Коричневые рубашки

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3097
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Максим Карасев (Dr.Funfrock).
Возьмем винтовки новые,

на штык флажки!

И с песнею

в стрелковые

пойдем кружки.

В. Маяковский

Или нам, мальчишам, только в палки

играть да в скакалки скакать?

А. Гайдар

…Марш-марш-марш!!! Ах, какая же лихая атака!

До конца улицы осталось совсем чуть-чуть, метров сто. Сквозь чернила удушливого дыма от какой-то коптящей дряни, уткнувшейся в стену вон того желтоватого дома, можно разглядеть то место, где вспученный, усыпанный битым кирпичом асфальт натыкается на посеченную осколками и уже бесформенную громаду какой-то древней скульптуры и озадаченно растекается в широкую привокзальную площадь.

Улица поет свинцом. Пули буравят стонущий от боли воздух, рыскают вдоль щербатых стен в поисках цели. Вперед-вперед!

Улица рыдает минометными воплями. Взрывы ковыряют мостовую, разбрызгивая щелкающие осколки. Быстрей-быстрей!

Улица хохочет пулеметным смерчем. Откуда-то сверху, из того самого желтоватого дома. Ай, заразы!! Из-за дыма трудно понять, где у них там огневая точка. В укрытие!

Атака захлебывается, разбивается, глохнет. Срывает голос ротный, что-то орет, надрываясь от бессилия и злобы. Ведь осталось совсем чуть-чуть, последний бросок, вскрывающий консервным ножом всю оборону. Совсем чуть-чуть. Если бы не этот чертов пулемет!

Ныряю в оказавшееся рядом окно. Смерть бросается за мной, промахивается, злобно молотит свинцовым долотом в стену, раздевая ее до кирпича, и отступает.

Выглядываю. Наши попрятались кто где. Кто-то, как и я, юркнул в оконные и дверные проемы. Вижу Марка, укрывшегося за кучей осыпавшейся штукатурки. Рядом с ним уместились еще двое, кто именно разглядеть не могу.

На противоположной стороне улицы – четырехэтажное здание, опоясанное юбкой магазинных витрин. Стекла, разумеется, давным-давно выбиты и покрошены в скрипящую под ногами пыль. И торговые лавчонки, лишившиеся привычного лоска, стыдливо кутают свои развороченные внутренности под плотным покрывалом приютившейся за покореженными оконными рамами темноты. Там нашла спасение большая часть моей роты.

Пулемет не утихает, только чуть сбавляет темп стрекота. От дома к дому тянут хитрые узоры фонтанчики выбиваемой цокающими пулями пыли. Наступать невозможно, отступать тоже.

Слышу сзади какой-то шум. Перекатываюсь на спину, вращаю комнату, ловя стволом автомата прямоугольник двери. Темный силуэт на его светлом фоне выскакивает мгновенно, будто плоская жестяная фигурка в тире. Приклад колотит плечо, холодный металл негодующе гавкает слепящими вспышками, выплевывая длинную очередь. Жестяная фигурка дергается, верещит и валится на пол.

Выбитая из стен крошка туманит дверной проем, но глаз успевает зафиксировать в этом хаосе чужое движение. Второй, видно от неожиданности, отпрянул назад, даря мне сотые доли мгновенья, необходимые для победы.

Пружина мышц бросает тело в сторону, пытаясь дотянуться одним прыжком до громоздящегося справа у стены гардероба. Стараясь меня догнать, пули грызут паркет.

Стреляю, стреляю, стреляю в сторону двери.

Комната клокочет и шипит, разрезаемая свинцовой пилой.

Палец настырно давит спусковой крючок, автомат рвется из рук, азартно дергая стволом, звенят колокольчики рассыпающихся гильз.

В этой кутерьме не сразу могу понять, что ответного огня уже нет. Затвор щелкает в последний раз, давится пустотой и затихает. Судорожно меняю рожок.

Комната набита ватой пороховых газов и мелкой штукатурной взвесью. Ни черта не видно.

Срываюсь с места, и – к двери.

Там натыкаюсь на два трупа и стоящего рядом с ними щуплого очкарика Вэйна. Он улыбается во все тридцать два и тянет большой палец правой руки вверх, показывая, что все «о`кей». За его спиной мелькают коричневые рубашки еще кого-то из наших.

Первый из подстреленных мной еще бьется в агонии, копая пальцами дергающихся рук в осевшей на пол пыли длинные неровные бороздки. Переступая через него, неудачно опускаю ребристую подошву ботинка в лужу липкой синей крови…

* * *

Когда

война-метелица

придет опять –

должны уметь мы целиться,

уметь стрелять.

В. Маяковский

Обжигаюсь горячей перловкой. Ложка ворошит неслипающиеся жесткие крупинки, ища среди них редкие кусочки разваренной жирной тушенки. Челюсти работают не переставая, точно какой-то хитроумный механизм.

Каши мало. Вот уже металл скребет по металлу, ложка подбирает последние остатки, прилипшие к стенкам и дну котелка. Жир с ложки жадно слизываю языком. Хорошо! Откидываюсь на спину, полный сытого блаженства. Ленивые пухлые облака полностью согласны со мной. Хорошо!

