Лошадей много не бывает

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3020
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Александра Усманова.

 

 

Девушка пела в церковном хоре

А.Блок.

 

Уныло тянут свою песню ветряки, но даже они не отсрочат агонию Острова. Это не мои слова – отца, но я отчётливо понимаю, как он прав.

Мы стояли на дороге чуть в стороне от Посёлка и озирались окрест. Синее небо – пока ещё синее, скоро солнце раскалит его до белёсого, плавно переходит в синее море. Хоть море называется Чёрным, синее оно. Иногда – зеленоватое, иногда – фиолетовое, но никогда – чёрное. Странные люди прошлого оставили нам вдребезги разбитые миражи и диковинные названия. Может быть, кто-нибудь в Городе ещё помнит с чего море Чёрное, мыс – Тарханкут, остров – Крым. Отец, хоть ему и перевалило за пятьдесят, не знал. И никто из Посёлка не знал, кроме, разве что, полусумасшедшего старика из Долины. Довелось как-то мне заглянуть в его дом: книжек там было - целая уймища.

Отец подтолкнул меня локтем в бок, не зевай. Надеюсь, он увидел всё, что хотел, потому что я так и не понял, зачем надо было идти сюда. Спрашивать бесполезно: хмыкнет, буркнет, - и весь ответ.

Ах, вот в чём дело! С нами поравнялся человек. Шёл он, чуть приволакивая ноги, и был одет совсем по-дурацки: в штаны и сорочку с широким воротом.

- Гугл в помощь, добрый человек, - поприветствовал его отец.

- И Тындекс мать вашу с вами, - пробормотал незнакомец.

Неоязычник! Это объясняло странную одежду.

Лицо отца чуть заметно дернулось. Повезло же малому! Отец хоть и не жаловал язычников, но никогда не доносил на них. Был бы здесь старикашка Плюм или – того хуже – старикашка Вомбат, этот бедолага уже коптил бы стены каменоломни.

- Прости, добрый человек, - спохватился незнакомец, - сплоховал. У меня знаете ли…

Он замолчал, растеряно моргая, словно спрашивал себя, можно ли довериться этим незнакомцам?

- Зовут меня Гримо Торский. Я двоюродный брат старика Виктора… Ну, того, что из Долины. Так вот, преставился он. Да, вчера.

- Спаси его Гугл от Паутины, - пробормотал отец, склоняя голову.

- А я ведь нездешний, не знаю, как по вашим обычаям…

- Не беспокойся, Гримо, - ответил отец, - Лео Тоскан – это я – не оставит тебя в горе. Я распоряжусь в Посёлке…

- А ещё мне нужна помощь с приборкой дома.

- Мой сын поможет тебе, правда, Ос.

- Да, папа, - промямлил я.

- Отправляйтесь тотчас, а я приду, как только слажу всё с погребением.

- Спасибо, добрый человек, - сказал Гримо. – Гугл не оставит ваш дом.

- А порождения Тындекса никогда не набросят свою Паутину!

Они склонили головы, секунду помолчали, - и разошлись. Я потопал следом за Гримо, с тоской поглядывая на горизонт.

Остальные мальчишки ещё с утра удрали "на промысел". Иногда они рыскали по степи целыми днями, прощупывая раскалённую землю пальцами ног в дырявых сандалетах. Иногда удача улыбалась отыскателям, и они приносили находки в Посёлок. Иногда – что-то стоящее, и понаехалы из Города отваливали неплохую (по крайней мере, для нас) деньгу. Иногда нечто, притащенное из степи, бахало прямо в руках у незадачливого отыскателя, отрывая ему руки, а то и голову. Тогда её – в смысле, находку - закапывали вместе с очередным неудачником.

Вот и теперь, земля только-только начала согреваться после зимы и выплёвывать бесполезные камни, черепки и осколки прошлого, а пацаны испарились из Посёлка. Я б тоже отправлялся с ними на отыскания, но Гугл распорядился иначе. Я был Осколком – последним и единственным ребёнком, только мои руки помогали отцу хлопотать по хозяйству, только мои…

 

***

Какое-то время мы шли в молчании, а потом Гримо отпустил пару-тройку незначительных фраз, завязался разговор, и я с удивлением обнаружил, что смеюсь над его шутками. Мне понравился этот человек. Было в нём что-то искреннее, ясное... незамутнённое. Так смотрят дети ли и блаженные. Ребёнком он не был, юродивым тоже, а вот поди ты!

К приходу отца и остальных мы успели прибраться и даже начали стряпать прощальный ужин. Но женщины изгнали нас из кухни, а потом и вовсе и дому, и мы сели на веранде, продолжая беседу. Гримо знал кучу вещей, и рассказывал о них так, что я забывал всё на свете. Наверное потому, когда все разошлись и была вымыта последняя тарелка, я спросил, непривычно робея:

- Можно я как-нибудь загляну в гости?

Спросить-то спросил, и разрешение получил, будьте спокойны, да вот прийти решился только через пару недель.

 

***

- Ты умеешь читать? – спросил Гримо.

Мне почудились насмешливые нотки в его голосе, и я горделиво вздёрнул подбородок.

- У нас все умеют читать, - ответил я.

- Да? Тогда, может, прочтёшь это?

Он сунул мне книгу, заложенную пальцем. Я улыбнулся и принял вызов.

