Голод

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2977
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Кто-то скажет, что мы – странные: сидим в темноте, моргаем, перешептываемся. Изредка прохаживаемся взад-вперед.

Пусть так. Но это не мы накинули на осколки мира черный покров. Мы лишь живем, как умеем. Терпим. Ждем. Смотрим во тьму. А куда смотреть, если больше ничего нет?

Мы народ маленький, но гордый. Зовемся волтами, а говорим о себе вот так: «мы», потому что по одному не бываем. По одному мы теряемся и думаем о плохом.

В нашей жизни все просто и понятно. Нами движет голод и свет.

Голод – это когда твой размер не имеет значения. Да, страшная сила. Поэтому обычно мы дремлем. Но настоящая жизнь наступает лишь тогда, когда вспыхнет свет. Редкий случай. Голод – удел любого, а про свет я мало что знаю: сам не видел. То ли дело - тьма!

Тьма – это когда вокруг что-то есть, но ты не знаешь, что именно.

Во тьме есть живое и неживое. Живое – это мы, волты. А сухие черви и жабьи глаза не живые. Особое дело – щелкуны. Те живы лишь время от времени. Их всегда хочется потрогать. Тронь его – он дернется, щелкнет. И снова молчит, даже не пошевелится.

Во тьме есть много кого еще. Есть ночные копуши, есть ревуны и выползни. И, конечно, есть хищники. Эти нас редко трогают. Все оттого, что мы любим подраться. Ну и из-за запаха, конечно, тоже.

Почти всю жизнь мы находимся в полусне: сидим, моргаем, ждем, не покажется ли свет. Свет – это когда без рук знаешь все, что вокруг делается. И куда нужно идти, тоже знаешь. Никакой хищник не подстережет тебя, потому что тебе его видно.

Те, кто побоязливей, очень верят в свет. Изо всех сил стараются разглядеть его, чтоб добежать первыми и захватить излучатель.  

Но я не из таких. Мне больше нравится соединять все воедино, ну, там, камни всякие, ветки... А про свет так скажу: и без него жить можно. Ведь живем! Скучно только. Сидишь, бывает, вокруг – все свои, а тебе все равно одиноко.

Говорят, раньше здесь, где сидим, тоже был свет. Но что-то с ним стало. Исчез. Потому и сидим.

 

Все началось с того, что я нашел срез. Прохаживался – и вот, пожалуйста, нашел. Обычный кусок болотного железа, только гладкий очень. Если хорошенько поискать вокруг, и не такое найти можно. Но обычно никто не ищет. Только некоторые. Вроде меня.

Сразу скажу: я безразличен ко всем этим смертоносным штукам. Два кулака – вот оружие, к которому привык с детства, и не соглашусь променять ни на что.

Тут дело в другом. Беру в руку – и чувствую: оно. Толком и не объяснишь. Простота и вес – вот все, что ценю. А тут и то и другое. И чую: как-то странно он на мне сказывается, срез этот. Хочется тут же найти ему употребление, да только где ж его искать-то? Может, просто кого-нибудь стукнуть? Такой штукой запросто можно пробить голову.

Признаться, я удивился и даже испугался таких мыслей, ведь я никогда не был злым и редко кого бил без повода.

Я – к старосте.

Тот взвесил на ладони мой срез, подумал чуток.

- Опять, - говорит, - прохаживался?

- Было дело...

- Брось. Хватит уже.

- Прохаживаться?

- С осколками возиться брось, - говорит. – И прохаживаться довольно. Вон, свет лучше высматривай. Как другие.

- А зачем? – спрашиваю.

- Что – зачем? Вечную сытость обрести не хочешь?!

Я пожал плечами и ушел. Староста всегда чего-то недоговаривает, а потом злится. А что мне этот их свет высматривать? Что я с их вечной сытостью делать буду?

Тот срез я так и не выкинул. Схоронил.

А вскоре появился свет, и все словно с ума посходили. Тогда-то я и узнал, что мы дружные, только когда сонные.

 

Все в мире имеет размеры и очертания. Я совсем не так все представлял. Не думал, что все такое отчетливое. Вот, к примеру, мы, волты, довольно маленькие. И мрачные. Поначалу я даже испугался. Потом смотрю – и сам такой: лохматый, угрюмый.

А вокруг все большое и необычное: деревья, болото – все. Когда темно, об этом как-то не думаешь. Принимаешь как есть.

Начало исхода я плохо помню. Была страшная спешка. Никто никого не слушал, даже старосту. Мы просто бежали к свету.

Свет – это такая штука, к которой хочется бежать, а остановиться никак нельзя.

А потом, когда свет был совсем близко, в нас стали палить. Отступать было некуда. Нам было для чего жить. Было за что умирать. Вот и бились насмерть. Бились, пока не одолели врага.

Между тем стало темнеть. Уже в сумерках ворвались в разбитый стан, излазили всякий закуток, заглянули под каждое бревнышко. Ничего. Нет нигде излучателя.