Рядом уткнулся носом в подсунутую под голову пилотку задремавший Марк. Желтый ежик волос топорщится на затылке настырным, не желающим правильно ложиться вихром. На висок, цепляясь за коротко стриженый волос, уселась глупая муха. Зачем-то трет лапки. Забравшееся на самую верхотуру неба жаркое солнце играет на ее крылышках своими брызгами.

- Эй, пацаны, заснули, что ли?

Подходит Пэрр. Толкаю Марка в бок, тот вскакивает и ошалело оглядывается.

Пэрр теперь у нас капрал. Тонкая серебристая полоска в подтверждение этого факта рубит алый бархат петлицы пополам. Ему пока трудно привыкнуть к тому, что вчерашние товарищи вдруг стали подчиненными, но он быстро учится.

Он вообще быстро учится. Пэрр – образец для подражания. Отважный, честный, непримиримый, рассудительный, именно такой, каким и должен быть настоящий солдат.

Когда зеленым сопляком он впервые появился в роте, то за моей спиной уже было четыре месяца фронта. Мы с ним быстро нашли общий язык, и даже одно время считались друзьями. Я все-таки постарше его, и в тот момент, наверное, он видел во мне бывалого вояку, которого стоит держаться.

Сейчас Пэрр не такой. Сейчас ему пятнадцать. И полгода войны. Тертая униформа сидит на нем как влитая, что не мудрено с его атлетичной, не по возрасту развитой фигурой. Подворотничок аккуратно подшит, пуговицы надраены до зеркально блеска, к ботинкам, кажется, пыль и грязь прирастать не умеют. Даже осанка и походка стали другими. Хоть завтра на плакат.

Однако, что ни делай а, между нами лежит пропасть длинною в год. И эта разница в возрасте позволяет мне смотреть на него снизу вверх и иногда ловить в его взгляде покалывание зависти.

- Что же вы тут развалились? – с легкой укоризной интересуется Пэрр. – Через пять минут политзанятие!

- Идем, идем уже. – отвечаю ему.

Вся рота коричневой толпой собирается у командирской палатки. Порядка никакого, но здесь он и не нужен, здесь демократичная обстановка.

Рядом вижу Тири. Тяну улыбку, щурю правый глаз, подмигивая. Она равнодушно отводит голубой хрусталь глаз, ни разу не показывая, что вообще замечает меня. Вот ведь девчонка! Кремень!

Появляется политрук, плеща золотым огнем с эполета. Каблук сам собой липнет к каблуку, руки вытягиваются по швам, подбородок ползет вверх, держа равнение.

- Вольно, вольно! – торопливо осаживает наше рвение политрук.

Разрезая толпу, проходит в самый ее центр, где тотчас же формируется свободное пространство. Усаживаемся в кружок прямо на зелень травы.

Политрук возвышается над нами, будто вековая сосна над едва показавшимися из земли ростками. Он наш учитель. Наш отец. Наш бог. Только ему, часто прячущему грустную улыбку в густых черных усах, мы можем бесконечно доверять. Он наша и надежда и опора, и если бы не он, то, подобно слепым кутятам, мы бы вмиг погибли.

Политрук внимательно смотрит на нас. От него исходит горячее тепло любви и несгибаемая жесткость стали.

- Ребята! – клокочет его бас. – Бойцы! Герои! В нелегкое время нам выпало жить. Здесь и сейчас решается судьба нашей Родины. Коварный и хитрый враг топчет нашу землю. Враг долго вынашивал свои захватнические планы. Ему удалось усыпить нашу бдительность, умело притворяясь другом. Он долго и старательно плел сеть интриг, он шпионил за нами, он выжидал тот момент, когда мы не будем ожидать нападения, когда мы и вправду поверим в искренность его дружбы. И потому удар его был внезапен. И вот теперь враг разрушает наши города, истребляет беззащитных жителей, угоняет ваших отцов и матерей в рабство. Имя этому врагу – р`рэги. Эти отродья посмели бросить нашей Родине вызов, надругаться над ее честью и достоинством. Наша прекрасная и единственная Родина сейчас больна.

- Боец Рамус Торр! – вдруг обращается он ко мне.

Не вскакиваю, взлетаю. Восхищение заполняет меня до краев. Еще бы, политрук счел необходимым вызвать именно меня!

- Я! – чуть ли не кричу, надрываясь.

Мне показалось, или снова в его усах запуталась печаль едва улыбнувшихся губ?

- Боец, кто такие р`рэги?

- Это наши враги! – чеканю слова, будто тяну носок ботинка на плацу.

- Что нужно делать, увидев р`рэга?

- Его необходимо немедленно убить!

- Почему его нужно убивать?

Странный вопрос, слегка заминаюсь, что значит «почему?». Р`рэг должен быть мертв, так положено. Ответ находится очень быстро:

- Потому что он – враг! – это же так просто!

- Правильно, боец! Однако враг вооружен и очень опасен, как справиться с ним?

Легкий вопрос! Месяца два назад политрук уже задавал такой. Помнится, тогда отвечал смешной рыжий верзила, уже не помню, как его звали. Ему потом оторвало ногу в тяжелом бою за перевал. Без труда повторяю его слова:

- Чтобы победить, нужно действовать не в одиночку, а вместе с товарищами. Нужно четко выполнять приказы командира и верить в успех.