"Свет – тусклее, чем я ожидал, - шёл из веерообразного оконца над другой дверью – надо полагать, туалета. В дальнем углу комнаты стояла кровать в полном беспорядке. Я подошёл к комоду, чтобы поближе рассмотреть фотографию в рамке, и тут что-то заставило меня внимательней посмотреть на кровать. К такому потрясению я не был готов. Мне вдруг стало ясно, что в кровати кто-то есть, лежит, отвернувшись к стене и натянув простыню до подбородка. Я, заинтригованный, подошёл ближе, и тут моё любопытство сменилось тревогой при взгляде на неподвижное и бледное лицо. Я отдёрнул простыню и застыл от ужаса – горло юноши было перерезано, как у телёнка. Неподвижность и бледность были знаками смерти, а не сна"[1].

Я читал аккуратно, пытаясь не наделать ошибок, перекатывая сложные слова по языку с таким видом, словно это не составляет труда. Немного мешал мерный негромкий звук, что наполнял комнату, но я старательно его игнорировал, пока гудение не начало пульсировать в такт словам. Оно вплелось в повествование помимо моей воли, как какой-нибудь ползучий сорняк. А потом я уловил краем глаза движение, поднял взгляд от книги, и не сумел сдержать испуганный крик.

Я находился в маленькой комнате. Возле кровати, склонившись к зарезанному юноше, стоял человек. Я видел только его спину, руку, сжимающую простынь и бледное, бескровное лицо мертвеца. В воздухе пахло морем и кровью.

- Нет, - снова выкрикнул я, и очутился лицом к лицу с Гримо.

Меня била дрожь. Зубы так стучали, что я никак не мог вымолвить: "Что это было?" Мой новый знакомец улыбнулся и потрепал меня по плечу.

- Я тебе всё объясню, - сказал он.

И объяснил.

 

***

По вечерам, недалеко от Посёлка мальчишки разжигали костёр, курили скверные самокрутки из кукурузных листьев, травили байки, хвалились, как поймают удачу, если не за… хвост, тогда за нос. И упаси Гугл подойти к этому костру чужакам, не отыскателям! Исключение делали только для меня и Айше. Я был Осколком, но мог запросто уложить любого из них. А вот Айше была девчонкой, и не видать ей костра, и быть вовеки проклятой, да только она могла обогнать любого из нас, даже тех, кто уже женихался, лучше всех плевалась (особую меткость придавала небольшая щель между передними зубами), кидалась камнями, плавала, как рыба, могла спрыгнуть с любой, самой крутой скалы, и не хуже других сочиняла истории про порождения Тындекса, что являлись к неугодным (попросту - неудачникам) и затягивали в Паутину. Остальные парни смотрели на неё со смесью обожания и страха – с благоговением, словно на божество, одинаково склонное к награде и скорой расправе. Психованная, шептали пацаны, но так, чтоб не услышала Айше, иначе – упаси Гугл! Она никогда не дралась, как другие девчонки: визжа, без толку молотя воздух, пинаясь, кусаясь, царапаясь, ну, как девчонки! Она смотрела хищным взглядом и молча била: коротко, без замаха, наверняка.

Но в этот день мне не было дела до леденящих кровь историй, настолько диким, нелепым, но неизбывно правдивым был рассказ Гримо. Почивший в Гугле старик Виктор, брат его, изобрел – или не изобрёл, эта часть истории была довольно туманной – и построил такую штуку, механизм, который позволял переноситься в придуманный мир. Но не каждому это по силам. Например, он, Гримо, не смог совладать с этим, а вот мне удалось.

- Но зачем? – спросил я, а про себя подумал: – Что за нелепица – прыгать по страницам книг!

- А для того, что оттуда можно что-нибудь принести, - сказал Гримо.

 

***

Ночью мне снились кошмары. Я снова и снова оказывался в комнате с убитым юношей. Кровь бежала из ран, заливая пол, стены, добираясь до потолка. Иногда в сон залетала огромная чайка и рвала юношу на части, а он кричал и извивался. Я пытался отводить глаза, пытался просыпаться, но тщетно. А потом он встал с постели и подошёл ко мне, орошая кровью ноги. Там, где ступал юноша, поднимались кустики пшеницы, и вот уже мы стояли по колено в зеленоватом море. Он протянул ко мне руку,  глядя незрячими глазами, и я проснулся с воплем, рвущимся наружу, и долго не мог успокоиться.

Прямо с утра я отправился к Гримо.

Дом старика Виктора почившего в Гугле не был похож ни на один из виденных мною жилищ. Во-первых, он был большой, на четыре комнаты, кухню, ванну и умывальную. Во-вторых, веранда, оплетенная виноградом, была идеальным местом, чтобы коротать время в плетёном продавленном кресле-качалке. И, в-третьих, в комнатах до самого потолка громоздились полки, что прогибались под тяжестью книг. Гримо разрешал мне брать любую. За всю свою жизнь я видел не больше двух десятков захватанных, читанных-перечитанных книжонок. Несколько из них бережно хранили мальчишки, передавали от старших младшим, и состояли сплошь из картинок, при одном взгляде на которые бросало в жар.

Гримо не пытался влиять на мой выбор, не направлял, как могло бы показаться с первого взгляда. Я мог унести домой сказки для малышей, атлас по анатомии и пособие по плетению макраме. Это было загадочно, непонятно, но здорово, Гугл свидетель!

