Юношеский максимализм

Воскресенье, 13 мая 2012 г.
Просмотров: 2936
Подписаться на комментарии по RSS
Предисловие издателя. 
.
Доктора Мора без преувеличения можно назвать самым интересным писателем в моей довольно долгой — практически двенадцатилетней — карьере издателя. Думаю, каждый, кто хоть раз читал его книгу, согласится с тем, что доктор определенно представляет из себя нечто гораздо большее, чем просто историк. Несмотря на незаурядный архивный талант и замечательные писательские способности, изюминкой произведений доктора Мора всегда являлось совершенно несвойственная историческим трактатам способность передавать авторские эмоции по поводу происходящих на страницах книги событий. 
   Книги доктора Мора настолько не напоминают сухое изложение дат и последовательностей чисел, в которое неизбежно превращается любая из самых увлекательных и захватывающих эпопей, стоит только попробовать изложить ее с максимальной точностью, что не всегда можно поверить, что перед нами не беллетристические романы на скудной реальной подоснове, коими в изобилии кишат полки современных книжных магазинов, а подлинная история без капли вымысла. И тем не менее это так — доктора Мора можно назвать первым, кто сумел сочетать в своих произведениях почти маниакальную историческую точность, о которой давно ходят анекдоты, но и эмоциональную окраску, анализ не просто причин тех или иных событий, но и мотивов поступков людей, на которых, как известно, и строится история. 
Замысел третьей по счету масштабной работы доктора Мора меня, честно признаться, несказанно удивил, даже несмотря на выработавшийся иммунитет к непредсказуемым поступкам этого загадочного и временами весьма эксцентричного человека. Как видно из обложки, на этот раз объектом его внимания стало основание Империи Индивидуализма, которая, как вы все знаете, прекратила свое существование буквально десяток лет назад. 
Хотя тема эта, безусловно, является во всех отношениях исторически интересной, по прошествии такого малого времени ее  изучение представляется весьма сомнительным занятием. Время серьезной литературы наступит позже — так единодушно считают все знакомые мне историки. 
Однако доктор Мор и здесь идет против правил. Причиной обычного в таких случаях значительного временного промежутка между событием и его научным описанием он считает полное отсутствие документов. А количество документации после развала Империи не просто зашкаливает — оно переходит все допустимые пределы, ибо, как известно, бюрократия Империи не знала себе равных по размаху. 
Одним словом, перед вами первое, и, я мог бы поручиться, превосходящее по интересу все еще ненаписанные, исследование раннего периода развития Империи Индивидуализма. Вопреки моим горячим уговорам, доктор Мор отказывается писать продолжение истории Империи ни сейчас, ни когда либо в будущем, а потому советую читателю внимательно ознакомится с данным произведением — возможно, уже ваши дети будут изучать его в школе в качестве обязательной программы по истории. 
.
 Изокрэйтс О. Кальяс, глава издательства «Прочерк». 
.
.
 Часть 1. 
.
«Встреча с человеком, которому суждено до неузнаваемости изменить нашу жизнь, ощущается восприимчивым сознанием с той же интенсивностью, с какой, должно быть, ощущается бабочкой момент ее выхода из плена кокона...». Байон отложил перо в сторону, довольно потянулся — рассказ выглядел именно как тот набор вычурных банальностей, которого от него ждали в школе — и кинул взгляд за окно. 
Лучи солнца странно смотрелись на гладком покрытии крыши, слегка коробившемся от постоянных дождей. Отпечаток маленькой школьной сандалии Байона тоже смотрелся странно, но не потому, что обычно по крышам не принято ходить, в сандалиях или без, а скорее из-за того, что взгляду был непривычен самый вид сухой земли, тонкого слоя пыли, бессистемно поднимающегося в воздух, как магически замедленный пар выкипающей воды. 
В Живой Лощине солнце было редкостью. Маленьким Байон страстно завидовал жителям прерий, степей, песчаных пляжей, тропических джунглей — одним словом, всем тем, кто мог наслаждаться солнцем не как деньрожденским тортом — трепетно, жадно, заранее зная, что наесться все равно не получится и собирая с губ каждую крошку — а на вполне законных основаниях, как чем-то само собой разумеющимся. И даже кусал пару ночей тонкую подушку, жалуясь про себя на казавшуюся безумно обидной несправедливость — у кого-то есть солнце, а у кого-то его так мало! 
Медленно Байон поднимается со скрипучего, сделанного, как и почти вся домашняя мебель, еще отцом, стула, и, перешагивая через низкую оконную раму, оказывается на крыше. Отсюда по-другому смотрится комната: как нечто эфемерно-прекрасное, почти сказочное. Байон фыркает, усаживается, обхватив руками колени, и старается не мигая смотреть на круглый диск, не обращая внимания на выступающие слезы. 
Под козырьком веранды Джонас стирает белье, жамкающие звуки немного раздражают. Солнечная погода стоит уже неделю — больше, чем когда-либо на памяти Байона — а брат по-прежнему видит в ней всего лишь возможность «нормально, наконец, поработать».  Джонас одержим домом еще больше чем Байон учебой и книгами. Они живут в максимально удаленных друг от друга уголках дома: Байон на чердаке, почти под самым небом, Джонас — на первом этаже, поближе к хозяйственным постройкам и, как ему кажется, к Аелле . 
Где живет Аелла, никто не знает — весь дом принадлежит ей, она знает в нем каждую щепку, трещинку и пятно. Хотя Джонас утверждает, что может всегда ее найти. Аеллу можно застать в двух состояниях — спокойном, и тогда она покажется вам ангелом во плоти, похожим на истончившиеся крылышко бабочки хрупким чудом, и в возбужденном —  волосы, в которых неожиданно появляется отчетливый рыжеватый оттенок, горящие сухим и потрескивающим от напряжения пламенем глаза, порывистые, тяжелые движения — одним словом, маленький бес или ведьма.
.
***
.