- Отлично! Только необходимо не верить, а твердо знать, что мы победим. Почему мы в этом убеждены?

- Потому что мы сражаемся за Родину! – строчу длинной очередью твердо усвоенных терминов – Родина в тяжелый для себя час призвала нас на защиту. Мы обязаны грудью встать на пути захватчиков. И, если понадобится, умереть. Нет счастья превыше смерти за Родину!

- Прекрасно! Учитесь, вот пример настоящего сына своей отчизны, готового до конца отдать свой неоплатный долг Родине! И твердо знающий, почему это так важно. Спасибо, боец, займи свое место.

Щеки пылают огнем. Сажусь, не чувствуя ног. Заслужить такой похвалы политрука дорогого стоит. Ловлю на себе пристальный взгляд Пэрра, искрящийся лютой завистью.

* * *

Девочка с глазами из самого синего льда

Тает под огнем пулемета

Должен же растаять хоть кто-то

А. Васильев

…Перед нашими позициями – широкий распадок, выетая молью плешь, лишь местами проросшая жухлой желтой высокой травой. На той стороне склон ломается крутобоким холмом, ощетинившимся укреплениями противника.

Выбеленное раскаленное небо бросает на землю марево печного жара. Кожа почти трещит, лоб плачет горькими крупными каплями, заливающими лицо, выцветшая рубашка царапает спину едкой соленой коростой, распухшие губы сопливятся какой-то жуткой слизью, пить хочется непереставая.

Жаримся в духовых шкафах окопов в ожидании наступления. Его планировали начать с рассветом, но подкачали артиллеристы. То ли снаряды подвезли с задержкой, то ли заминка со сменой дислокации, бес их знает. Приходится маяться, бессмысленно топча дно опостылевшего окопа. Сердце вяло ворочается в груди, тоскуя по адреналиновому кипению боя. Скучно.

…Наконец, по траншеям и ходам сообщения расползается слух о том, что вот-вот. В сто первый раз за сегодня проверяю автомат, потуже подтягиваю ремешок подсумок, чтобы не били при беге. Последние секунды застывают, будто в мировом хронометре заела шестеренка.

И вот, где-то далеко-далеко за спиной заворчали многотонные гаубицы.

Началось!

Землю колотит могучим молотом, она неистово дергается, пытаясь увернуться. Уши тотчас заполняет раскаленный воск грохота рвущихся снарядов. Злосчастный холм, опорная точка вражеской обороны, опухает пыльными фонтанами взрывов. Там сейчас форменный ад. Отсюда кажется, что выжить в этом смертельном тайфуне невозможно.

«Аах! Ааах! Аааааах!!» - бешено ревет канонада.

«Уррраа!» - отвечаем ей нестройным хором, высыпая из окопов.

Густой неровной цепью скатываемся по пологому склону. На дне, оказывается, спрятался петляющий меж чахлого ивняка, ручеек. Толкаемся, теряем темп, перебираясь через шипящий пеной обжигающе холодный поток.

Перед нами вздыбливается крутой противоположный склон.

Артиллерия умолкает. Холм, окутанный грязно-бурой тучей перелопаченной сталью пыли, расцветает алыми тюльпанами пулеметных и автоматных выстрелов.

Воздух хлещут росчерки трассеров. Знакомо жужжат злые пули.

Жмемся к земле, скребем животом колючую сухую траву. Продвигаемся по метру, по полметра, отвечая редким разрозненным огнем.

Слева, смешно покачиваясь, преодолевает ручеек наш единственный танк. Расправившись с предательски осыпающимися берегами водной преграды, устремляется вперед, яростно нагружая ревущий от натуги дизель высокими оборотами. Под прикрытием этого бронированного щита снова поднимаемся.

Танк резко поворачивается боком и идет вдоль фронта атаки, наматывая на катки, рвя и давя змеящиеся струны колючки. Его левая башня развернута к траншеям, тонкий хоботок пулемета дрожит, извергая пламя.

Вторая башня вращает жерлом короткоствольной пушки, примеривается. Дизель взвывает, перегазовывая на холостом, гусеницы цепляются за грунт, кивком останавливая серую тушу. Танк разворачивается на месте, загребая дерн под собой в рисуемый при повороте круг. Нашедшая цель пушка замирает, глотая снаряд. Секунда, и бронированная машина кашляет выстрелом, болезненно дергаясь назад.

И почти сразу второй выстрел.

Вражеский дот, прыщом вздувший хитросплетенье защитных укреплений, ухает взрывом, оседает, валится, замолкает.

Свинцовый ливень в ответ мстительно молотит по стальному панцирю серой брони. Танк ошалело пятится назад, отстреливается пулеметной башней.

Плотность огня колоссальная. Цепь снова ложиться, врастая в мельчайшие неровности, растворяясь в вытравленной солнцем редкой траве.

Р`рэги суетятся. Копошатся, на руках вытаскивая на бруствер второй линии траншей безоткатку. Длинная труба ее ствола опускается, я даже могу различить фигурку наводчика, прильнувшего к окуляру прицела. Видят ли это танкисты?

Заметили! Выжимают газ, пуская машину навстречу вражескому орудию. Пулеметная башня не умолкает.