Никто не хотел обратно, во тьму. Свет таял, а мы не знали, что делать, чтобы вернуть его. Никто не знал. Это очень страшно, когда не знаешь, как вернуть свет.

Теперь, после света, никто не мог просто так сидеть в темноте, моргать и перешептываться. Не было больше никакого «мы». Каждый бродил сам по себе и думал о плохом.

Так же и я. Помню, забрел в лес. Чужой, дикий лес. Нашел под сухим деревом нору, забрался в нее и стал ожидать, когда придет хищник. Пусть отыщет меня по запаху, и съест.

 

Он так и не явился.

Я долго сидел в темноте, но даже не задремал. Все оттого, что я видел свет. Это он не давал мне покоя, заставлял думать обо всем подряд: о волтах, о срезе, о сухих червях и выползнях – много о чем. Тогда я взял, и попросту выбрался наружу, прошелся взад-вперед, и пока прохаживался, мне кое-что пришло на ум. Так всегда бывает, когда прохаживаешься: все вдруг становится на свои места.

Я схоронил срез под корнями толстого дерева – до лучших времен, – а ямку забросал древесной трухой. Это надежнее всего. Древесная труха не нужна никому, кроме ночных копуш. Никто другой по своей воле не полезет в древесную труху.

Потом мысли приходили ко мне одна за другой, и чтобы они не пропали зря, мне пришлось очень быстро все делать. Сначала я построил дом. Прямо у норы, под деревом. В норе устроил погреб. Очень удобно: сухо и прохладно. А сверху набросал древесной трухи – от падальщиков.

Запруда в ручье тоже получилась на славу. Вскоре в ней кто-то завелся и бултыхал там. Не знаю, кто, но мне было приятно слушать, как он там плещется.  

Так я и зажил один; жил – и не думал о плохом. Вообще ни о чем не думал, просто жил.    

 

Однажды появилась Глазастик.

Это потом я ее так прозвал, а сперва чуть было не погнал взашей. Глазастик – она не из волтов. Мы такими глазастыми не бываем. Может, выползень? Но нет, у тех вообще глаз нет, а у нее вон какие! Позже я смирился, решил: чего уж там, пусть живет.

Она поначалу тоже дичилась, но вскоре занялась домом, хозяйством. А я, чтоб не сидеть без дела, построил хлев для ревунов, которые водились на опушке леса, соорудил кормушку для ночных копуш.

Мы словно вели борьбу: кто больше преуспеет в наших усадебных делах. Вести борьбу – все равно, что драться, только вежливо. Обычно мы, волты, всегда или ведем борьбу или живем дружно. Кто знает, может Глазастик все-таки немного волт? Ее глаза такие большие... Глаза, и еще уши. Это так красиво – то, как она моргает и поводит ушами.

Красиво – это когда тебе что-то нравится, и ты не собираешься это есть.

Ну а еще я бегал к толстому дереву – проверял, как там мой срез: вдруг копуши утащили. Но срез всегда был на месте. Срезы интересуют только волтов, да и то не всех.

Все дела были переделаны, и я придумал новое занятие: прикручивал к срезу сухих червей. С каждым разом у меня выходило все лучше и лучшеё

С Глазастиком мы поладили. Однажды она сказала, что это здорово, когда вокруг так вот светло. Я даже не сразу понял, о чем это она. А потом испугался. Вот, значит, как все повернулось: где-то неподалеку завелся излучатель, а я даже не заметил, что стало светло. Так недалеко и до беды.

Излучатель я не нашел. Если честно, то не сильно он и нужен-то мне был, излучатель этот. Просто я подумал о тех, кто сидит во тьме, моргает и перешептывается. И чем больше думал, тем больше пугался.

Чтобы немного успокоиться, я сходил к своему тайнику и крепко-накрепко прикрутил к срезу двух сухих червей: по одному червю с каждой стороны. Так хорошо у меня еще ни разу не получалось. Только прикрутил, как сразу ни с того ни с сего подумал: неплохо бы разыскать жабий глаз.  

С того дня я всерьез занялся забором. Мне нужен был высоченный такой забор из плотно пригнанных заостренных на конце кольев. Снаружи – ров и земляной вал, изнутри – удобные подступы до самого верха.

Глазастик иногда приходила посмотреть, как я строю забор. Молча стояла и смотрела. Только моргала как волт. А однажды приходит и говорит:

- Этого – недостаточно. Ты должен придумать оружие.

Но, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь по-настоящему смертоносным, я сходил в лес, и отыскал большой жабий глаз – самый большой из всех, какие мне доводилось встречать. Обкрутил жабий глаз сухим червем и задумался: все ли я правильно сделал?

После забора я тут же взялся строить крепкую башню. Даже не знаю – зачем. Просто когда все время чем-то занят, трудно остановиться.

Глазастик одобрила мою идею.

- Ты поставишь здесь дальнобойное орудие? - спросила она.