Уместно будет начать книгу об основании самой могущественной из стран нашего века (и, я думаю, не ошибусь если скажу — всех времен) с истории ее основателя. Байон Кефалос вырос в небогатой семье странного сословия, не то разорившихся дворян, не то мещан. Дедушка Байона, Номики Кефалос, происходил из знатного дворянского рода, приближенного к французской королеве, однако в юности бежал, с романтизмом, свойственным многим юношам. Побродив некоторое количество дней по улицам столицы, оголодав и почти решившись вернуться под кров родной семьи, Номики встречает некоего человека, которого позже с большой теплотой и искренностью неоднократно упоминает в своих записках. Незнакомец предлагает ему устроится на судно, на котором сам он плавает не то коком, не то шкипером (на этот счет записки дают противоречивые сведения). Неизвестно, что побудило заслуженно пользующегося уважением в своей среде человека взять под крыло необученного и довольно чудаковатого новичка, однако это повлияло на весь дальнейший ход мировой истории. 
Существует целая плеяда гипотез, касающихся причин побега Номики из родительского дома. Самая распространенная и вероятная — взрывной, упрямый темперамент, совершенно несвойственный инфантильному французскому дворянству. Существует даже мнение, что Номики был зачат матерью вне брака — с молодым цыганом, подозрительно долго, если верить дневнику служанки госпожи, задерживающемуся в передней — это объяснило бы странную небрежность в поисках пропавшего, однако никаких доказательств этому нет.
Судно, на котором Номики отныне путешествовал в качестве юнги, оказалось пиратским, но пятнадцатилетнего, полного энтузиазма, юношеского максимализма и желания безграничной свободы юношу это лишь обнадежило. В этом возрасте мы еще не осознаем последствий своих поступков и даже кажемся сами себе бессмертными — кого-то это толкает к курению марихуаны и ночным избиениям прохожих, а Номики подтолкнуло к выбору стези пирата. 
За пять неполных лет — рекордно короткий срок! — Номики уже стал капитаном (не без протекции кока-шкипера, пользующегося авторитетом среди команды судна и предпочитавшего роль серого кардинала). Тогда же появляется и кличка «Кефалос», что значит «голова». Неизвестно, придумал ли ее Номики сам с принятием высокой должности, или же она пришла нему через посредство обращающейся только по прозвищам пиратской команды, но имя закрепилось за ним настолько, что впоследствии перешло к потомкам уже в качестве фамилии. 
К двадцати годам капитан Номики Кефалос был уже не только самым юным, но и одним из самых успешных пиратов Средиземного моря. 
Спустя тринадцать лет Номики с неизвестной нам целью оказывается у берегов Баренцева моря, где знакомится с молодой русской дворянкой. Схожесть темпераментов выливается в мгновенно вспыхнувшее чувство, и уже через пару лет Номики решается оставить профессию пирата и поселяется вместе с возлюбленной в небольшом домике на востоке Европы. 
Отец Байона, Кадмус не представляет собой ничего примечательного, ровно как и его мать — этническая немка, неизвестно как попавшая в этот забытый Богом уголок света. В семье Кадмуса и Леды Кефалос было три ребенка: Аберфорт, деревенский мальчик, не блещущий знаниями ни по одному из школьных предметов, Байон и младшая дочь — Аелла, страдающая припадками не диагностированной болезни, которые часто угрожали здоровью членов семьи. Аелла считалась в семье досадным недоразумением, большую часть времени жила дико и не несла никаких функций или обязанностей. 
Когда Аелле было четыре года, Кадмус угодил в тюрьму. По официальной версии, он защищал дочь во время ее очередного припадка от хулиганов и совершил непреднамеренное убийство. Однако некоторые источники (в частности, мемуары далекой соседки Кефалосов) дополняют, что при припадке присутствовал Байонс. Единственный из членов семьи, он имел власть над странной болезнью Аеллы, что, несомнеено, накладывало огромную ответственность. В тот роковой раз Байонс не смог (или даже, возможно, не захотел) остановить припадок, что и привело в конечном счете к трагическим последствий. Быть может, именно из-за этого произошел раскол в семье, неприязнь между ним и братом, сохранявшаяся до самой смерти Байонса. 
.
***
.
Сквозь легкое зудение ветра в ушах и прикрытые от слишком резкого света и слез веки  Байонс различает истеричный и готовый к драке голос брата. Расслабленная неуверенность и подступающая к горлу, как виноградный сок, эйфория от ощущения по-собачьи лижущего лицо луча мгновенно пропадает. Забыв запахнуть окно, он слетает вниз по винтовой лестнице, сделанной, кажется, еще прадедом-пиратом, когда тому вздумалось остепениться, женившись на русской дикарке. В доме темно, Байонс спотыкается, жмурится, налетает на косяк, чуть не теряет сандалию, но успевает выбежать во двор как раз вовремя. 
В этом доме у Байонса три обязанности, которые больше никто не может выполнить, и одна из них — успокаивать готового к драке брата. Джонас стоит, сжимая мокрый и мыльный от стирки кулак, жмет губы и раздувает ноздри, прицельно сверля взглядом невозмутимого парня напротив. Неясно, что они не поделили, но зато видно сразу, что с незнакомцем лучше не связываться: дорогая одежда выдавала в нем человека, который мог обеспечить неприятности весьма крупного масштаба.  
Байонс подошел поближе и попытался незаметно оттащить за плечо разъяренного Джонаса в сторону, но незнакомый парень перевел на него насмешливый взгляд выглядывающих из-под растрепанной челки глаз и совершенно неожиданно засмеялся. Видимо, приближение паники было написано на лице Байонса слишком отчетливо, чтобы остаться незамеченным. 
- Прошу великодушно простить меня за нечаянное вторжение на территорию временных соседей. Мне слегка помешало сориентироваться отсутствие забора.
Торчащие кое-где низкие обломки деревяшек забором, действительно, назвать было сложно. После того, как отца посадили за решетку, забор как-то незаметно растащили, и теперь грубо струганые отцовской рукой доски можно было заметить на залатанных стенах бедняцких хижин или дворовых качелях маленьких поместий. Просить вернуть их Байонс стеснялся, Джонас боялся, а мама, кажется, вообще не замечала ничего вокруг. 
Незнакомец ответил шутовской поклон, а Джонас побледнел, из последних сил удерживаясь от удара. В нем возмущенно звенели сразу два задетых инстинкта: ненависть к снисходительным богачам и необходимость защиты каждого сантиметра родной земли от каких угодно, даже самых невинных, посягательств. 