Безоткатка стреляет! Мимо! Снаряд, разминувшись с броней, бесполезно копает воронку где-то далеко позади. Танк идет прежним курсом, пулемет захлебывается бешеным ритмом. Что же они медлят? Почему не работают пушкой?

Выстрелы бьют в унисон.

Безоткатку, наводчика, и весь расчет раздирает на части, смешивает безумным вихрем взрыва.

И танк натыкается на прямое попадание. Скрежещет, плюясь снопом искр, пробиваемая сталь. Бронированная машина глохнет, пускает струйку сизого дыма и затихает бесполезной грудой металла.

Откидывается люк на одной из башен. Выскакивает парнишка в грязно-серой засаленной робе. Совсем пацан, лет двенадцати. Суетливо вываливается из колодца башенного люка, скатывается по броне, падает в травяной сухостой и ужом-ужом уползает прочь от машины.

Больше никого. Из люка тянется тяжелый маслянистый дым, устало ложась на землю рядом с подбитым танком.

Бой тем временем кипит с прежней силой. Взводным удается каким-то чудом поднять цепь. Подкатываемся к окопам вплотную.

Рядом.

Совсем.

Пара десятков шагов.

Десяток бегом.

Рву гранатную чеку. Запускаю сплюснутую сферу, исполосованную насечками, в пасть траншеи. Да как ловко! Резкий хлопок выбрасывает из ложбинки стрелковой ячейки комья земли и отчаянный вопль.

Наполняем тесные траншейные катакомбы. Р`рэги отступать совсем не желают, да и некуда. Завязывается упорнейшая схватка в окопной тесноте. Выстрелы в упор, ор, гам, перекошенные от ярости и страха четырехглазые физиономии мелькают сводящим с ума калейдоскопом. Дело доходит до ножей и саперных лопаток. Алая и синяя кровь, смешиваясь, пузырятся на земле.

Узкая кишка хода сообщения ведет меня куда-то вглубь позиций. Выскакиваю из-за очередного поворота, и тут же ныряю назад. Оказавшийся там ДЗОТ огрызается злыми короткими очередями. К счастью, он повернут ко мне тыльной стороной, и сюда никак не может достать установленный там пулемет. Но входной проем и две узкие амбразуры отплевываются автоматным огнем.

Слышу топот. Свои. Первой выбегает Тири, за ней старательно сопят трое молодых из давешнего пополнения.

Тири осторожно высовывается, изучая неожиданное препятствие. Темная от пота рубашка плотно облегает молодое тело, вздыбливая нагрудные карманы пухлыми, вполне уже сформировавшимися холмиками.

- ДЗОТ. – говорит она, хотя я это и сам уже видел.

- Прикройте меня, я к нему подберусь. – предлагаю я.

Она затопляет меня голубым безбрежным морем своих глаз, совсем по-мальчишески шмыгает носом и поправляет:

- Не тебя, меня прикройте.

В голубом безбрежном море пляшут озорные огоньки.

Пожимаю плечами. С Тири спорить бесполезно.

Она достает новый магазин, клацает затвором, загоняя патрон в патронник, шумно выдыхает, словно перед прыжком в ледяную прорубь. Потом снова смотрит на меня, кивком показывая, что все, пора. И, отворачиваясь, совсем неожиданно подмигивает.

Граната звонко бьется стальными боками о стены траншеи, подпрыгивая прямо к врытому в землю укреплению. Взрыв! Деревянный, в два бревна, накат ухает, рассыпая конфетти стесанной осколками щепы. Ухает, но, конечно же, остается невредимо стоять.

В четыре ствола поливаем входной проем, не давая продохнуть укрывшимся внутри.

Тири ловко переваливается через бруствер и, пригнувшись, устремляется к притихшему от неожиданной атаки ДЗОТу.

Но эти гады внутри успели-таки опомниться. В амбразуре пляшет автоматный огонек, никак не желая затухать от нашей стрельбы. Тири оказывается беззащитной.

Ее крутит сломанной юлой и безжалостно швыряет на землю.

Выскакиваю из траншеи и, ничего не соображая, бегу к ней. В полный рост. Пули остервенело визжат в горячем киселе прожаренного солнцем воздуха.

Почему-то за мной поднимаются молодые.

И кто-то еще.

А в покинутой траншее мелькает все больше и больше коричневых теней.

Но для меня никого из них не существует. Весь мир, вся эта чертова вселенная сжались, сконцентрировались в маленькой хрупкой фигурке, так нелепо разбросавшей руки между пучками желтой сухой травы.

Ее прекрасная голова запрокинута куда-то назад. Подбежав, падаю на колени и рву непослушными беспомощными пальцами целлофан индивидуального пакета. Только напрасно.

Вижу ее большие, широко распахнутые глаза. Серые, навсегда потухшие, безжизненные. Мертвые.

Смерть свинцовой косой машет над ухом, рядом топают берущие ДЗОТ товарищи. А меня душат рыдания. Утыкаюсь в раскаленную, измученную зноем землю и обильно кормлю ее горькими безутешными слезами…

* * *

Бронзовые генералы на граненом цоколе

молили: «Раскуйте, и мы поедем!»

Прощающейся конницы поцелуи цокали,

и пехоте хотелось к убийце – победе.