Всё-таки странным он был, мой новый друг Гримо, младший брат старика Виктора. Приходилось объяснять на пальцах то, что знают даже малые дети. О том, как Великий Гугл отвратил своё лицо от нас, и порождения Тындекса выползли из своей Паутины. Как разгулялись зной и ветер, как море сошло с ума, выплеснулось из берегов, и загнало людей на облака, стирая всё на своём пути. Как пришлось начинать с пустоты, по крупинкам собирая уцелевшее. Нам повезло. Нас зацепило лишь краем, у нас остались старые колодцы, опять же – уцелели ветряки и многие машины. Старые люди знали, как наладить работу и продлить им жизни, но все они – старики, значит - перемерли, некому их заменить, поэтому всё ветшает и скоро отправится к Гуглу.

Гримо внимательно слушал мои пояснения, качал головой и прицокивал, как погонщики волов. Казалось, он не верит ни единому слову, даже когда я, раздосадованный, поклялся самим Гуглом, что всё это правда до последнего слова.

- Ну, хорошо, - сказал Гримо. – Пусть будет так. Как бы ни началась эта история: наводнением или бомбами, - финал мы изменить не в состоянии. Всё вокруг неумолимо рассыпается. И мне это не по нраву. А  тебе?

Он склонил голову и по-птичьи посмотрел на меня. Ни дать ни взять, старый ворон.

- Мне тоже не нравится.

- Тогда, может, попробуем всё изменить?

- Но, - начал я и умолк.

Я был Осколком, последним в роду. Мои братья и мать погибли по дороге в Город. То была скверная история, из которой выпутался только я, двухлетний сопляк, зарывшийся под ворох пустых мешков, пока проклятые Гуглом убивали моих родных и соседей, обшаривали одежду и повозки. Кто-то несколько раз ткнул ножом в мешки, под которыми я дрожал от ужаса, но меня не задел. Их нашли потом, тех бандитов, и отправили прямёхонько к Тындексу в Паутину – вздёрнули вдоль дороги головой вниз.

Мне сравнялось без малого пятнадцать зим, но всё это время я оставался верхом благоразумия (насколько это возможно): никогда не бродил с отыскателями; на ярмарках держался недалеко от отца; безропотно принимал взгляды соседей, которые явственно говорили: "Вот не повезло Лео Тоскану, так не повезло. Нет, чтобы этот остался там, на дороге, а остальные бы уцелели. Да, не повезло". И ведь они ничего не имели против лично меня, но для отца было бы лучше лишится одного сына, чем троих. "Может, это не благословение Гугла, но проклятие Тындекса?" - поговаривали они, и отворачивали взор.

И вдруг мне выпал шанс показать себя. И я был бы круглым дураком, если бы отказался. А дураком я не был, уж поверьте мне на слово.

 

***

Через три месяца, первый из которых я в серьез подумывал, что голова моя расколется, как перезревши арбуз, я твёрдо заявил:

- Мне надоело возиться с камнями, канделябрами и лабораторными мышами.

- Ты хочешь большего, - прищёлкнул языком Гримо. – Справишься?

- Да.

- Хорошо. Тогда, может, возьмёшься за это?

"Свободное владение Фарнхейма", Р.Хайнлайн.

- Мне что, надо перетащить этого самого Фарнхейма?

- Нет, не его. Открой.

Я быстро пробежал глазами по строчкам.

- Кошка?

Звучало здорово. Грызуны и змеи встречались в изобилии, а вот котов и собак практически не было. Те кошки, что жили в нашем Посёлке, по большей части были стерильны, и котята были ох какой редкостью. Лошади – те вообще вымерли. В Городе оставалось несколько мулов, но они давно доживали свой век. Их кормили не из сострадания – множество людей со всего Острова  приходили на них посмотреть, как на диковинку, выкладывая – да-да! – настоящие денежки!

Овцы, коровы и козы, напротив, плодились и размножались, становясь более неприхотливыми к еде, наливаясь молоком чуть ли не от воздуха, так что творога, сыра, простокваши, йогурта и чего только пожелаешь из молока, у нас было завались… Хвала Гуглу, - осмотрительно подумал я.

Не то, что я был сильно верующим, но капля уважения точно не помешает. Слыхал я, что в местах, где богов было слишком много, а вежливости – недоставало, они сходили с небес и поджигали дома самых рьяных нечестивцев.

- Не просто кошка, но беременная кошка, - уточнил Гримо, - перед самыми родами.

- А почему не кошку с котятами?

- Но тогда это будет не один живой объект, а пять, - резонно заметил Гримо.

Я занялся приготовлениями. Мне пришлось практически вызубрить реплики героев, чтобы появиться в нужный момент и перехватить Доктора Ливингстон – так звали кошку. Гримо включил машину, я забормотал текст. Конечно, все получалось даже если читать молча, но проговаривание улучшало настройку.

Кончики пальцев закололо, и я оказался в небольшой комнате, где в данный момент ссорились шестеро, но я не обратил на них внимания, проследовал в ванну и негромко позвал:

- Доктор Ливингстон! Кис-кис.

Рыжий меховой бочонок приковылял ко мне, тяжело дыша. Кошка издала полустон и привалилась к руке. Я стиснул её передние лапы, закрыл глаза, - и вернулся.

Кошка взвыла, не раскрывая рта. Гримо мягко подтолкнул её к коробке, застеленной холстиной. Она благодарно посмотрела на человека и упала на бок, попытавшись устроиться как можно лучше. Гримо бросил на меня быстрый взгляд:

- Если хочешь, можешь идти. Это не самое приятное зрелище.

Я покачал головой и присел на корточки. Скоро появился первый котёнок. Когда кошка принялась его вылизывать, оказалось, что он серый. Вдруг Доктор Ливингстон прервалась, бока снова начали вздыматься, и на свет появился новый мокрый комочек.