Парень распрямился из глубокого поклона и неловко выронил книгу, которую до этого держал подмышкой. Альбус подхватил ее за корешок в сантиметре от земли и осторожно поднес к глазам увесистый и явно старинный том. Это было выше его — потребность впитывать книги с той же страстностью, что и солнечные лучи. 
- Верни, все равно не поймешь не слова, - моментально среагировал вторженец, но в его улыбке и протянутой руке чувствовалась непонятная напряженность и даже отголосок страха. Видимо, за книгу он боялся, а вступать в драку не хотел. 
Байонс всмотрелся в затертую кожаную обложку, уверенный, что незнакомец читает какой-нибудь дневниковый роман одного из своих предков или, на худой конец, школьный учебник, и почувствовал во рту горький привкус неверящего, предвкушающего восхищения. 
- Тот Аргирис! - воскликнул он, опускаясь на лысый газон не то от неспособности удержаться на подкашивающихся от счастливого шока ногах, не то от желания рассмотреть книгу хотя бы немого поближе. 
Парень через пару минут раздумий присел рядом. Разъяренный поведением брата еще больше Джонас умчался в дом, припечатав массивную дверь об косяк так, что книга в руках Байонса слегка подпрыгнула. 
- Это же... - я ее через третьи руки в Англии доставал, и пришлось чуть ли не полугодовые доходы вложить! Их же всего пятьдесят экземпляров на весь мир! Это же Аргирис! Ты даже не представляешь, какая это ценность! - Байонс сам не знал, зачем говорит все это, может, чтобы заглушить слезы. За эту книгу он отдал бы несколько лет своей жизни, а сидящий перед ним аристократ наверняка готов прикуривать от ее страниц, чтобы покрасоваться перед какой-нибудь красоткой.
-  Пятьсот монет — это полугодовой доход? Неплохо, по тебе не скажешь. Знал бы ты, как я уговаривал отца приобрести ее в нашу библиотеку! Старый хрен согласился, только когда я пообещал все окупить за восемь месяцев.
- Так это ты?! 
Горячечное возмущение, доставшееся видимо, от стервозной бабушки, заставило Байонса вскочить с места и даже непочтительно захлопнуть книгу. 
- Успокойся ты! Благодаря мне у тебя хоть была возможность ее прочитать, пусть и за деньги. Я больше удивлен вот чем, - незнакомец повернулся и осмотрел Байонса с головы до ног тем же пристальным взглядам, - откуда в этой дыре взялся человек, почитающий творчество старика Тота? Меня зовут Аристодемос, кстати. Для тебя можно просто Демо. 
Они разговаривали о книгах четыре с половиной часа, чем довели до белого каления Джонаса, приятно удивили тетку Демо, Аканту, решившую, что племянник ввязался в очередную любовную авантюру, и несказанно осчастливили друг друга. 
.
***
.
Взаимное притяжение двух образованнейших людей своего времени: молодого дворянина Аристодемоса Зена и небогатого мещанина с интересной родословной Байонса Кефалоса, закономерно и очевидно. Уже после нескольких встреч они отчетливо понимают исключительность друг друга и приходят к естественному решению об альянсе для совпадающих совместных целей. Многие юноши строят планы о захвате мира, но очень  очень немногим это действительно удается. 
Любопытный факт, еще раз подтверждающий легенду о феноменальной интуиции Аристодемоса. Во время знакомства с Байонсом он уже широко практиковал в компании знакомых своего круга систему «иерархии имени»: только самые близкие знакомые, коих насчитывалось всего два человека, включая Байонса, имели право называть его «Демо». Более дальний круг знакомых использовал сокращение «Ристо», остальные, кого он считал относительно выгодными, получали право обращения «Аристо», и наконец, все остальные (в основном, правда, незнакомые с ним лично) довольствовались полным именем. При встрече с Байонсом Аристодемос сразу воспользовался наиболее личной формой своего имени, и до конца жизни продолжал именовать Байонса «Ёнсом». 
Переписка, которую Байонс и Аристодемос вели два года после первой встречи, дает нам богатый материал для архивных исследований, хоть большая часть ее, увы, и утеряна. 
.
 Часть 2. 
.
Любопытно, какими извилистыми и странными путями развиваются порой  взаимоотношения двух людей. Измени хоть одно условие этой странной дружбы, и, как знать, быть может — история пошла бы совсем по иному пути. Если бы дед Байонса не был бы пиратом по духу, если бы благодаря причудливой смеси обстоятельств в дремучем поселении, состоящем из нескольких домов, не вырос продукт смешения трех кровей: французской, русской и германской, космополит, чистокровный дворянин и гений... Если бы сама атмосфера дождливого, одинокого поместья и роковых семейных драм не способствовала развитию в мальчике невероятной склонности к чтению и амбициозного желания подчинять... 
Семейная история Аристодемуса куда менее драматична и исключительна: обогатившийся во времена правления Адониса Первого мещанин-отец и мать — обедневшая дворянка, прельстившаяся, как это часто бывает, баснословным богатством и променявшая на него свое происхождение. 
Тем не менее, юный Аристодемус уже считал себя настоящим лордом, обладая для этого всем необходимым: богатством, безупречными манерами, исключительной эруддицией, а главное — непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве. В кругу своих сверстников он изначально принимался как равный, несмотря на сомнительное происхождение. Уже в юном возрасте Аристодемус выгодно отличался от таких же, как он, торговцев по крови. Ему была присуща истинно аристократическая гордость, не позволявшая ему разбрасываться золотом направо и налево из тщеславных побуждений, как это делало большинство молодых повес. Скорее всего, именно благодаря этому он так быстро заработал в своем кругу авторитет и обзавелся сторонниками. 
В учебе Аристодемус не проявлял особенно выдающегося прилежания, по собственным признаниям, не уделял времени домашним заданиям и нередко прогуливал уроки. Однако все это не мешало ему получать отличный отметки по всем предметам и быть на хорошем счету у учителей, что говорит не только о незаурядном уме, но и об умении вызывать симпатию, некоторой двуличности. 
Об отношениях Аристодемуса с товарищами можно судить хотя бы по следующим письмам:
.