В. Маяковский

Непроглядная – хоть глаз коли – темень стряхивает с себя мелкий противный дождь. Вымокло все. Пилотка скользит по волосам, нисколько не желая сидеть на макушке, как положено. Промокшая насквозь шинель холодным компрессом обнимает тело. Ботинки жалобно хлюпают при каждом шаге.

Тело бьет озноб. Хочется окунуть его хоть ненадолго в уютное тепло палатки. И еще хочется спать. Но по штатному расписанию сон часовому не положен. Приходится, зябко ежась, согревать закостеневшие пальцы дыханьем и развлекать себя приятными воспоминаниями.

Почему-то память настырно возвращает в счастливое беззаботное детство. Может потому, что там не было холодно, и не было мокро. Там было здорово.

Заря разлепляла веки бодрой трелью побудки, и мы, полторы сотни кадетских душ, с гиканьем и визгом вываливались из длинных дощатых бараков на вытоптанный до твердости камня земляной плац. Строились шеренгами, повзводно, зевали, счастливо захватывая легкими свежий утренний воздух. Самозабвенно и, наверное, нестройно горланили «Славься Родина делами! Славься Родина сынами!», все четыре куплета. Треххвостое серебристо-голубое полотнище трепыхалось на ветру, медленно ползло по флагштоку, символизируя единение тела, мысли и духа.

После завтрака и обязательной физзарядки разгорался день, полный интереснейших игр и невероятнейших открытий. Наставники безостановочно развлекали нас кроссами, ориентированием на местности, прохождением полосы препятствий и прочими, не менее увлекательными, занятиями. Кроме того, у нас была прорва разнообразных секций – снайперская, рукопашного боя, бронетехники, баллистики и бомбометания, инженерно-саперная, плаванья.

А смотры, соревнования, турниры? Как же я тогда гордился грамотой за первой место по легкой атлетике! Даже нос чуть-чуть задирал.

Кроме того, раз в полгода проводились полевые «зарницы», где нам противостояли друзья-соперники из соседних кадетских корпусов. Мы верили, что это почти всамделишная война, готовились, нервничали, ждали с нетерпением, точно праздника. Хотелось быть лучше всех, сильнее всех, чтобы именно нам, когда подрастем, посчастливилось воткнуть знамя победы в последний сожженный бастион врага.

Ох, каким же простым и предельно ясным казалось тогда все вокруг! Детская душа была затоплена счастьем своей причастности к великому делу до краев. И когда выпускники старших курсов топтали новенькими армейскими башмаками знакомый до последней трещинки, до каждого бугорка, до малейшей выбоины плац, отправляясь на фронт, мы пожирали их завистливыми взглядами. Нам так хотелось с ними, бок о бок, плечом к плечу. Мы проклинали себя за то, что родились так поздно, что нам еще ждать и ждать. А, ведь, война не бесконечна, и на нас ее может не хватить…

Один из наших инструкторов, которого все за глаза называли Дед, в таких случаях хмурил посеченный морщинами лоб и грустно вздыхал. Навоюетесь, мол, еще.

- Эх, сынки! – приговаривал он – Кабы была моя воля, да кабы остались силы, так я бы и сам… туда… сражаться. Заместо вас, сопляков. Вам же жить, да жить…

После подобных слов Дед беспомощно рубил воздух трехпалой обкромсанной ладонью, зло метал плевок на ни в чем не повинную землю, разворачивался и уходил, продолжая что-то бурчать себе под нос.

Эти признания казались нам странными до глупости. Дурак старик, выжил из ума окончательно. Нет бы, порадовался за ребят, за то, что выросли в настоящих солдат, в бойцов. Им же суждено вот-вот героями стать. Да и что это за заявочка такая, сам, дескать, воевать идти хочу? Куда же ему, пню старому, плешивому, да на фронт? Война – дело молодых, нас, то есть, а не пенсионеров. Дурак, ой, дурак!

Только теперь эти его слова мне уже не кажутся откровенным бредом. Я видел слишком многое. И порой хочется, глядя на молодых необстрелянных пацанов, точно таких же, какими мы были тогда, бесконечно приходящих вновь и вновь с пополнением, вот так же вздохнуть и пробурчать что-нибудь вроде «сидели бы лучше дома, а мы уж здесь без вас, сами». Слишком их много, отчаянно-смелых, после каждого боя теснится в братских могилах…

И где, где этот чертов последний бастион, куда надо воткнуть, вколотить древко нашего флага? Далеко ли? Пусть не бастион, не цитадель, не забетонированный по самые брови бункер, пусть хоть былинка какая-нибудь, из земли прутиком торчащая, до которой дойти и, устало рухнув на землю, прошептать «все!». Где?

Дождь противно лижет лицо холодным мокрым языком. Автомат надоедливо тянет к земле, цепляясь ремнем за плечо. Нестерпимо хочется укутаться уютным теплом палатки и провалиться в объятья сна. До смены караула остается целая вечность - полный оборот неторопливой минутной стрелки.

Приходится, зябко ежась, согревать закостеневшие пальцы дыханьем и развлекать себя приятными воспоминаниями…

* * *

Громоздящемуся городу уродился во сне

хохочущий голос пушечного баса,

а с запада падает красный снег

сочными клочьями человечьего мяса.

