Горькая усмешка

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2907
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Олеся Третьякевич (Pantera Ra).
 
Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест -
Мне памятником будут эти строчки.
 
Вильям Шекспир. Сонет 74.
 
«Диплом, будь он неладен, дорогого будет мне стоить – нутром чую. Литературы необходимой пока маловато. Магию-то ввели только недавно. Ну и сидишь часами в библиотеке – лопатишь уйму бумаги, дышишь пылью и портишь глаза в этих вечных полусумерках. Никогда еще за время учебы большим идиотом себя не ощущал. А препод, даром что высший маг, но зануда редкий! Жаловаться и не моги, на все у него есть куча поговорок да пословиц о благом влиянии труда. Другие вон как лихо на компах справляются. А нам, студентам-магам, все по старинке приходится делать. Нашу литературу в компьютер загонять не гоже – весь смысл теряется. «Вы должны чувствовать под руками живую силу слова, молодой человек!» Как же! Уже мозоли натер от чувствования!»
Максим посмотрел на часы и понял, все эти мысли пора гнать Великим Тапком. Иначе не успеет в срок. Стопка книг и писем перед ним громоздилась откровенно наглая. Да и тема была мудреная. Впрочем такой преподаватель, как доктор Замбовски, другой придумать и не мог – «Влияние неосознанных магических порывов в поэзии времен военного переворота диктатора Зиллера». Это ж еще до открытия и принятия магии официальной наукой было, какие ж тут могут быть материалы – чистой воды демагогия!
Поскрипел Максим, попыхтел. Но что делать-то, надо писать и быстро. Взял из кучи (библиотекарша расстаралась) первый попавшийся листок. Что там у нас? Письмо. Некий Унгер Паштель пишет своей сестре:
«На днях был в доме Соммерсов. Они давали знатный бал. И что ты думаешь? Был Пауль Коман, тот самый. Я тебе писал в прошлый раз. Да уж, друг мой не зря им восхищался. Такой точности выражений, такой прочувствованности я не слыхивал уже давно. Да что я?!? Ты сама бы поразилась. Я знаю, ты будешь возмущаться – что мой любезный братец может понимать в поэзии при его толстошкурости и легкомыслии? А вот и ошибаешься! Тебя может успокоить то, что все присутствующие были премного очарованы. Ох, чует мое сердце, понаставлю сейчас восклицательных знаков, чем только вызову твою иронию. Право, попадутся тебе его стихи до моего приезда, непременно обрати внимание. Кажется, и в наших краях появился уже его сборник…»
Пауль Коман? Кто таков? И время-то к диплому годится. Как раз накануне переворота. Но что-то такого в списке Максим припомнить не мог. А в то грозное время поэтов стоящих маловато было. Позатаились все. О магии в их поэзии вообще только промолчать хочется.
Эк знакомо руки-то задрожали – чуют жилу золотую! Надо бы поискать пойти в электронной библиотеке, наверняка ведь что-то есть…
 
Мдааа… Разочарован молодой маг был беспредельно. Два часа поиска по всем мыслимым сайтам не дали никакого результата. То есть Команов было полно, и Паулей среди них нашлось изрядно, но ни одного поэта не было. На самом обширном форуме по поэзии о таком никто и не слыхивал.
Впрочем и Соммерсы, и Паштели существовали на самом деле. На историческом форуме, куда Максим влез паралелльно с поэтическим, его уверили, что лица это абсолютно реальные. Жили в то самое время. Брат и сестра Паштели, правда, в самом начале переворота укатили из страны. Но это дела не меняло. Они были отнюдь не выдумщики. Не мог Унгер придумать поэта, ему так и заявили – раз пишет, значит так и было. На редкость трезвомыслящим был этот Унгер, сестра не зря над ним подтрунивала. Маг чуть не плакать уже был готов. И злился, и даже распечатку очередную порвал – все равно там ничего стоящего.
«Странно же! Такой поэт! И ни-че-го!»
 
Взъерошив волосы двумя резкими взмахами, Максим стал рыться в своих книгах и бумагах. Внимательно приглядывался он к именам на листках. Вот еще одно письмо, подпись – Пауль. Уж не тот ли самый?
«Как рад я, дорогой Гансен, сообщить тебе о выходе моего второго сборника стихов. «Зимний цветок», который ты так ценишь, тоже вошел туда. Впрочем, за последнее время я записал много совсем новых стихов, хватит на следующий сборник. Публика встречает меня весьма душевно. Чему я немало рад. Мне предоставляют право выступать на изысканных вечерах в домах высокопоставленных особ. Я не чванюсь своим положением. Но это дает такие широкие возможности, Гансен!
Ты, конечно, помнишь наши разговоры в беседке? Как мы решили тогда, что непременно оставим после себя потомкам нужное и важное. Ты еще убеждал меня, что стихи не менее ценны для них, чем инженерные или научные открытия, как твои, например. Я не верил тебе. Но сейчас я с уверенностью могу заявить, ты был прав, мой дорогой друг и брат! Я вижу эти вдохновленные лица. Я чувствую порывы их сердца. Да, мои стихи наводят их на размышления, сдвигают с мертвой точки их души. А изданные, они смогут достичь еще больше душ не только сейчас, но и в далеком будущем. Тешу себя надеждой, что они будут вдохновлять только на добрые дела. Как это порадовало бы мою матушку. Она сетовала, что мои поэтические занятия не дадут мне материального или душевного удовлетворения. Теперь бы она увидела, что и поэзией можно прожить.
Но должен сообщить тебе и грустные известия, в столице творится что-то гнетущее. Эти толпы на площадях и в скверах не дают мне покоя. Словно стаи ворон…»
Дальше было оборвано, скорее обожжено. На обороте уже было не так интересно: тетушки, дядюшки, здоровье племянницы. Впрочем, отчего же? А их архивы?..
 
