Дороги Шавоя

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3669
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Луна так ярко светит!

Столкнулся вдруг со мной

Слепец — и засмеялся...

Ёса Бусон

 

Пролог

 

Последним, что он видел, были металлические щипцы, приближающиеся к лицу. И зажатая губками щипцов монетка: маленький кругляш, скорей всего мелочь - пятак или трешка, - раскаленный добела. Две монеты положили ему на глаза. Не как покойнику – на закрытые веки, а на глазные яблоки, ему - живому, захлебывающемуся криком, бьющемуся в зажимах ремней и грубых рук.

Его ослепили. Прежде чем потерять сознание, он чувствовал, как глаза лопнули, а горячий металл упал в кипящие глазницы.

Это было лишь начало боли. Прелюдия.

Его привели в чувства (вернули в мир, навсегда лишенный света) – пощечинами и холодной водой. И продолжили…

 

Боль

 

Трупы на улицах – обычное дело. Иногда куски тел, оставленные Псами после трапезы. Огрызки. Так называют подаренные очередной ночью изувеченные куски плоти: в канавах, в подворотнях, иногда - на площади у позорных столбов и крестов.

Трактирщик подошел к телу, чтобы рассмотреть поближе, и его вырвало на брусчатку.

Мужчину не съели… не перегрызли глотку, не раздробили суставы острыми, как иглы, зубами… но над ним усердно потрудились каленым железом, ножами и крюками. Не убийство и сожжение – а отвратительная печать невообразимых пыток. Кольцо с гвоздями на внутренней стороне, с ручкой захвата - на внешней, оставили на шее жертвы. Больше ничего – голое тело в обновке страшных ран и ожогов. Несчастному выжгли глаза…

Грудная клетка приподнялась; ослепленный – он был жив, Боже, он еще дышал! – застонал. Спекшиеся от крови губы разомкнулись, красная струйка просочилась между ними, побежала ручейком.

Трактирщик спешно осенил себя крестом.

- Варта! Варта!!!

Скрипя, распахнулись ставни. Из окна на втором этаже – жилые комнаты над трактиром – появилось морщинистое лицо.

- Чего тебе?

- Спускайся и помоги!

- Что ты хочешь сделать с этим огрызком?

- Это не огрызок. Это – оружейник Шавой! Он еще дышит!

- Мастер Шавой? – изменилась в лице старуха.

В конце улицы появилась телега. Опутанные веревками, ее тянули четверо грязных мужчин в оборванных одеждах. Двое других кидали в телегу попадающиеся на пути трупы. Утренняя уборка. Обыденная процедура для этих мест. К обеду за городом снова вспыхнут костры.

- Варта, быстрей!

- Спускаюсь…

 

Старуха влила в рот ослепленного разбавленный спирт, руки и ноги привязала к кровати кожаными ремнями.

Из многих ран она извлекла битое стекло и металлическую стружку – раскрытые раны, запавшие до кости, из которых постоянно шла кровь, похожая на отвар красного сандала.

Старуха промыла раны теплой водой, очистила гущей крепкого вина – подавить жар крови и желчи. Большие опухоли она отсасывала рожком, потом рассекала ножом и спускала по лезвию. Порванную мошонку она сшила и наложила повязку через поясницу.

На крики и слова Шавоя она не обращала внимания.

С приходом темноты дворовые собаки затихли, забиваясь в норы, а трактирщик запечатал двери и окна железными засовами. Старуха колдовала над ослепленным до глубокой ночи. Спускала, чистила, промывала, прижигала, шила. Потом пришел черед компрессов и мазей: можжевельник, осадок топленого молока, морская соль, лен, кунжут, железный купорос, смола салового дерева. Ожоги она перевязала льняными полосами, смоченными в отваре листьев конского щавеля.

Дальше: молитвы. Некоторые еще верят, что они хоть чего-то стоят в мире, от которого отрекся Создатель.

 

Боль невыносима. Она жрет его тело. Она ненасытна.

Он хочет умереть. Он говорит старухе об этом. Она молча продолжает.

Он чувствует ее пальцы, ее запах – табак и старость.

Он кричит…

 

Бесконечная темнота, вечная, как дрейфующие льды северного полюса. Он плывет в ней. Теперь сны – единственное, что он может видеть. Они ужасны. Он видит пульсирующее язвами лицо, шевелящееся море окровавленных рук, объятую огнем летящую женщину. Размытые жаром сновидения, от которых нельзя скрыться.

Он просыпается и пытается открыть глаза. Но глаз нет! Боже! Боже всевышний! И каждый раз это осознание беспощадно и ужасно.

«Я слепой, слепой, слепой!» - думает Шавой.

Нет даже слез – он больше не сможет плакать.

Обнимает, начинает ласкать боль, каждый раз ожидающая у кровати его пробуждения. Тело горит. Нестерпимо.