«Кампанеус надоел  абсолютно всем. Представь себе, он искренне считает, что не обязан мне подчиняться только потому, что так ему заявил его «наставник» (он называет так нашего руководителя по хоровому пению). Не знаю, как можно быть таким болваном. Впрочем, болванов в этом мире всегда больше, чем умных людей, так что вокруг него собралась довольно увесистая кампания мускулистых дуболомов и просто твердолобых нытиков, которых я к себе взять побрезговал. Как считаешь, может, стоит начать вербовать к себе не только равных?» 
.
Вот ответ Байонса на это письмо. Возможно, именно тогда родилась идея войска, одно имя которого в будущем будет нагонять страх на любого жителя Земли:
.
«Выгоднее будет создать в голове своих сторонников убеждение, что они — лучшие, а все остальные группировки не более чем пыль под их сапогами (тем более, думаю, это близко к истине). Распространи в школе убежденность в беспрекословном авторитете не только себя, но и своих друзей. Тогда твоя армия станет чем-то вроде элиты, в которую желает попасть огромное количество людей. Появится возможность не приманивать самых достойных, как ты делал раньше, а еще и выдвигать свои условия к их пребыванию в рядах твоей армии. Что касается гарантий их верности — все люди падки на славу, даже лучшие. Не понимаю, как ты сам до этого не додумался.» 
.
Мы знаем, как энергичный Аристодемос воплотил эту мысль. Вот еще одно дополнение, встречающееся в более позднем письме:
.
«Мне кажется, было бы неплохо заставить каждого из твоих сторонников постоянно поддерживать контакт с несколькими людьми, желающими вступить в твою армию. Это не займет у них много времени, достаточно будет писем. Важно только отбирать тех, кто готов платить за возможное положение молчанием. Таким образом официальная численность армии не будет превышать допустимых пределов, а в случае необходимости ты сможешь мобилизовать гораздо более мощное войско. Ты можешь возразить, что такие «непостоянные» воины будут плохо обучены, но, во-первых тебе никогда не помешает лишнее пушечное мясо, а во-вторых, на свете полно людей, которых ты не зачисляешь в постоянный состав просто потому, что их слишком много, а не из-за болтливости или плохой воинской подготовки»
.
Длительный период переписки, странный уже тем, что двое практически незнакомых друг с другом людей уже после нескольких мимолетных встреч начали общаться вольно и совершенно свободно, будто были знакомы уже давно, во многом был переломным. 
Отец Аристодемуса разоряется в период временной смуты после смерти Адониса Второго и едва не решается уехать из Англии. Вместе с бедностью в семью приходят ссоры, обвинения и одиночество. Воспитанием аристократа и раньше никто систематически не занимался, но сейчас его и вовсе перестают замечать. 
В семье Байоса трагедия следует за трагедией. Умирает в заключении, которое он отбывал за непреднамеренное убийство напавшего на дочь хулигана, озлобленный отец семейства. Мать сходит с ума и навсегда остается блуждающей по дому тенью, а Аелла, единственная, к кому питал симпатию нервный и убогий брат Брйонса, Джонас, изменяется до неузнаваемости, прибирая к рукам весь дом и активно притесняя излишне умного брата. 
Впервые перед юношами встает проблема нехватки денег, и это приводит их к пониманию губительности бездействия. 
При этом, между тем как Аристодемос организовывал стройные ряды будущей армии, Байонс стремительно набирал популярность в научных кругах и вскоре, благодаря своим публикациям, касающимся самых разнообразных тем и предметов, завоевал признание, как юный гений. Судя по всему, это имело для него огромное значение, которое никто, кроме Демо, не мог разделить, что, естественно, способствовало еще большему сближению. 
.
Эти несколько лет оказали решающее влияние на формирование обоих юношей, и именно они подвели их к следующему этапу завоевания власти, невозможном без того, что было приобретено в представленной переписке. 
.
***
.
Если выбирать между свободой и счастьем, почти все люди выберут счастье. Свобода означает ответственность, свобода заставляет опираться только на себя и плакать, свобода убивает слабых. Люди боятся ее. И это справедливо. Это — корень неравноправия, которое было, есть и будет; это НЕОБХОДИМО. Единственное, чего я не понимаю: почему у власти стоят несвободные? Почему у власти не стоят добрые и хорошие, понятно — потому что власть, если она получена не путем заслуженных достижений, кровавых слез и отчаянных попыток, неизбежно делает даже самого хорошего человека продажной и черствой сволочью. Чистые интеллектуалы не стоят у власти потому, что, во-первых, им это не нужно, а во-вторых, их туда никто не пустит — необходимых качеств нет. 
Но почему у власти не стоят люди, просто способные и желающие быть свободными?! Такие были — вспомни великих полководцев прошлого! Потому что сейчас такая способность дается только вместе с интеллектуальностью ученого? Или просто современная власть нуждается в рядовых исполнителях, а не в Дантонах и Робеспьерах? Да нет же, не может быть, политика — это по прежнему искусство. Или есть слишком много других профессий, которое требуют тех же качеств, а выгоду дают больше? Но разве Датон думал о выгоде... Может, люди стали умнее и уже не верят в возможность изменить мир, смирились с перманентностью классового неравенства? 
Но ведь это значит, что история остановилась? История — это череда войн и смен правительств. Неужели самая возможность творить ее уже не привлекает человека, даже если глобально ничего не изменится? 
Я боюсь мира, в котором люди не хотят ничего менять. Или даже так: хотят, но понимают, что бесполезно. 
.
Аристодемус отложил в сторону исписанный неровным и торопливым почерком листок и поправил сползающие с носа очки. Пора посвятить Ёнса в свои планы — сейчас он готов. 
.
Успокойся! Мы изменим мир. Люди смирились с неизбежностью неравенства, но точно не смирились со своим подчиненным положением в этой пирамиде. Если дать им право заработать себе свободу, они воспользуются им — они уже уверены, что не были свободными изначально, они уже знают, что неравенство перманентно и неизбежно. Вместе мы сделаем это: ты интеллектуал, сумевший избавиться от дурацкого абстрагирования, я лидер. 
Поговорим о планах завоевания формальной власти завтра, мне нужны твои советы. 
 Я люблю тебя. Спокойной ночи.
.
- Кампанеус! Отправь мое письмо! Срочно!
- Сейчас, Аристо. 