Котят было четверо, как и обещала книга. Гладкошерстный серый полосатик, серый пушистый, чёрный с белой грудкой, в белых носочках и пёстрый. Насколько я знал, третий котёнок был мальчиком.

- Хвала Гуглу за новую жизнь, - привычно пробормотал я. – Доброй ночи, Гримо.

- Доброй ночи… Ты хорошо себя чувствуешь?

- Д-да, - запнулся я от  неожиданности. – А что такое?

Гримо покачал головой и улыбнулся.

 

***

Той ночью я не пошёл к костру, бродил неподалёку, ловя отблеск огня, и вдруг увидел ещё одного полуночника. Я нерешительно замер. Мужские и женские туники мало чем отличались друг от друга, особенно в темноте, так что это мог быть кто угодно. Но вот фигура поднялась с камня. Девчонка. В такую пору здесь может бродить только она.

- Айше, - негромко сказал я. – Это...

- Ос, - сказала Айше. – Я узнала тебя по шагам. Ты один ходишь так, словно не хочешь потревожить спящих, остальные шумят, сопят и фыркают, как стадо.

- Славная ночь, - сказал я. – Может, погуляем? Или проводить тебя до дому?

- А ты почему не с ними? – спросила Айше.

- А ты? – ответил я.

- Я первая спросила, - засмеялась она.

В ответ я сочинил какую-то байку, и мы проболтали с ней почти до рассвета. "Странно, - думал я, укладываясь в постель, - а ведь она такая же сумасшедшая как любой из нас". Я ещё поразмыслил, и совершенно ясно осознал: Айше умнее и проницательнее многих парней, и с ней намного приятнее разговаривать, чем с любым из них.

 

***

Через две недели кошка исчезла. Вышла на прогулку, и не вернулась. Гримо выглядел удрученным, но я бодро заверил его, что справлюсь с выкармливанием котят, тем более, что они почти взрослые. Он молча кивнул, и в тот же день я перетащил коробку с котятами к себе. Сколько шума сразу поднялось! Что, да как, да почему? Соседи и знакомые вздыхали и охали, спорили и ссорились, наперебой демонстрируя друг перед другом, как сильно они меня любят, смело высказывая, что такой разумный мальчик, как я верно сделаю выбор. А я возьми да и скажи, что все котята будут жить у нас. Все четверо. Но потом, когда у них самих появятся котята, кто-нибудь станет счастливым владельцем кошки. Или кота. Это уж как получится.

Возбуждение разом схлынуло, унося за собою соседей, я принялся устраивать питомцев и вдруг подумал об Айше.

- Послушай, - сказал я как можно небрежнее, – я тут подумал… А ты хотела бы себе котёнка?

- Ос, - чуть резче обычного ответила Айше.

Я поспешно затараторил:

- Понимаешь, какое дело, тут на меня свалилось четверо котят. Их мама где-то потерялась, и я подумал, может, ты мне поможешь  с их кормёжкой, а потом, как они подрастут, возьмёшь того, кто больше понравится. Я бы и сам мог его принести, но, друг бы тебе не понравился?

- Котёнок? Не понравился? – засмеялась Айше. – Ты,  наверно, перегрелся на солнце. Любой котёнок – это дар Гугла.

- Ну, в данном случае, - протянул я, - это будет мой дар.

Мы засмеялись и пошли кормить котят.

 

***

Серая пушистая кошечка лежала на плечах Айше, как воротник.

- Привет, - сказал я, - вот, проходил мимо и решил посмотреть, как тут моя крестница.

Девушка посмотрела на меня из-за забора.

- Прекрасно, - ответила Айше.

Я взялся за ручку калитки, но Айше покачала головой.

- Тебе лучше не входить, - сказала она в полголоса. – Мама дома и… она себя плохо чувствует.

Девушка потупила взор, и повернулась, чтобы уйти. Туника натянулась, облегая тело. Я вдруг подумал, что Айше носит её не первый год. Несколько зим назад она болталась  на худеньком теле, как на пугале, но этим летом вдруг стала заметна мягкость и округлость её фигуры. Айше перехватила мой взгляд и залилась сердитым румянцем:

- Ты тоже, - резко сказала она, выходя на улицу, - больше не мальчишка. Скоро женихаться начнёшь.

Иногда она так точно угадывала, что начинало казаться, будто девчонка читает мысли. Хотя и это и невозможно.

- Не начну, - буркнул я.- Я же Осколок.

- Ты человек. У тебя две руки, две ноги, одна голова, нет видимых изъянов. Ты – мужчина, и этого не изменить.

Я ошеломлённо моргал. Вот так просто, за здорово живёшь, меня оценили. Скучно и быстро.

- Обо мне можно сказать то же самое: без видимых физических изъянов. Готовая принять семя мужа и стать матерью. Возможно, это скоро произойдёт. Моей матери надоест выносить моё присутствие, и она сплавит меня с глаз долой. Куда-нибудь подальше. Здесь никто меня не возьмёт, - пояснила она в ответ на мой изумлённый взгляд, - слишком хорошо знают.

- Это неправильно! – воскликнул я.

- Здесь всё неправильно.

Я смотрел на Айше, пытаясь понять, как такие мысли могли родиться в её голове. Клянусь Гуглом, ни один из тех, кто собирались у костра, даже не помышлял о подобном.

- Пойдём, - сказал я, беря её за руку.

- Пойдём, - согласилась Айше.

