, что с ней очень сложно бороться. Особенно это выражено у одиноких людей, так как химический состав крови в момент поражения токсином становится идентичным составу крови влюбленного человека. Улитки запрещены на Земле, но… сами понимаете, всегда найдутся предприимчивые люди…

- Но Вы его вылечите?

- Увы, даже с применением новейших препаратов, редко получается достичь полного выздоровления. Возможно через несколько лет… Ему ещё повезло, что у Вас был свой ключ от его квартиры: при таком количестве токсина в крови возможен шок, кома… Зарегистрированы даже смертельные случаи…

Сорок семь… Сорок семь…

Я снова с ней.

Здесь тихо и спокойно. Свет приглушен… Голоса едва различимы… Сосед беззвучно двигает губами… Наверняка опять просит курить.

Сорок семь…

Моя девочка…