Демо не спал вторую ночь.. Спичка слегка подрагивала в руке, когда он сжигал излишне эмоциональное и важное письмо друга.
.
Часть 3. 
.
Дорогой Байонс! Время решительных мер, наконец, пришло. Я надеюсь, ты сделал все, о чем я тебя просил. Встречаемся ты знаешь где завтра в 4.00. 
.
***
.
За время вынужденного расставания с Байонсом на сцене подле Аристодемоса успевает появиться еще одно ключевое лицо: Никомедес Кризаор. Третий сын японского императора от молодой ключницы, он, разумеется, не мог претендовать ни на престол, ни на сколько-нибудь решающее влияние в политике. Однако необходимость с раннего детства наблюдать за плетением постоянных интриг против императора, сыновей, придворных, даже его самого, выработала в мальчике прекрасный многозадачный ум, умение налаживать отношения с самыми разнообразными людьми и прекрасно разбираться в скрытых мотивах. 
В совокупности с решительностью Аристодемуса и способностью Байонса к неожиданным ходам эти качества делали тройной альянс воистину непобедимым. 
.
***
.
Мокрые листья неприятно щекотали щеку. Дождь на время успокоился и Байонс чувствовал себя немного неуклюже в тяжелом непромокаемом плаще. Интересно, что должен испытывал человек, готовый после двух лет расставания встретиться с единственным другом? 
Байонс чувствовал желание, чтобы все осталось как прежде. Письма, в которых можно писать что угодно и быть уверенным, что тебя поймут, и можно не думать о том, как выглядит тот, на другом конце голубиного перелета. И говорить только правду. Общаться с бумагой — это все равно что общаться с самим собой, но как только появляется кто-то, то прочитал написанное, все слова, казавшиеся до этого единственно верными и правильными, покрываются какой-то противной липкой корочкой, такой же, как закоченевший жир на поверхности похлебки. 
- Пошли!
Байонс чувствует теплые руки, зажмуривается и почти видит на изнанке век в переплетении кровеносных сосудов лицо Демо до того, как распахнуть глаза и увидеть его живого. Демо смеется, счастливо скачет кадык на его худой шее, лезет обниматься, чуть ли не приподнимает над полом, и Ёнс чувствует, как его заполняет горячая удушливая волна узнавания. Это тот самый человек, который писал ему письма. Тот самый, кто отвешивал шуточки на счет пыльных профессоров в очках половинках и задиристых по-воробьиному однокурсников. Сквозь каждую написанную им букву, каждое предложение, просвечивала интонация его лица, и даже если бы Байонс не видел его ни разу в жизни, он все равно бы его узнал. 
Рядом стоит кто-то незнакомый в дорогом, но насквозь промокшем пальто. Короткий ежик очень светлых волос. Вежливая, но чуть натянутая улыбка,  которая, видимо, призвана показать, что он признает за Аристодемусом право давать кому-то кроме него называть себя «Демом», но это не означает, что сам он позволит называть себя сокращенным именем. 
- Никомедес, - представляется он и тонкие губы изгибаются именно в том разряде улыбки, с которой короли обращаются к королям. 
- Ты можешь называть его Мед, - широко улыбается Демо, и Ёнс чувствует, что должен бы возразить, потому что улыбка Некомедеса мгновенно сходит с бледных губ, хоть он и ни словом не выказывает своего недовольства. Просто берет на заметку, что Ёнс может составить ему конкуренцию в излюбленной роли серого кардинала при троне нового, более сильного, чем все доныне знакомые ему, правителя.
Но Ёнс чувствует себя ребенком, которого сейчас поведут на рождественскую елку, и меньше всего ему сейчас хочется разбираться с проблемами каких-то новых сторонников. Старый, муторный, грязный и противный, как затяжной дождь, этап жизни, наконец закончился — об этом говорит счастливая и искренняя улыбка Демо и ощущение ласкового предвкушения, защищающее мокрого воздуха надежнее дурацкого плаща. 
В омнибусе Мед немного неуклюже ухмыляется, наблюдая за тем, как Ёнс спит, положив голову на колени Демо. Он еще достаточно молод и у него было достаточно материнского внимания, чтобы не разучиться испытывать чувство нежности. 
.
***
  Многочисленные знатные и богатые друзья Никомедеса, которыми он умел обзаводиться и предусмотрительно обзаводился с самых юных лет, не давали новообразовавшейся группировке, насчитывающей к тому времени около пятисот человек, жить совсем уж в бедности, однако сам Никомедес, вероятно, проникнувшись романтическим духом, решительно заявил, что по соображениям экономии их штаб будет располагаться в одном из самых бедных и уединенных кварталов города. 
Первое время именно он был самым инициативным членом группировки: Аристодемос плел запутанную паутину связей с преступным миром, видными политическими деятелями и богатыми предпринимателями — но встречи проводил целиком и полностью Никомедес. Только он знал лично каждого «спонсора» будущей революции. Часть сведений о них он, разумеется, передавал Демо, но некоторые свои наблюдения относительно способов влияния, слабых и сильных сторон, характерных особенностей, надо полагать, держал при себе. 
.
***
Тонкая деревянная перегородка замечательно пропускала звуки. Если бы не шум капающей с протекающего потолка воды, то все, о чем докладывает Мед, вообще было бы слышно так, будто он стоит от Ёнса на расстоянии вытянутой руки. 
- Мне не нравится... кап... он отказывается от нашей поддержки. Она необходима ему... кап... выиграть на выборах. У него всего третья часть... кап... ламентских мест, он должен обеими руками цепляться... кап... любую поддержку.
- Существует только один... кап... риант, - у Демо хриплый голос. Он ходит по дому обутым в мятые домашние тапочки, чтобы неслышно подкрадываться к  Ёнсу, и голый по пояс, наверное, чтобы походить на Тайлера Дёрдена. Простудился, конечно.
Стук капель похож на икание, и это страшно нервирует, так, как только и могут нервировать неважные мелочи. Байонс любит зеленый чай, Демо — черный, и если убедить себя, что это гораздо важнее, чем то, что Демо никогда не посвящает его ни в один из своих планов, то можно смириться почти со всем, даже с бессонницей, даже с потрепыванием по волосам, даже со звуком тикающих по полу крысиных лапок. Только не с каплями. 
.