Башня удалась. С нее было видно далеко вокруг. Это и радовало и огорчало. Теперь свет был такой яркий, что и в усадьбе, и далеко за ее пределами, стала расти трава. Да что трава – деревья ожили, зазеленели! Я и не знал, что они так умеют. Я думал, они – что камни, только рыхлые.  

Наконец я взялся за дальнобойное орудие. Все было почти готово, когда пришел чужак. Волт. Он был один и вел себя тихо, все больше сидел возле рва, иногда радостно подвывал и все глазел по сторонам. Потом стал забрасывать ров ветками. Я лишь посмеивался. Знал: одному волту моя крепость не по зубам.

Стали подходить другие. Одни сразу падали в ров и там лежали, даже не шевелились, другие безо всякой цели слонялись вокруг.

Я не отвлекался, занимался орудием. Знал, что скоро повалят толпы. И все же как-то раз вырвался в лес. Глазастик уговаривала не ходить, а я пошел. Хотел найти одно существо. То, что не живое и не мертвое.

Щелкуна.

И еще пару сухих червей в придачу. В последнее время я совсем помешался на них.

Вернувшись, я выгреб из тайника свои сокровища и крепко задумался.

Я плохо представлял, как все должно выглядеть. Просто люблю соединять все воедино, вот и скручивал, менял местами; пробовал и так, и этак. В конце концов, у меня вышло что-то подходящее. Я знал, что ничего лучшего сделать уже не смогу.

Когда начался настоящий приступ, мы забрались в башню. Мне не особо хотелось палить по волтам. Я видел, сколько их собралось, и понимал: нам не устоять. Но все же сделал несколько прицельных выстрелов. Для острастки. Чтоб знали, что никто тут с ними шутки шутить не собирается.

Пальнул, и говорю Глазастику:

- Сейчас я сделаю что-то, а ты потом спрячешься в норе возле дома.

Она странно посмотрела на меня, и вдруг заплакала.

- Там полным-полно древесной трухи, - объяснил я. – Ни один волт не полезет в древесную труху. Ну, кроме нас с тобой, конечно же.

Она посмотрела на меня так, словно я сделал для нее что-то хорошее. Даже попробовала улыбнуться. Но вдруг побледнела и прошептала едва слышно:

- А ты?..

Я отвел взгляд. Не мог больше смотреть на нее.

 

Мы существа маленькие. Но голод наш огромен.

Я думал об этом, когда давал свой последний бой. Я ревел, топал ногами, казалось, был в разных местах одновременно. Но им было все нипочем. Они не отступали. Они пришли за вечной сытостью, и не могли отступить.

Волты ворвались в мой дом. Волты разворотили хлев, а ревунов разогнали по округе. Рухнул сарай, потом башня. От забора осталась лишь мешанина кольев, засыпанных землей.

Темнело, но никто, кроме меня, еще не замечал этого. Они искали излучатель.

На меня не обращали внимания. От усталости я упал на землю и долго лежал, не в силах пошевелиться. Лежал и ждал, когда же, наконец, найдут.  

И вот нашли. Я отчетливо слышал щелчок. Щелкун дернулся – и тут же умолк. И сразу же поднялся такой крик, что заложило уши.

Поддавшись порыву, я бросился туда же, куда и все. Кто-то схватил, ударил в спину, оттолкнул прочь. Да, я подрастерял сноровку. Разучился быть среди своих.

Я поднял голову с земли, и, отплевываясь, посмотрел вперед. Там, над толпой волтов, сиял свет, желанней которого нет.

Они заполучили излучатель, и мне ничуть не было их жаль.

Я направился к норе и долго выгребал древесную труху. Наконец в глубине что-то шевельнулось.

- Глазастик?!

- Уйди… - послышалось из норы.

Я нетерпеливо тряхнул головой:

- Пока работает излучатель, нам нужно уходить. Найдем укромное место... Ты слышишь меня?

В норе было тихо.

- Послушай, - вздохнул я. – То, что я тебя стукнул – так было нужно.

- Да? – всхлипнула она. – И для чего же?

- Чтобы погас свет, - признался я. – Чтобы направить их по ложному пути.

 

Мы все же отыскали свою пещеру – достаточно укромную и просторную, чтобы поселиться в ней.

Скоро у нас с Глазастиком уже было все, что когда-то разрушили волты. Мы стали гораздо осторожнее. Теперь наш свет был не таким ярким, как раньше, зато стал куда теплее, а в горной местности это – не последнее дело. Кроме того, мы научились его выключать по своему желанию, безо всяких там ударов по голове.

Иногда я вспоминаю тех, кто остался в лесу. Изредка подкидываю им один из своих новых излучателей – пусть порадуются. Глазастик говорит, что так нечестно. Говорит, что я обманываю волтов. Не даю им шанса придти к настоящему свету.

Но я думаю вот что: им не нужен свет. Волтам нужна сытость. Вот я и даю им сытость.

Глупые. Не понимают, какая это услада: сидеть во тьме, моргать и перешептываться.