Она молчала всю дорогу, я тоже не мог выдавить ни звука. Мгновенная решимость испарилась, как только мы сделали первый шаг, но отступать я не собирался.

- Вот, - сказал я. – Гримо, Айше. Может, ты захочешь нам помочь…

- Но, может, и не сможешь, - перебил меня Гримо. – Просто потому, что не сможешь.

Но Айше смогла. Она не до конца поверила нам, но встала плечом к плечу, когда я проник в любимое стихотворение моего друга. Мы слышали прекрасное девичье пенье в здании с высокими сводами и цветными стёклами. Лица слушателей светились от надежды и радости, что дарило им пение. Только тоненький детский плач где-то на грани слышимости говорил об ином.

Мы вернулись назад. Айше немного морщилась.

- Голова? Не страшно, это скоро пройдёт. К тому же, тебе ничего не придётся оттуда переносить, так что о боли можешь не беспокоиться, - сказал я и добавил после паузы: - Если, ты, конечно, захочешь продолжать.

Она ответила мне твёрдым взглядом, и завтра снова стояла со мной плечом к плечу.

Как ни странно, её присутствие улучшило восприятие. Временами расплывчатые черты придуманных миров обрели четкость, твёрдость. Уже не надо было концентрироваться изо всех сил и больше энергии оставалось для переноса.

 

***

Дни мелькали, как в калейдоскопе. Весна вступала в свои права, и мы все реже приходили в Долину, сами понимаете. Ужас сколько всего надо было сделать, чтобы встретить следующую весну. А когда удавалось выкроить время, и навестить Гримо, он заставлял нас снова и снова проникать в стихи и песни. Я не придавал этому значения, пока однажды Айше спросила:

- Тебе не кажется, что Гримо изменился?

- Что? – не понял я.

- Теперь он носит рубашки с рукавами, штаны и тяжёлые башмаки, тогда как даже дети бегают в коротеньких туниках и босиком или сандалиях. Он стал тише говорить и, мне кажется, будто он куда-то спешит.

- Ему некуда спешить, - отмахнулся я. – Ещё год назад он говорил, что останется здесь навсегда.

- А "навсегда" - это сколько? – спросила Айше. – И почему мы посещаем исключительно стихи?

И я пристал с вопросами к другу. Он объяснил. Зубы у меня отчётливо лязгнули, Айше побледнела, но прежде чем Гримо успел сказать, что это не обязательно, я выпрямился:

- Да. Я сделаю всё, что смогу.

Фраза отдавала книжностью, но на большее я был не способен.

 

***

Последние приготовления, последние наставления. Целую вечность мы практиковались исключительно по сборникам поэзии, не вмешиваясь, просто наблюдали. А потом я понял, что время пришло.

- Ты уверен?

- Да. Айше, ты не…

- Ты не можешь мне запретить, - она выставила подбородок.

- Даже не собирался.

- Просто… это непросто.

Она хмыкнула, а Гримо взялся за наставления.

- Самое лучшее, что ты можешь сделать, перенести их как можно ближе к берегу. И тебе придётся подождать, пока они отплывут на достаточное расстояние.

Я не перебивал, хотя слушал все в сотый раз. Это было что-то вроде философской проблемы: издает ли звук падающее дерево, если этого никто не слышит, - только, в отличие от философии, тут всё работало. Я мог стащить из придуманного мира что угодно, если в этот момент меня никто не видел. Я оставался невидимкой в комнате, полной людей, пока, так сказать, не пытался сунуть в карман подсвечник.

- Ну, а мне что делать, - резковато спросила Айше.

Она нервничала, и ничего не могла с этим поделать.

- Горючее для этого прибора – эмоции, - сказал Гримо. – Чем сильнее – тем лучше. От тебя потребуется только одно: чувствовать на всю катушку. Как только сможешь. Не сдерживать, не прятать в себе, но ощущать. Ну, готовы?

- Запускай, - кивнул я и начал читать по бумажке, чтобы наверняка не сбиться:

 

Лошади умеют плавать.

Но – нехорошо. Недалеко.

 

"Глория" по-русски значит "Слава", -

Это вам запомнится легко.

 

Шел корабль, своим названьем гордый,

Океан старался превозмочь.

 

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лошадей топталась день и ночь[2].

 

***

Айше не слушала Осколка. Чувства… О да, чувства. Всё, что у неё за душой. Почему-то в голове засело: она сидит на корточках на подоконнике, схватившись одной рукой за оконную раму, и курит скверную сигарету из кукурузного листа и невнятной трухи. Если мать застукает её за курением, сразу убьёт. Даже если учует дым – убьет. А если через распахнутое окно залетит хоть одна козявка, спать ей на животе наверно с неделю. Айше поморщилась. Интересно, сколько раз можно убить мёртвого человека? Ведь она – мертва. Мертва уже целую вечность, хоть календарь и отмерил какой-то жалкий год.

Айше знала, что за глаза её называют психованной, прям как мамаша, и ничего не могла поделать. Ведь мамаша у неё, мягко говоря, была не в себе. Иногда выпадали хорошие времена, но они случались так редко, и их было так мало. Сколько она себя помнит, Айше всегда была "дрянной, ни на что не годной девчонкой", а ещё – самое скверное – "дочерью своего отца", и это постоянно ставилось в вину. Имени отца Айше не знала, и совершенно не помнила, если уж на то пошло. Хотя, по словам матери, ей было почти три года, когда он "бросил нас, свою семью, и улепетнул с залетной красоткой". Сначала Айше верила маме, но потом, став старше, решила, что он не выдержал материной переменчивости. И в этом Айше не могла его винить. Вот ведь какая штука: Айше никогда – ни-ког-да! – даже мысленно не произносила слово "отец" в присутствии матери, но это не помогало. Она сама поминала его в минуты раздражения, и лошади безумия срывались с места в карьер. Это могло случиться в любую секунду. Без перехода, без малейшего признака надвигающейся беды. Просто в один момент всё было в порядке, а в следующий – хуже некуда.