В. Маяковский

…Ловушка, вот как это называется. Самая настоящая ловушка. Сначала попятиться, отступить, бросая насиженные за двое суток непрерывных боев укрепленные точки, и заставляя нас поверить в победу, а потом – ударить во фланг, отрезать от соседей, почти окружить. Сволочи многоглазые!

Наша последняя надежда – изрытая воронками, изрешеченная плотным огнем территория какого-то завода. Длиннющий пенал цеха прячет нас за добротными, на совесть сложенными, стенами. Цепляемся за потемневший от времени кирпич этих стен, врастаем в него, дохнем, но держимся.

Сквозь щель узкого, похожего на бойницу древнего замка, окошка пестрит разноцветный ковер сухой опавшей листвы. Отсюда, со второго этажа, пятачок, по которому рвутся эти гады, виден, как на ладони.

Приклад автомата трется о щеку, оскаленный стесанным клыком мушки ствол выдыхает язычок кислого порохового дыма. Барабанные перепонки гудят, никак не могут привыкнуть к вдруг опустившейся тишине. Обломали они о нас зубы, откатились, не смогли вот так, с наскока опрокинуть. В желто-бурое месиво хрустящих мертвых листьев синей тягучей кровью вклеены те, кто уже в следующую атаку точно не пойдет. Четверых из них снял я.

Отрываюсь от бойницы, подтягиваю ноги, присаживаюсь, подпирая спиной толстую стену. Около соседнего окошка протирает запылившиеся стекла очков Вэйн. Вид у него потрепанный. У меня, думаю, тоже.

- Марка видел? – спрашиваю у него.

Голос хриплый, будто гортань наждаком натерли.

Вэйн отрицательно качает головой.

- Хреново.

На этот раз кивок утвердительный. Хреново, конечно.

Обвожу взглядом тонущую в полумраке утробу цеха. Повсюду понатыканы обросшие ржой металлические тела станков, с потолка обезьянними хвостами свисают толстые оборванные кабели, сквозь прорехи в высокой крыше пробивается угрюмый осенний полдень, роняя в неосвещенную пустоту огромного цеха жиденькие струйки тусклого света. И на том спасибо, можно хоть что-то разглядеть.

Появляется Пэрр. Грязный, пилотки нет, рубашка топорщится бахромой коричневых ниток на месте ампутированного рукава. Сама рука к счастью цела, но беспомощно болтается на перекинутом через шею бинте.

- Контузило. – жалуется он – Утром еще. Около складов каких-то. Они туда было сунулись, а мы их прижали. Там проход узкий, они в него поперли сдуру, вот мы их и встретили. Нас там всего-то человек семь было, а их раза в три больше. Прямо штабелями в этом проходе их и валили. Я два рожка отстрелял. Отбились, короче, а они минометами нас накрыли. Одна мина рванула рядом совсем, двоих на смерть, одному ноги оторвало, а меня контузило. Повезло.

Пэрр нервно смеется.

- Марка видел? – прерываю его идиотское хихиканье.

Он не отвечает.

- А взводного?

Отмахивается от меня здоровой рукой:

- Что ты! Погиб взводный. У забора его подстрелили, пока он перелазил. Печень, думаю задели. Пуля навылет прошла, дырочка крохотная, булавка не пролезет, а кровь так и хлещет. Орал он дико, не от боли, от страха больше. Его ребята вытаскивать стали, а он все кричит и кричит. Его на плащ-палатку положили и потащили. До своих дотащили, а он уже умер.

Пэрр садится прямо на замусоренный пол, молча смотрит на нас. В глазах бултыхаются волны растерянности.

- Подожди-ка, - говорю я – значит, ты у нас старший во взводе остался?

- Как это?

- Очень просто. Взводный, ты говоришь, погиб, оба унтера ранены тяжело. А ты же у нас капрал. Вот и командуй.

«По местам! Идут! Идут!» - гудят вокруг.

Пэрр беспомощно оглядывается.

- Принимай взвод, командир! – хмуро бросаю ему.

- Самое время, блин. – чертыхается Вэйн.

И тут начинается свистопляска…

Р`рэги палят из пушки.

Пол пускается в дикий танец. Старые заводские стены дрожат, гудят, но каким-то чудом выдерживают.

Припадаю к бойнице. Фигурки в смешных разноцветных мундирах играют со мной в странную игру. Они уворачиваются, я стараюсь попасть.

Стреляю расчетливыми короткими очередями, стараясь экономить патроны. Нашему робкому автоматному огню шумно помогает спаренка, установленная на крыше. Два сваренных крупнокалиберных пулемета легко забивают своим басом автоматное тявканье и заставляют противника остановиться.

Р`рэги, вроде, снова отходят.

Опять палит пушка, оглушительно грохочет взрыв, бросая с потолка ворох обломков, и спаренка затихает. Все смелей и смелей р`рэги поднимаются вперед.

Вот черт!

На голых инстинктах бросаюсь к ведущей наверх лестнице. Перебираю ее металлические ступени. Кричу Пэрру «за мной!».

Узкая дверца выкидывает меня на плоскость крыши. Вот она, спаренка, целехонька. Крыша проткнута взрывом рядом с ней. Пулеметчики… Какие это, к дьяволу, пулеметчики?

Две тряпичные куклы, брошенные поодаль.

Конечности неестественно изогнуты, под каждым быстро растет бурая лужа.