Шавоя кормят, поят, меняют повязки… это он понимает с трудом. Слишком мало места во мраке реальности для чего-то другого, кроме всепроникающей боли и желания умереть.

 

Дела изувеченного пошли на поправку. Посветлел гной, начало нарастать новое мясо, вокруг швов и затянувшихся ран появилась ржавая корочка. Он по-прежнему кричал, когда просыпался, но на то имелись другие причины.

- Раны еще вредничают, но он выдюжит, - сказала старуха, развязывая кисет. – И не давай ему больше свинину, у него от нее понос.

- От твоих отваров у него понос, - буркнул под нос трактирщик.

 

К собственному сожалению, Шавой действительно выдюжил.

 

Мальчишка

 

- Хозяин! Вина! Неси еще вина! – раздались пьяные крики снизу.

- Варта, ты не видела мальчишку, чума бы его побрала?

- Где-то болтается, - тихо ответила занятая приготовлением пищи старуха.

- Иду, иду! – закричал трактирщик, спускаясь по скрипучей деревянной лестнице.

У двери в погреб трактирщик поймал мальчика:

- Доместико, чертов сорванец, где ты шляешься?!

- Хозяин, вы же…

- Ступай скорее в погреб и принеси кувшин вина. Да пошевеливайся, негодный! – крикнул ему вдогонку трактирщик.

«Он мне лишь обуза, - с горечью подумал старик. – Толка от него никакого. Лишь хлеб зря ест. Честно говоря, ему бы подучиться. Мир посмотреть. Он смышленый, но больно уж нетерпеливый. В моем трактире ему нечего делать».

Доместико спустился в погреб. Почему-то каждый раз, когда он попадает сюда – в полумрак и сырость - в памяти оживают воспоминания.

Страшные воспоминания…

 

Сначала заболела мать. В то время в их поселке о грядущей беде никто и не догадывался. С каждым днем ей становилось все хуже. Отец, как мог, ухаживал за ней, надеясь на выздоровление. Но в последние дни Доместико отчетливо видел на лице отца безнадежное положение несчастной матери. Пришедший в их дом местный лекарь лишь подтвердил опасения.

«Крепитесь, - прошептал тогда лекарь отцу. - Мучаться ей осталось совсем недолго».

После похорон матери заболел и отец. И остальные жители его родного поселка. Страшная зараза за короткое время унесла жизни многих. Обреченный на смерть заброшенный лоскуток мира. В тот день Доместико сидел на пригорке возле дома, в котором только что скончался его отец – последний, не считая мальчика, житель поселка. И вот тогда Доместико осознал постигшее его горе.

Безжалостная тоска сжала его юношеское сердце, а следом явился страх. Он вспомнил мать, и слезы навернулись на глаза - ему не перед кем было стыдиться своего плача.

«Мама, - еле слышно проговорил он тогда. – Зачем ты ушла…».

Доместико остался один. И все последующие дни его скитаний по окрестным землям, лишь страх и отчаяние были его неразлучными попутчиками. И ему пришлось с ними сойтись, они даже стали друзьями. И теперь ему не было страшно. Страх стал его союзником…

 

Мальчик до краев наполнил большой кувшин и, взявшись за ручки, потащил его наверх.

Хозяин встретил его рассерженным окриком:

- Чем ты там занимался, мальчишка? Почему так долго?

- Наконец-то! – раздались пьяные мужские голоса. – А то мы, хозяин, уж думали помочь тебе сварганить того кислого пойла, что ты ласково прозвал вином! Ахх-ха-ха-ха!

Доместико с трудом поставил глиняный кувшин на стол.

- Убирайся прочь с моих глаз! – закричал трактирщик и заковылял к себе в комнату.

Расстроенный Доместико побежал по коридору.

Вместо затемненной лестницы (лишь тусклый настенный фонарь, который требовал масла четыре раза в день), ведущей в его каморку, он увидел какую-то незнакомую комнату. Дверь приоткрыта. В помещении темно и сильно пахнет разными травами.

 - Варта, - тихо проговорил мальчик, решив, что это старуха вновь затеяла избавляться от досаждавших ее последнее время злых духов.

Никто не ответил. Мальчик прошел вперед. Взвизгнула высохшая половица.

- Кто здесь? – глухо вопросил незнакомец.

- Это я – Доместико.

- Какой еще, дьявол, Доместико?

Мальчик увидел лежащего на кровати человека…

 

До того, как в комнату проник мальчик, Шавой барахтался в зыбучих песках размышлений.

Беспросветная тьма…

Что он знал о слепоте до этого?

Ничего. Слепота - это то, что случается… но не с тобой.

Что слышал об ослеплениях?