- Опять подслушивал? Ты же знаешь, я и так тебе все расскажу, - Мед присаживается рядом на сухой потрескавшийся подоконник и почти дергается, чтобы обнять за плечи, но передумывает.
Ёнсу не хочется, чтобы ему говорили правду. Ему хочется стоять в кабинете Дема и спорить с ним. Он чувствует себя плюшевым медвежонком, созданным для того, чтобы с него вытирали пыль и временами тискали, забавно потираясь носом. 
.
- Демо... Ты занят? - Ёнс ненавидит себя за дурацкую неспособность избавиться от навязанной роли, но продолжает ластится, как ребенок, заглянувший в кабинет к отцу с какой нибудь вырезанной из газеты гирляндой или кусочком лимонного пирога, по-шпионски выкраденного с маминой кухни.
- Нет, проходи, - Демо улыбается, снимает очки, по-бизнесменски оттягивая душку, и вообще всем своим видом доказывает, что да — он отец, занятая, но любящая глава семейства. 
Я могу предсказывать будущее. Я все время думаю о том, что когда мы впервые познакомились, у тебя в волосах был маленький паучок. Я знаю твой любимый цвет, сорт сигарет и количество футболок. Я знаю, как ты слизываешь капельки воды с верхней губы после умывания, каким полотенцем вытираешься после душа, я знаю, как ты принюхивашься к запаху базилика, когда проходишь мимо коробки со специями на кухне. Я знаю, где ты достаешь свои чернила, с каким выражением ешь зеленое яблоко. Мы живем вместе два месяца, а я знаю, как ты прикрываешь глаза, если опять не удалось поспать, как ты смотришь в одну точку, когда думаешь, что никто не видит, как сбрасываешь тапочки с  ноги, наступая на задник, как спишь и как просыпаешься, как расчесываешь волосы гнутой расческой, в которой не хватает зубьев. 
Мед знает, сколько у нас сейчас деловых партнеров, сколько из них страдают венерическими, скольким изменяет жена, сколько души не чают в своей собаке, сколько гордиться своей машиной. Он может наизусть перечислить годовые доходы и расходы каждого за последнюю неделю, а может сказать, какая любимая книга у любовницы бывшей жены одного из них. Кто из них любит сливовое варенье. Кто играл в детстве в солдатиков, а кто в поезда. 
- Я могу помочь.
Сейчас он скажет «Молодец, сынок! Поди расскажи маме. Папа занят. И принеси еще лимонного пирога»
- Я... знаю. Я читал, что это больно. 
Это больнее, чем поджариваться на раскаленной сковородке. Чем засунуть иглу под ноготь. 
- Нет, я вообще ничего не чувствую. Мог бы сразу обратиться.
По законам жанра здесь должны быть свечи. Полумрак. Распыленные в воздухе благовония. 
Они не любят законов, поэтому Ёнс лежит на расстеленном клочковатом одеяле и корчится от боли. Мед стоит за дверью и слушает, как капает вода. Может быть, кусает губы. А может быть, просто стоит с каменным лицом и размышляет, как они докатились до веры в мистику. 
- Нет. Не надо. Он просто блефует.
- Ты уверен? Он как-то слишком нагло блефует. 
- На него давит жена. Ее двоюродный брат только что вышел из тюрьмы и она страшно боится, что теперь туда угодит муж. А он очень любит жену. Хочет выжать из нас побольше, чтобы ее успокоить. А может, надеется в душе, что мы откажемся от сотрудничества и у него будет благопристойный повод с нами порвать. 
- Двоюродный брат... Как Мед проглядел?
- Не может же он уследить за всем, - счастливо и капельку мечтательно улыбается Ёнс. 
.
Часть 4. 
.
Политическая ситуация в Европе на тот момент была более чем сложной. Партия, основанная на союзе сына китайского императора, английского аристократа и немецко-русско-французского дворянина, считавшаяся, к тому же, полулегальной, была практически, обречена на победу. К чести Аристодемуса, руководившего практически всеми масштабными акциями, как то: митинги, забастовки, собрания, свою программу он всегда излагал предельно ясно. 
Единственным серьезным противником новообразовавшейся Партии Прогрессивного Индивидуалисма была совершенно нелегальная группировка некоей Даны. До сих пор неясно, принадлежало ли ей это имя от рождения или появилось впоследствии как кличка, однако его значение - «выжженная» - звучит весьма символично. Существует оригинальная версия, что Дана была сестрой Байонса (в таком случае ясно, что одним из мотивов ее прихода к власти была месть брату), однако основана она на неясных отрывках дневника Ифиджении — одной из самых близких приближенных Даны, которые, разумеется, нельзя считать достаточным доказательством. 
.
***
.
На ней должно было быть белое платье в пол. Витражные окна, сквозь которые проходит неяркий пыльный свет. Ряд придворных в начищенных доспехах по стенам. Возвышение, на котором стоит позолоченный трон, разумеется. И еще непременно упирающиеся в спину копья усатых стражников. 
Вместо этого она была одета в странные лохмотья, прекрасно вписывающиеся в обстановку подвала бывшей церкви с облупившейся штукатуркой, замусоренным полом и исчезающим в темноте потолком. И, что самое обидное, никаких копий. 
С тех пор, как они стали легально готовиться к выборам, даже солдат низшей касты в их армии одевается лучше, чем теперешняя Аелла. В самой глубине души Байонс гордится своей сестрой. Никто кроме нее не мог бы заставить Демо стыдиться своей дорогой одежды, а Меда — своих запонок из маленьких изумрудов. 
В самой глубине души Демо чувствует, что готов влюбиться в мозги этой девушки. Мед вежливо улыбается и просчитывает, как можно повернуть ситуацию в свою пользу. А в самой глубине души думает, что проигрывать надо с достоинством. 
- Вы мои пленники, - озвучивает очевидное Аелла.
- Что ты хочешь? - спрашивает Демо. Дрожь в голосе почти незаметна. 
- Очевидно. Чтобы вы присоединились ко мне. Разумеется, на правах ближайших сторонников — я в достаточной мере ценю ваш ум. Скорее всего, для вас найдется местечко в новом правительстве. Вы всего лишь должны отказаться от своей глупой попытки выиграть эту битву с помощью тупых избирателей. 