У одной из кукол голова проломлена. На том месте, где должно быть лицо, из красного месива торчит гребенка ровных, до одури белых зубов…

Отвожу взгляд, забываю про них. Про кукол и зубы. Это уже не люди, это вещи, убеждаю себя. Вещи.

Кидаю свой автомат на старый, пыльный, залитый гудроном рубероид. Теперь у меня есть оружие помощнее этой пукалки.

Спаренка, повинуясь мне, послушно опускает рога горячих, увенчанных набалдашниками пламегасителей стволов, вниз. Туда, где штурмующая толпа почти подобралась к выщербленным толстым стенам цеха.

Давлю гашетку.

Нашпиговываю визжащий от страха воздух килограммами свинца.

В паутинке прицела-триплекса пляшет хоровод вбиваемой в разноцветье гнилой листвы мягкой беззащитной плоти.

Крупные медные гильзы звенят под ногами.

Рядом вторым номером работает Пэрр, аккуратно скармливая спраренке длиннющие языки пулеметных лент.

Р`рэги не отступают, бегут!

Уносят ноги, расползаются по укрытиям. Стрельба почти утихает. Отпускаю гашетку.

Пэрр тычет пальцем куда-то вниз:

- Вон, смотри, смотри! Там двое, сними их!

Гляжу, куда он указывает. Ловлю в перекрестье прицела две пригнувшихся фигурки, волокущих за шиворот по шуршащей листве третьего. За ними тянется синий неровный след.

Им бы бросить тяжелое тело, да быстрее нырнуть за вон тот угол. Но они не бросают, упрямо тащат. И знают ведь, знают, заразы, как они сейчас уязвимы. Им, наверное, страшно. Безумно страшно, и все четыре глаза от давящего страха широко распахнуты.

А я? Разве я бы на их месте разжал пальцы? Разжал бы, отпустил сочащийся кровью воротник и кинул подыхать своего товарища? Или, может, даже друга? Да какого там друга, просто-напросто своего? Да никогда! Никогда, слышите? Все то, что есть во мне человеческого, протестует против такой мысли. И у них протестует все их р`рэгское существо. И они не бегут.

- Чего медлишь?! – орет Пэрр – Стреляй! Стреляй, уйдут же!!

Не могу. Я же не сволочь, не урод какой-нибудь. Смешно, ведь только что я десятка два точно таких же, как эти двое, намолотил. Без каких бы то ни было чувств и угрызений. А их не могу. Не могу, и все тут.

Пэрр толкает меня, сбивает с ног, я падаю, больно ударяясь головой. Набалдашники пламегасителей, шевелятся, вновь ища беззащитную цель. Пэрр спокойно давит гашетку. Ему нет дела до того, кто, кого, куда и зачем тащит. Он видит только двух р`рэгов, двух врагов, которых нужно убить.

Две коротких сухих очереди.

Я отсюда ничего увидеть, конечно, не могу. И услышать, тем более. Но все-таки мне кажется, что я слышу глухой стук падающих тел. И будто вижу сухую пеструю листву, испуганно вспархивающую, принимая эти тела к себе.

Рядом брошенный мной автомат.

Руки движутся сами собой.

Щелкаю затвором, глажу спусковой крючок.

Пэрр выпускает глаза из орбит, пятится.

- Что с тобой? Погоди! Ты чего?

Внутри меня ворочается горячий колючий клубок. Внутренности ползут к горлу. Падаю на колени, ловлю руками летящую на меня землю. Клубок подкатывает к горлу, обжигает небо и выпрыгивает склизкой вонючей блевотиной.

Ботинок Пэрра с размаха опускается на мой затылок…

* * *

Но кто-то главный,

Кто вечно рвет в атаку,

Приказал наступать на лето

И втоптал меня в хаки.

В. Бутусов

Политрук меряет тесноту командирской палатки широким шагом. Дивизионный комиссар терзает шариком элегантной черной ручки болезненно-желтый прямоугольник протокола. Молчат. Только порой их взгляды перекрещиваются, натыкаясь на замершей на стуле в дальнем углу солдатской фигуре. На мне.

Старательно разглядываю пол. Хочется сквозь него провалится, исчезнуть.

- Дааа! – тянет, наконец, комиссар – Боец с такой отличной характеристикой, и под трибунал.

- А я-то подумывал хлопотать о повышении. – соглашается политрук – Неплохой унтер из него вышел бы.

Вот как! Оказывается, не сглупи я тогда, красовался бы сейчас у меня на петлице унтерский ромбик.

Комиссар недоверчиво хмыкает.

- Напрасно. – говорит он – Возраст уже не тот. Все равно сломался бы, не сейчас, так позже. Осмотрительней надо быть. И пристальней наблюдать за психологическим состоянием своих подопечных. Вам и так выговор грозит.

- Понимаю. – кивает головой политрук – Недоглядел. Но вы же прекрасно знаете, что это не так уж и просто.

Комиссар отрывается от протокола и холодно произносит:

- Знаете, война вообще дело непростое. Вы здесь поставлены для конкретной цели, и обязанности свои забывать не должны. Списывать его надо было раньше. Как только в голову полезли все вот эти – он крутит ладонью в воздухе, демонстрируя какие именно «эти» - юношеские мечтания. Мысли разные, размышления. В общем, не мне вас учить. Вы прекрасно все понимаете.