В тот день мать кричала, наверное, час без перерыва. Айше больше не могла выдерживать. Она слишком устала. Так устала, что дальше некуда. Всё. Точка. Финиш.

- Да лучше б ты сдохла!

Эти слова вместе с пощёчиной опустились на Айше, но она уже ничего не чувствовала.

- Как скажешь мама, - бесцветно сказала она и сорвалась с места, с грохотом опрокидывая стул и, кажется, стол.

Она мчалась, как никогда до сих пор, почти не касаясь земли. Добралась до обрыва, легко оттолкнулась, резко меняя направление, и вот уже Айше бежит вдоль него, чуть сбросив скорость, скользя на осыпающихся камушках, поглядывая вниз. Пожалуй, здесь. Девочка остановилась. Правильный выбор места – немаловажно, чтобы у тела не было шанса на предательство, чтобы наверняка. Она постояла у края, внимательно изучая местность, затем отошла шагов на тридцать и снова замерла. Сейчас всё закончится, подумалось Айше, и она перестанет бояться, наконец-то сможет передохнуть, не опасаясь крика, не ожидая удара. Хвала Гуглу! Она – отдохнёт.

Айше закрыла глаза, радостно улыбнулась и побежала. В последний момент девочка легко толкнулась ногами от края, и полетела вниз, раскинув руки, словно просто прыгала с камня в море.

Мать подоспела в последний момент, почти в полёте перехватила Айше, схватила за руку да так, что она чуть не выскочила из сустава. Прижала к себе, гладила, нежила, захлёбываясь бормотала, кажется, просила прощения. Причитала, какая она дура, и как хорошо, что не опоздала.

Айше недвижно стояла под солнцем. Руки плетьми висели вдоль тела. "Опоздала, - думала она. – Ты опоздала". Айше видела – словно иные глаза вдруг открылись внутри головы, как она оттолкнулась и нырнула. Рыбкой, говаривали пацаны. От удара тело подлетело вверх, и опять приземлилось на камни. Череп расколот, мозги разбрызганы во все стороны.

Мать вела её домой, но Айше видела, как набежавший прилив омывает камни, снимает останки с камней, уносит, уносит, уносит… Она кружилась в пенистых волнах, оседая на дно, становясь кормом для морских тварей. Она стала свободной. Она – умерла.

 

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!

Счастья все ж они не принесли.

 

Мина кораблю пробила днище

Далеко-далёко от земли.

 

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.

Лошади поплыли просто так.

 

Что ж им было делать, бедным, если

Нету мест на лодках и плотах?

 

Осколок добрался почти до самой сути, а она… Айше ощутила знакомое покалывание в кончиках пальцев. Скоро начнётся. Скоро начнётся, и она поможет этому нескладному парнишке всем, чем только сможет.

Она задрожала, вспоминая ещё и ещё, дальше, глубже, снимая с себя слой за слоем защитные кожухи, за которыми пряталась от матери, от языкатых соседок, от язвительных девчонок, от мальчишек, пока не отвоевала место в их кругу. Клубясь и булькая, медленно нарастая, поднимался гнев. Следом за ним поспешали отчаяние, недоверие, сомнения. Айше вцепилась в руку Осколка, который продолжал монотонно бубнить старую песню, впадая в транс.

 

Плыл по океану рыжий остров.

В море в синем остров плыл гнедой.

 

И сперва казалось – плавать просто,

Океан казался им рекой.

 

Она чувствовала прикосновения солнца, солёного, нездешнего ветра, слышала ржание лошадей, и её просто распирало от злости. Не той, мимолётной, когда шмякнешь чем-то тяжёлым, и успокоишься, а когда хочется взять в руки кого-то, и уже ним грякнуть, да так, чтобы отплатит за все обиды, все слёзы, - за всё разом, одним махом.

Волоски на руках встали дыбом. Вокруг стремительно разливалась паника: лошади выбивались из сил. Они отчаянно сражались со стихией, но всё же уходили на дно. Гнедая, пегая… Гнев и обида сменились жалостью и бессилием. Она хотела помочь, вытащить хотя бы одну. Но пальцы вместо гривы стискивали пустоту.

- Нет, - закричала Айше, не зная, что кричит, не понимая, что плачет.

 

***

Я упал на пол, хватая воздух ртом, повалив за собою Айше. Она до боли стиснула мою руку, бормотала, всхлипывала и мотала головой, как те лошади. Лошади! Я слышал гул, доносящийся от Посёлка, и понимал, что он означает. Словно наяву видел сотни лошадей, что пошатываясь, выбирались на берег. Как бежали мужики и бабы и ребятня, - все, кто мог бегать. Остальные ковыляли следом. Самые сообразительные тащили тряпки. Они помогали ошеломлённому табуну выбраться из моря, растирали, поили, кричали о помощи. А я лежал здесь. Меня колотила дрожь, Айше продолжала причитать и всхлипывать, и тогда я обнял её, прижал к себе накрепко и баюкал её и себя. И не мог убаюкать.