- Мы задеваем твое чувство гордости? - не выдерживает Байонс.
- Именно. 
- Мы можем посовещаться? - напряженно спрашивает Аристодемус. 
- Разумеется. 
В Ёнсе просыпается какое-то странное чувство азарта. Он победит ее. Он всегда побеждал. 
- Я предлагаю согласиться, - произносит он.
Излишне громкий звук отражается от купола и неуместно повисает в воздухе. Однк Демо уже поймал идею, распробовал ее, как крупицу соли на языке и едва заметно предвкушающе улыбнулся. 
- Ты прав, - он говорит, глядя прямо в глаза Аеллы, - в принципе сейчас это единственный выход. А сбежать отсюда мы всегда сумеем.
- Надо только найти кого-нибудь из ближайшего окружения, кто согласится нам помочь, - Мед говорит сейчас тем же тоном, каким, должно быть, отдавал распоряжение подать на завтрак абрикосовое суфле. 
- Думаю, с этим проблем не возникнет, - непринужденно и как-то отстранено-легкомысленно заявляет тонкий девичий голос из первого ряда окружающей Аеллу импровизированной свиты, и им салютуют рукой с поднятым вверх коротким японским мечом. 
- Итак, ваше решение? - как ни в чем не бывало вопрошает Аелла. 
- Думаю, мы согласимся, - все так же не отрывая взгляда, произносит Демо. 
Аелла нервно сглатывает. Маленькая победа. 
.
***
В побеге им помогла молодая сторонница Даны — Ксин, полу японка-полу француженка, плененная, по преданию, обаянием троих пленников. На самом деле, скорее всего, ее привлекла перспектива стать членом очевидно выигрывавшей партии.
Любопытно, что побег был совершен абсолютно открыто. Всего через месяц, найдя способ объединиться со своей армией, пленники заявились к Дане и объявили о победе. Поражает ее спокойная реакция на это событие. Ведь, несмотря на то, что ей сохранили жизнь, победа для нее навсегда стала невозможной. 
.
***
- Идите. Можно подумать, я вас когда-нибудь держала.
И снова они накатывает чувство детской беспомощности перед этой сидящей на подоконнике странной девушкой. 
- Ёнс... останься. Пожалуйста.
Демо настороженно оборачивается, но все же выходит, повинуясь успокоительному жесту Байонса. 
- Можно, я с тобой немного пооткровенничаю? - ухмыляется Дана, - Ты присаживайся, не стой.
Он опускается на пол спиной к стене под ее подоконником. 
- Знаешь, кто сегодня проиграл?
Он не знает, что ответить. 
- Вы. Вы даже не сумели разгадать мою цель. Думаешь, если бы я хотела захватить власть, я бы этого не сделала?
- Чего же ты хотела? 
Ёнс внимательно изучает по перед собой. Пыльный. Местами мокрый. Невдалеке валяется осколок мутного стекла от бутылки чего-то алкогольного. Аелла не слушает. 
- Теперь в учебниках истории появится запись обо мне и моей философии. И когда-нибудь какой-нибудь школьник-отличник возьмет в руки учебник, прочитает эти пару абзацев и подумает «А почему бы и нет?». И вот именно в тот самый момент, когда нейроны в его мозгу сложатся в мысль, что — возможно, пока только возможно — было бы лучше, если бы победила я, вашему государству придет конец.
Она хрипло смеется протирает грубым рукавом маленькую кругляшку на запотевшем стекле. 
- Я бомба замедленного действия. Я рассчитала все — каждую строчку этого будущего учебника. Я тикаю в самой основе вашего мира.
- И зачем ты рассказываешь это мне? 
Это только кажется, или стекло сдвинулось на пару сантиметров ближе?
- Чтобы оставить тебе выбор, - опять хриплый смех, - так любопытно понаблюдать... ты же знаешь, что он не прав. Ты следуеь за ним только из боязни быть одиноким. Он для тебя не соратник, он для тебя друг. Разве нет?
Долгая пауза. Костяшки пальцев некрасиво белеют. 
- И что теперь? Расскажешь ему? Пусть выключит меня, запретит вспоминать... Как думаешь, поможет?
Ёнс встает и выходит из этой комнаты-кельи, подавляя детское желание хлопнуть дверью. 
- Что она хотела? - хмуро спрашивает Ксин.
- Просто... предсказать будущее. 
.
Часть 5. 
.
Последним человеком, отделяющим Партию Прогрессивного Индивидуализма от вожделенной власти, был Менелаос Актеон — действующий премьер-министр Англии,фактически главное лицо на европейской политической арене в период ее кризиса. Однако в одиночку Актеон просто не мог противостоять набирающей вес силе философии, которую насаждали Байонс и Аристодемус. 
***
Темные стены кабинета медленно но верно превращались из предмета гордости в изощренную издевку. Когда он заказывал эти массивные дубовые панели, оглаживал их пальцами, неспешно обходил всю комнату кругом, он чувствовал только удовлетворение — все это было плодом его усилий, способностей и ума, доказательством его превосходства, формальным подтверждением очевидной истины «Я здесь главный». Что будет, если отобрать у короля власть и уважение народа, но оставить трон и корону? Менелаосу хотелось   рвать дурацкие панели руками, только чтобы не напоминали ему о неизбежном позоре. 
- Актеон! Актеон! Вы должны это видеть!
Новый референт был откровенным дураком. Его «порекомендовали» вместо пожилого  Агазона, которого Менелаос часто, забывшись, называл «адъютантом». 
- И чему ты радуешься?
.
- Демо! Демо, ты должен это видеть!
Две головы склонились над принесенной газетой. Демо издал странный звук и без предупреждения начинает кружить Ёнса по комнате. 
- Мы выиграли! Выиграли! - в его глазах неподдельное счастье.
- Подожди, подожди, - Байонс против воли улыбается, хотя еще не видит причины для радости, - Чему ты так радуешься?
.
В кабинете премьер-министра Англии и в личных покоях Аристодемуса лежит газет с одним и тем же заголовком «Победа в выборах досталась Партии Социализма». 
.
- Результаты сфальсифицировали! Отбросьте вашу дурацкую гордость, сейчас для вас главное — удержаться у власти. Вы, конечно, можете отказываться от помощи сколько хотите, но разумные люди все равно помогут!