Политрук останавливается, передергивает плечами, трясет эполетом.

- Я и не спорю. Просто жаль, что и без того потрепанная за последнюю неделю рота лишается хорошего солдата.

- Ерунда. – вновь утыкается в протокол комиссар – Пополнение залатает все ваши дыры с избытком. Замечательное пополнение, молодое, а не такой вот пропахший фронтом отработавший свой ресурс материал.

Это он обо мне. Я, значит, материал. Только уже негодный, ненужный, который просто за борт выкидывают. Докатился.

Комиссар прекращает свою писанину, загребает пальцами листок, внимательно перечитывает.

- Пожалуй, все. Протокол я забираю с собой, вот сопроводительные документы на вашего красавца. Отконвоируйте до станции, к спецвагону.

Небольшой – с тетрадный листок – кусочек бумаги проштампован лиловым фингалом печати. Политрук аккуратно складывает его пополам и прячет в лежащий на столе планшет.

- Иногда, – вдруг тихо произносит он – иногда мне кажется, что мы совершаем что-то преступное. Класть детей на алтарь победы – это ужасно. С малых лет готовить их быть пушечным мясом… может это ошибка?

- Послушайте, - хмурится комиссар – что-то засиделись вы на тепленьком местечке. У вас, у самого, какие-то упаднические настроения присутствуют. Нужно быть добрым, но нельзя быть добреньким. Сами знаете, что управлять ребенком намного проще, чем задающим ненужные вопросы взрослым. Представьте себе, что вся ваша рота состояла бы не из прошедших длительную подготовку в кадетских корпусах детишек, а из пьяных, драных, своевольных мужиков, которым было бы наплевать на Родину, на вас и на меня, которым хотелось бы не в бой идти, радуясь ему, точно игре, а под бочок какой-нибудь потаскушке приткнуться. И вам их бы пришлось поднимать в атаку. Представьте и подумайте, почему этот мир устроен именно таким образом.

Он замирает перед выходом, бросает на меня последний взгляд и добавляет:

- Вот вам, кстати, яркий пример. Сегодняшний случай – ЧП, а будь на месте наших солдат тридцатилетние раздолбаи, то в каждом бою мы бы с подобными выходками сталкивались. Так что скажите спасибо, что Родина может подготовить боеспособную сильную армию. И не забивайте себе голову разной глупостью.

- Ладно, прощайте. Честь имею. – он откидывает брезентовый полог и, не дожидаясь ответа, уходит.

Политрук долго кормит тишину своим молчанием.

- Вот так, дружок. – грустно улыбается он – Считай, что ты повзрослел. Теперь нет тебе места на войне.

Я не знаю, что отвечать. Я вообще теперь ничего не знаю. Перед глазами будто туманное марево, голова пуста, словно вылизанный дочиста котелок.

Меня ведут через палаточный городок. Измазанный засохшей грязью грузовик разевает зев крытого кузова. Беспрекословно лезу внутрь. Металлические створки лязгают, захлопываясь.

Свернувшись калачиком, лежу на жестком полу. Двигатель кашляет, ревет на подъемах, на кочковатой дороге ощутимо трясет. Я выпотрошен. Мне хочется закрыть глаза и умереть. Жаль, не учили меня никогда уходить из жизни усилием воли. Учили выживать, наперекор воле чужой. И кому, спрашивается, теперь это нужно?

…Створки откидываются, внутрь врывается ослепительный свет. Вылезаю, с трудом шевеля затекшими, будто чужими, конечностями.

Снова куда-то ведут.

Вокруг кипит неповторимая суета прифронтовой железнодорожной станции. Толпится развеселая солдатня, шевеля горбами вещмешков. Снуют торопливые посыльные. Величаво плывет офицерский погон. Пофыркивая, трудится маленький маневровый тепловоз, сортируя вагоны, сбивая их в эшелоны. Потные артиллеристы выкатывают обернутые в брезент гаубицы на асфальт платформы.

На дальней тупиковой ветке сиротливо приткнулись две теплушки. Перед ними прямо на земле сидит человек тридцать ребят. Поношенные, а где-то и порванные рубашки, срезанные петлицы, угрюмый вид. Меня подталкивают к ним. Арестанты, понимаю я. Эта мысль слегка бодрит. Значит, не я один такой идиот на свете.

Подгибаю ноги, сажусь.

- Здорово, пацаны.

- Здорово. – эхом отзывается нестройный хор.

- Молчать! – взвизгивает холеный унтер.

Только теперь обращаю внимание, что вокруг – оцепление. Молодые, едва из кадетки, сопляки. Коричневая, новенькая форма еще не знавшая вкуса пота и запаха страха. И безразличные пустые глаза. Глаза тех, кто готов идти умирать и побеждать. Как же они отличаются от взгляда тех, кто находится внутри этого круга! От моего взгляда.

- По вагонам! – командует унтер.

Поднимаемся и лезем в неуютное пустое нутро теплушек. Уже забравшись, выглядываю наружу. Рыжее лохматое солнце трогает меня своими теплыми лучами.

И тут я понимаю. Счастье - это просто видеть этот желтый слепящий диск. Каждый день. Просто жить.

Сентябрь 2005

Автор: Максим Карасев (Dr.Funfrock).