- Чем вы увлеклись, молодой человек? Разве вам мало других поэтов? Пробивать Вам разрешение на просмотр семейных архивов, да еще до переворота… – Замбовски посмотрел на Максима поверх очков.
-  Но это не просто поэт, это очень талантливый поэт!
-  С чего вы взяли? Из двух строчек восторженного юнца это еще не вытекает!
-  Но ведь можно провести и магический анализ.
-  Экий Вы скорый, молодой человек. Для такого анализа нужны более веские основания. Кто согласится тратить магическую силу на такие пустяки?
-  Но у него вышло два сборника, его принимали в домах высшего общества!
-  Прошу не шуметь, молодой человек! Здесь храм науки, а не балаган...
Максим потупился и нервно сжал кулаки. Как еще бы он мог донести до своего преподавателя, что поэтами вообще-то не разбрасываются. Тем более маги. Хотя может еще и обычными методами можно бы было найти хоть какие-то книги, списки, альбомы.
-  Чем он Вас так зацепил, этот Пауль? – глаза доктора потеплели, но голос звучал несколько иронично. То ли не верил в искренний порыв студента, то ли… Кто его знает?
-  От этих бумаг чем-то таким веет, чем-то… Ну, не знаю, как сказать.
-  Веет? Да Вы просто слишком много мечтаете и воображение подстегиваете, а то и вовсе книг всяких начитались. Много сейчас этого фэнтези печатают. Никакой пользы, один бред.
-  Да при чем тут фэнтези? Я же не про эльфов с гномами Вам толкую. Это реальный человек! Он стихи писал, он верил, что его читать будут и спустя годы, что не зря старается, что потомки чтить и помнить будут, вдохновляться. Да и мы магии здесь учимся, в конце концов. Как еще такое воскрешать? По-другому не получится ведь, – Максим так разгорячился, что даже пару раз брызнул слюной и взмахнул руками перед самым носом доктора Замбовски. Когда это он еще кого так горячо защищал? И не припомнить. Вот уж друзья бы повеселились – Максим за поэта заступается. Это он-то! Ни одного стиха из школьной программы не помнит. А туда же!
-  Экий Вы… Решительный! – голос доктора был даже кокетлив. А глаза потеплели еще больше. – Ну что же. Давайте фамилии этих родственников, я пошлю запрос, но за результат не ручаюсь.
Максим чуть не взвыл от восторга и накорябал на листочке несколько имен и фамилий. В голове у него стучало и шумело, сердце прыгало и билось о ребра – убедить доктора не так-то просто.
 
Спустя пару часов, впрочем, он уже настукивал на клавиатуре домашнего компа некоторые части диплома, которые он нарыл раньше. Но Пауль из головы не уходил. Маг встал, прошелся по комнатке несколько раз. Из окна веяло вечером и свежей после дождя листвой.
Максим встряхнул головой, порылся в учебниках и перечитал некоторые главы, бубнил что-то про себя, взмахивал руками, заучивал. В конце концов встал и подошел к окну. Несколько раз нервно вдохнул и шумно выдохнул.
- Я это сделаю… Нет, я это попробую сделать!
Тихонько приоткрыл он дверь в коридор – все домашние уже спали. Еще бы! Уже было, поди, часа три ночи. Максим кивнул довольно, закрыл дверь на ключ…
 
-  Ну что я Вам скажу, молодой человек, Вам несказанно повезло. Ваша заявка рассмотрена, архивы Вам предоставят на два дня – что найдете, то Ваше. В смысле сведения из архивов, сами бумаги, Вам, конечно, не отдадут.
-  Да на что они мне?!? – Максим улыбался, как на именинах…
 