Тонущие лошади казались тёмными пятнами, неясными, расплывчатыми, но я нырял и нырял, и нырял… И не успевал. Слишком много их было. Слишком много…

 

***

Посёлок лихорадило, и только мы с Айше не участвовали в общем ликовании. Из Тысячи лошадей я вытащил почти девять с половиной сотен, но те, что утонули… Я не слышал по ночам их ржания, не видел во снах, как они шли на дно только потому, что не мог сомкнуть глаз. С Айше было то же самое.

Радость омрачало ещё одно: почти сотня лошадей слишком сильно ослабли и не выжили, как мы ни старались. Но остальные на удивление быстро пришли в норму. Мы работали, не покладая рук, чтобы устроить и прокормить эдакую ораву. Как ни странно, несколько из наших стариков не просто помнили лошадей, но знали, как за ними ходить, и в доме старика Виктора нашлись книги по коневодству. Так что лошадки чувствовали себя как нельзя лучше.

Гримо строго-настрого запретил продавать лошадей, но на данный момент убедить жителей Посёлка расстаться хоть с одной из них, было равносильно просьбе оторвать себе руку или глаз. Нескольких конокрадов, которые покусились на табун, публично выпороли на площади и оставили часок повисеть вниз головой. Этого было достаточно.

 

***

Гримо больше не пользовал изобретение брата, но мы по-прежнему ходили к нему в гости. За минувшее время мы здорово сдружились, и навещали его не ради путешествий по выдуманным мирам. Хотя, с другой стороны, это все равно было путешествием: полки, забитые книгами, были нашей путеводной нитью.

-  Как табун? – спросил Гримо.

- Отлично. Половина кобыл забеременела. Как мы и думали, объявились конокрады, но публичная порка – штука полезная. Наши кошки входят… как это говорят – в брачный возраст. Я вот что подумал, может, стоит "вызвать" несколько котов, чтобы...

- Не стоит, - мягко сказал Гримо.

- Ну ладно, - согласился я. – Не стоит, так не стоит. Пускай природа берёт своё, да?

- Да.

Айше принесла чай и вдруг, неловко оступившись, плеснула кипятком на руку Гримо. Он посмотрел на девушку, и стряхнул капли на пол, даже не поморщившись. В этот момент я заметил неровные чёрные линии, что бежали по запястью и ладони.

- Гримо! Что это?

- Ничего страшного.

Но я не отступал, и под двойным натиском он сдался.

- Пожалуй, "пришло время", как ты любил говорить, Ос, - вздохнул он. – Дальше тянуть нельзя.

Он расстегнул манжет и закатал рукав до локтя.

- Великий Гугл!

Мы потрясённо уставились на язвы, покрывающие руки. Они были похожи… Да, они определённо были похожи на разбухшую от влаги, пожелтевшую страницу книги, источенную плесенью. Вязь тонких, словно написанных от руки строчек обвивала предплечье.

Уже давно в комнатах дома Гримо угнездился слабый, практически  незаметный запах. Он был неприметным, но стоило заметить его присутствие, как я ощущал беспокойство. Мы с Айше никак не могли его опознать, и это порядком нервировало. Мы не узнавали запаха попросту из-за того, что не знали его. Мокрая бумага, вот что это было.

- Я ненастоящий, - сказал Гримо. – И это – судьба, уготованная всем ненастоящим. Понимаешь теперь, почему нельзя больше никого переносить?

- Доктор Ливингстон? – слабо спросил я.

И Гримо рассказал, что кошка не потерялась, не заблудилась. Что бедолага Доктор Ливингстон вернулась с прогулки, едва волоча ноги. С ней что-то происходило. Котята тоже стали для кошки огромным сюрпризом, но потом она поняла, что к чему, и с головой окунулась в материнство. Однако на этот раз всё было не так. Зрение, слух, обоняние отказали ей почти одновременно, в голове шумело, мышцы обмякли. Она скребла когтями по полу, тщетно пытаясь встать на ноги.

Гримо стоял возле кошки на коленях, как можно бережней удерживая её на месте. Шерсть больше не была мягкой и шелковистой, скорее, она напоминала резаную бумагу цвета слабой чайной заварки. Гримо закрыл глаза. В ноздри ударил запах аммиака – кошка обмочилась. А через несколько минут всё кончилось. На полу лежала кучка… больше всего она была похожа на кучку пепла, залитого водой. Гримо убрал всё с тщанием маньяка-чистюли...

- Я не мог тебе сказать, понимаешь? – потеряно спросил он.

- А лошади? – ужаснулась Айше.

- Не знаю, из какой я книги, - продолжал Гримо, словно не слышал вопроса. – Мне кажется, что Виктор сам выдумал меня, сделал из меня именно того, который смог бы… чтобы всё это провернуть. Я не знал этого, но постепенно догадался. Мы – надуманные существа, быстро ветшаем, приходим в негодность, истончаемся по краям, словно книга, которую слишком часто читали, и осыпаемся сожжёнными страницами. Он специально придумал меня таким умным, чтобы я обо всём догадался. Я задуман был, чтоб отыскать того единственного человека, который сумеет переломить это, - он кивнул за окно. – Не думал, что это будет ребёнок. Это нечестно! Я должен уметь утешать, но, кажется, не получается…

- А лошади! – закричала Айше.  

- Позови отца, - сказал Гримо, - и оставьте нас одних. Пожалуйста.

Всю дорогу до дома мы молчали, с ужасом поглядывая друг на друга.