.
- Я знал, что вы будете разумным человеком, - кивает Никомедас и поднимает бокал с дорогим французским вином.
.
Перевес Партии Прогрессивного Индивидуализма на будущих выборах был очевиден.  Однако вся тройка ее лидеров прекрасно понимала, что победа на честных выборах не удовлетворит накопившуюся в обществе жажду перемен, которая означает, помимо прочего, еще и жажду крови. 
Результаты выборов были сфальсифицированы в последний момент Еврипидом. До этого он считался абсолютно беспристрастным выборным судьей. Конечно, он понимал, что этим обрекает себя на смерть от рук разъяренного народа, но, как известно, преданность идее — самая надежная. 
Во время официального объявления результатов выборов разъяренная толпа не выдержала и начала громить ближайшее здания. Вскоре это вылилось в масштабную, но  контролируемую заранее подготовившейся партией индивидуалистов революцию. 
.
***
Байонс чувствовал, что летит. Бушующее море толпы у самых носков ботинок заставляло чувствовать себя матросом, впервые вступившим на палубу огромного судна. Мед и Демо по очереди лидерски улыбались и выкрикивали какие-то лозунги. Ёнс стоял между ними и надеялся, что его улыбка выглядит не слишком глупой от счастья. 
Неожиданно он почувствовал сильный толчок в спину и едва не свалился. Обернувшись, он увидел, как в центре сцены безумно и заливисто смеется Аелла. Ощущение нереальности происходящего еще больше усилилось, почти превратив происходящее в сон. Почти заставив поверить, что тело, адающее со скрипучих, как старая лестница в доме деда-пирата, досок помоста, тело сестры — всего лишь видение. Ариадну рвут на куски. В ресницах Ёнса будто застывают капли ее крови — наверное, поэтому веки так металлически неуклонно тяжелеют? 
.
***
Последующие события до сих пор несут в себе множество тайн. Чем было вызвано самоубийство Аристодемуса и Байонса? Было ли оно действительным или таким же сфальсифицированным, как выборы, которые возвели их на вершину власти? 
Последний раз они появились живыми на том самом митинге, с которого, фактически, началась революция. После убийства Даны Ёнс на время падает в обморок (что дает дополнительный оргумент приверженцам теории о Дане-Аелле), а Демо уносит его из толпы, пользуясь вниманием людей к Никомедесу, рассказывающему о «грехах» Аеллы. 
На следующее утро обоих находят мертвыми. Разумеется, правителем становится Никомедес, вскоре официально узаконивший отношения с Ксин и сумевший не только сохранить достигнутое, но и значительно его приумножить, создав стабильное и эффективно действующее государство, что вообще редко удается революционерам. 
.
***
- Знаешь, какие были ее последние слова? - Демо молчит, не нуждаясь в ответе, - «Главное для политика — вовремя умереть». Есть версии, что это значит?
- Я... знаю, - голос хриплый, ему необходим яд. 
Ёнс механически пересказывает беседу, состоявшуюся в личных покоях Аеллы. Яд уже почти плещется на языке. Яд — единственный выход, если хочешь остаться в истории. Или просто боишься отпустить кого-то умирать в одиночку. 
Залпом. Как шампанское, которое они пили в день победы. Одновременно. Как дождь,   который они ловили губами на разных концах огромного куска суши, общаясь только мертвыми, лишенными интонации словами. 
.
Конец. 
.
Два эпилога — для тех, кому нечего терять. 
.
Байонс, которого еще никто не называл Ёнсом, присаживается на уютный скат крыши и всматривается жмурит глаза, в упор глядя на размытый от выступивших слез солнечный диск. Предсказывать собственное будущее — почти то же самое, что пилить собственную голову, но увиденное того стоило. Потому что сейчас — буквально через десять минут — с улицы раздастся раздраженный голос Джонаса. На который, в принципе, можно и не сбегать по лестнице. 
Можно стать ученым — все задатки для этого, безусловно, есть. Прославиться своими статьями и монографиями. Просидеть, тихо запершись у себя дома, весь недолгий десятидневный период революции. И возвысится при новой власти, которая, разумеется любит умных (не хочется об этом думать, но, может быть, именно благодаря ему и любит). И смириться с тем, что тебя никто не назовет Ёнсом. 
Смириться с тем, что никто не будет подкрадываться сзади в дурацких мягких тапках, которые совершенно неуместно смотрятся рядом с голым мускулистым торсом и вообще носятся только ради таких подкрадываний и одуряюще пахнуть базиликом, втихаря сворованным из коробки со специями и сжеванным просто так, даже без закуски в виде огурца. 
Никто не будет гореть глазами, рассказывая ему про завоевание мира. Никто не будет уверенно брать за плечо и вести к намеченной цели, только изредка спрашивая какого-нибудь пустячного совета. Никто не подарит книжку Аргириса Тота. 
В доме темно, Байонс спотыкается, жмурится, налетает на косяк, чуть не теряет сандалию, но успевает выбежать во двор как раз вовремя. 
.
Зотикос несколько минут смотрит на подрагивающие в кончики пальцах в тонких резиновых перчатках и захлопывает книгу. На листочек аккуратно выписаны все недочеты прошлой истории. Украсить дипломную работу редкими примерами — и уже завтра можно будет сдавать. Зоти поправляет очки со слишком тяжелыми стеклами и оглядывает архив. 
Три портрета мучеников существующего порядка, висящие прямо напротив: Великая Дана, Аристодемос Зен и Байонс Кефалос — наглядно свидетельствует о том, что раньше совсем не знали историю. 
.
Примечание. Значение употребленных в книге имен. 
.
Зотикос - “полный жизни”
Менелаос - “противостоящий людям”, Актеон – сияние
Никомедес - “схема победы”, Кризаор - "золотой меч"
Кампанеус – "высокомерный"
Ифиджения – "сильная"
Леда – "женщина"
Аргирис - "серебряный", Тот – "балансирующий"
Аката - "шип"
Кадмус – "восточный"
Ксин – "странная"
Номики - "касающийся закона"
Джонас – "голубь"
Аелла – "вихрь"
Кефалос – "голова"
Байонс – "жизнь"
Аристодемос - "превосходство людей", Зен – "смерть"
Дана - “выжженная”