Рыться в архивах – дело нудное и пыльное. Письма и документы такие хлипкие и хрупкие, того и гляди рассыпятся на части – а ты отвечай. Два дня в семейных архивах Команов, Паштелей и прочих архивовладельцев тех времен дали очень мизерные результаты. Точнее не те, что ожидал Максим. Нашлось еще несколько писем с упоминанием талантливого поэта. Да! Там так и было сказано, поэт талантлив и это факт. И точка.
Но ни одного стиха этого самого поэта найти магу не удалось. А ведь именно на это он так надеялся. Впрочем объяснение этому было. Печальное, но уж какое есть.
«Сударь, смею обратиться к Вам с просьбой весьма понятной для нынешних времен. Я удостоился чести выступать на Ваших приёмах и балах. Вы не раз называли меня украшением нашего общества и высоко ценили и, надеюсь, сейчас все еще цените мои сочинения. Так не откажите в любезности посодействовать в моем выезде из страны. Я знаю, что это сложно. Но без Вашей помощи для меня это становится невозможным. А жить в стране, где мои книги сжигают, как ненужную опавшую листву по осени, я не могу. Более того, это становится опасным после приёма у диктатора Зиллера две недели назад. Видели бы Вы, что там творилось. Впрочем, описывать это не буду, дабы не отнимать Ваше драгоценное время…»
Прочитав это, Максим долго пытался сглотнуть комок, даже легкая тошнота подкатила к горлу, будто повеяло гарью. Маг задумчиво смотрел на пожелтевшую бумагу, изучал прожилки и изгибы букв. Потом перешел к другому письму. Вернее к одной его части, само письмо его совершенно не интересовало.
«Вы в курсе, что трусливые и глупые Мэллиги погибли на том самом корабле? Там было много пытавшихся сбежать от нашего любимого диктатора Зиллера. Но, Вы же знаете, это невозможно. Он реагирует, как ястреб. Так вот и тут были задействованы войска – посланы вдогонку два новых корабля. От беженцев и следа не осталось. поговаривают там было много довольно знаменитых и влиятельных в прошлом людей. Мне вчера еще рассказывали и про молодого инженера из какого-то провинциального города. Вы должны его знать, он еще выдумал сверхбыстрое оборудование для кораблей. Как иронично, кстати, Вам не кажется?. И про его родственника-поэта. Моя дочь года два назад так восхищалась им. Хорошо хоть, последнее время эту дурь из нее удалось выбить. Костры оказались действенной силой. И еще там были пара прекрасно знакомых Вам выскочек из высшего общества…»
Многое стало ясно Максиму. Но было не легче. Чем веяло от строчек писем, ему думать не хотелось. Но от своих мыслей он не отказался, наоборот, ему еще больше захотелось испытать себя. Он знал лишь теорию, никогда не видел этого на практике. Тем интересней казалось дело. Пусть даже стихов не нашлось…
 
-  Что Вам удалось найти, молодой человек? – доктор прищурился и ловил каждое движение студента.
-  Ничего. Точнее ничего из того, что хотел найти. Стихов нет. Были, но сожжены, по-видимому, все книги.
-  Печальный, но согласитесь, не удивительный факт. Для тех времен.
-  Я и не думал, что так бывает. Был поэт, были его книги, и ничего не осталось. Совсем ничего.
-  Ну-у-у, молодой человек, так бывает и довольно часто. Не всегда удается узнать, было ли, - Замбовски откинулся на спинку кресла. – А Вы, как мне показалось, что-то задумали. Учтите, может оказаться не по силам.
Максим нервно дернулся, но сдержался. Маги эти мне – все видят что ли?
-  Вы ошибаетесь, господин Замбовски, ничего я не задумал, – пробурчал Максим и развернулся к двери…
 
Вечером в аудитории горела только лампа на столе. Если бы только удалось найти хоть один стих, он бы сейчас не тем занимался. Но дело казалось безнадежным. Обложившись учебниками, Максим сотворил все положенное для магического ритуала над тем самым письмом поэта своему брату. Пальцы жгло, кожу пощипывало, в голове туманилось временами, но маг упорно продолжал.
Над бумагой воздух задрожал, буквы слегка дрожали и казались миражом. Вскоре Максим увидел то, что хотел – призрачный силуэт. Постепенно голограмма стала все более отчетливой, почти живой и еще – она светилась своим светом. Парень притушил лампу и не заметил, как дверь приоткрылась и через некоторое время легонько закрылась снова.
Возникали другие люди; город сменял город; кружились пары  в танцах; восторженные слушатели внимали чтецу (тщетно старался маг услышать хоть несколько строчек - увы, никакая магия не воскресит то, что сожжено – а ведь он так надеялся); а вот и диктатор – резкие взмахи рукой, все остро и безнадежно; выставка – услужливые офицеры, бледные художники и скульпторы; костры на улицах – знакомый силуэт пытается скрыться от улюлюкающей толпы; корабль в ночном море – яркие вспышки выстрелов.
Больше ничего. Снова только одинокая фигура. Изображение постепенно начало таять. Последнее, что смог разглядеть Максим, была горькая усмешка на лице поэта.
Автор: Олеся Третьякевич (Pantera Ra).