 

***

Я подслушивал под окном. Айше не было видно, наверное, осталась дома.

- Вы знаете, кто я? - спросил Гримо. – Кто я на самом деле?

- Знаю, - ответил отец. – Осколок успел рассказать.

- Вы сможете сделать всё в точности так, как я вам скажу?

- Смогу.

- И сможете настоять на своём, когда вся община выступит против вас?

- Смогу, - так же негромко сказал отец.

- Только сначала вам придётся услать отсюда детей… Уходить самим будет… Хотя, здесь вам придётся решить самостоятельно.

- Так что вы хотите? – наконец спросил отец.

- Вам надо будет забить всех лошадей, за исключением жеребят, ровно через тринадцать лун. Я знаю, в это трудно поверить, но лучше вам сделать это, иначе...

Что-то зашуршало, и отец приглушённо охнул:

- Великий Гугл!.. Но почему столько времени?

- Сейчас покажу, - ответил Гримо.

- Объект номер один – три дня, - прочитал отец.

- Камень. Осколок только пробовал силы.

- Номер три – десять дней.

- Бронзовый канделябр на восемнадцать свечей. Вместе со свечами.

- Объект номер восемь…

- Доктор Ливингстон, - потрясённо сказал я.

- Осколок?.. Осколок!

- Да, папа.

Я поднялся и покорно перебросил своё тело в комнату. Я ждал чего угодно, но опешил, когда отец крепко обнял меня, обдавая запахами пота и скверного табака. От нежданной ласки слёзы сами собой полились из глаз.

- Ну-ну, малыш, - грубовато проворчал отец. – Я тобою горжусь.

Это были не те слова, которые мне хотелось услышать, но они были лучшими в моей жизни. Я забрал из рук отца тетрадку и уставился на аккуратные столбцы записей – объекты, сроки их физического существования, заметки о пси-силе вызывающего, соотношения, зависимости, но не слышал языка цифр - видел. Объект номер восемьдесят – гусь, подстреленный на охоте. Помню, как ощипывал, разделывал и готовил его. С подливкой и овощами. Пух и перья по сей день в целости и сохранности, да и мясо тоже было в порядке. Мы проверили его на собаках, а через пару дней – на себе. Тогда я не понимал, зачем. Великий Гугл! Осколок, что ты наделал!

- Это нетрудно будет устроить, - вдруг сказал я. - В это время в Городе устраивают карнавал. Мы отправим всех женщин, стариков, старух и детей на праздник. Тебе придётся пройтись по дворам, чтобы собрать денег и телеги. Заранее, чтобы девчонки успели их украсить всякими там ленточками и цветами. И заранее сторгуемся за места в приличном трактире, чтобы они остались там на всю ночь. Они уедут, и мы, мужчины, примемся за дело.

Я говорил, говорил, и меня бил озноб от звуков собственного голоса. Отец не выдержал, закрыл лицо руками, но не осмелился меня перебить. А я всё говорил. Нельзя, чтобы нас кто-нибудь видел, нельзя отвести их на бойню, чтобы никто не увёл из-под молота. Да просто нельзя. Мы за них отвечаем. Я отвечаю. Поэтому должен сполна заплатить. Я замолчал, а потом ещё одна мысль посетила меня.

- Возможно, Айше захочет остаться. Скорее всего – захочет.

- Я поговорю с ней, - одновременно сказали Гримо и отец.

- Нет, не вы. И будьте готовы, что она всё же останется.

- Хорошо.

 

***

- Айше, - сказал я.

Она стояла и смотрела мне прямо в глаза, и я вдруг почувствовал себя таким усталым, что пришлось прислониться к стене.

- Айше.

Она подняла руку, убрала прядь, упавшую мне на глаза, потом легонько провела пальцем над моей верхней губой.

- Усы, - сказал она.

- Айше, - в третий раз начал я.

- Я знаю, - сказала девушка. – Я тоже подслушивала. Лежала на соседней грядке, но успела…

Она показала синяк на руке. Я тупо таращился, не понимая, что в нём такого странного, а потом сообразил – это след от зубов.

- Айше! – выдохнул я.

- Я не уеду с остальными, но… не смогу вам помогать, разве что – поднести воды или…

Она умолкла.

- Прости, что втянул тебя…

Айше мягко прикрыла мне рот ладонью и покачала головой. Я поймал её руку и поцеловал пальцы девушки.

- Айше…

 

***

Всё вышло, как нельзя лучше, если можно так сказать. За неделю до карнавала Посёлок напоминал улей. Девочки украшали телеги, девушки и женщины ладили наряды, даже мальчишки прекратили свои "отыскания". Все были в радостном возбуждении от предвкушения радости и развлечений. Только отцы семейств да мы с Айше не веселились - растягивали губы в гримасах, что должны обозначать улыбки. А потом они уехали, и началось кромешное безумие.

 

***

Яму вырыли заранее. В темноте телега дотащилась до места. Я выпряг волов, мужики столкнули телегу в яму, облили особой горючей смесью Пиммони и подожгли. До самого посёлка путь мне освещал факел в полнеба. Когда огонь спрятался меж остатками кож, копыт и костей, мужики взялись за лопаты и сравняли яму с землёй. Но я этого не видел. Моя голова покоилась на коленях Айше. Она тихонько гладила меня по волосам, а я монотонно декламировал, как заведённый:

 

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

 

 

 



[1] Бунт Афродиты: Tunc, Лоренс Даррелл

[2] Б.Слуцкий


Автор: Александра Усманова.