Лишь жуткие истории становления Урабийской империи, в одном из городов которой ему «посчастливилось» родиться. Прошлый император Урабии - Беран II, после победы над войском северцев, приказал ослепить пленных. Около двадцати тысяч. На каждую сотню оставили одноглазого поводыря и оправили домой. Ужасная процессия двинулась мимо черной пустоши. Самон, Царь Северии, так и не решился на повторное нападение; более того, государство, истощенное наплывом калек, население которого захлебнулось в ужасе, скоро пало от мечей до этого нейтральной Калипсии, пожелавшей стать префектурой великой Урабийской империи. Самона лишили зрения струями кипятка, живьем содрали кожу, а голову преподнесли Берану II. Как и полагалось – на золотом блюде, окаймленном вырванными языками военачальников Самона.

Племянник Берана II, занявший трон после смерти дяди, не очень жаловал ослепление, как наказание. Иногда зрения лишали опальных вельмож, которых не решались погубить. Иногда это практиковала церковь – за воровство с алтарей, за некую избирательную «темноту» духа… Писания Создателя располагали к этому: «Коль в душе твоей непроглядная тьма, зачем глазу твоему свет? Живи в темноте. Мрак – отсутствие Меня. Живи без Меня!».

Но почему он?! Кто его ослепил?!!

Шавой плыл в черных волнах непонимания, опустошения, страха. Волны бились о берег, каждая – с более яростным остервенением, сбиваясь в грязную пену бессильной злобы. Он жаждал отомстить. О, как он жаждал возмездия! Пульсирующий сгусток мести, тянул цепкие щупальца, опухолью разрастался внутри обессиленного тела. Этот сгусток - его второе сердце, дышащий жаром механизм, толкающий по венам черные столбики новой крови.

Он найдет истязателей. Тех, кто стоял за его ослеплением, тех, кто свершал пытку. Найдет…

Это стало смыслом.

Разгорающимся огнем. Внутри. Снаружи. В адской темноте.

 

- Доместико. Меня так зовут, - повторил мальчик.

«Лет двенадцать-тринадцать, не больше», - решил по голосу Шавой.

- Я здесь прислуживаю.

- Подойди!

Мальчик колебался. Шавой слышал его дыхание и тихое поскрипывание половиц, звук не приближался – наверное, Доместико переминался с ноги на ногу.

- Кто вы?

- Чертов калека, - усмехнулся Шавой и сел на край кровати, превозмогая боль и одеревенение мышц. – Но можешь звать меня… мастер. Мастер Шавой.

- Вы - друг хозяина, мастер Шавой? Почему у вас на глазах повязка?

- Для слуги ты задаешь слишком много вопросов. Подойди, если нужно, запали лампаду.

С той страшной ночи минул месяц, возможно, меньше - недели три, судить было трудно – первую неделю время напоминало грязный тягучий поток в испещренном камнями русле. Оружейник успешно поправлялся. Залатанное тело все исправнее выполняло отведенные ему природой обязанности. Шавой усиленно и целенаправленно разрабатывал конечности, расправлял скомканные кожные покровы, растягивал ссохшиеся сухожилия. Упорными, настойчивыми стараниями, выдерживая приливы боли, он восстанавливал искалеченный организм.

Он привыкал жить руками, видеть руками…

Шавой поднял к лицу руку и сорвал кожаную ленту, повязанную поверху лица. Приблизившийся мальчик испуганно отпрянул назад. Его губы что-то неразборчиво прошептали. Но в тихом возгласе не было отвращения – удивление, сочувствие. Шавой словно увидел себя со стороны – изъеденное шрамами чудовище с провалами глазниц, к которым постоянно тянулись пальцы (словно язык к больному зубу) в тягостной безнадежной попытке коснуться глаз.

Оружейник выкинул руку и схватил мальчика за рубашку. От сорванца пахло вином и потом.

- Мастер… - вырвалось у Доместико. Теперь в голосе появился страх.

- Молчи.

Он исследовал тело и лицо мальчика. Выпирающие ребра, худые руки, достаточно крепкие мышцы, затвердевшие от ежедневного труда. Карта лица говорила о некой юношеской красоте, если судить по отдельным деталям: тонкий хрящевой нос, аккуратные губы, правильная посадка глаз, изгибы черепа. Почему-то Шавой представил себе маленького королевича, а не чумазого помощника провинциального трактирщика. Но, что давали вкупе эти детали – оставалось догадываться.

- Кто вас так, мастер?

Руки Шавоя бессильно упали на колени. Молчал он довольно долго. Мальчик не шевелился.

- Не знаю. Но, надеюсь, ты поможешь мне в этом разобраться. Знаешь улицу Ремесленников?

- Да.

- Двухэтажный белый дом в конце, напротив церкви Подношений?

- Наверное. Если это тот, куда мы ходили с хозяином…

- Когда?

- Несколько семилистников ночей…

Шавой догадался, что мальчик загибает пальцы или проделывает еще какие-то манипуляции с руками, помогающие в счете. «Семилистником ночей» некоторые называли неделю. Наверное, набрался от старухи.

- Два семилистника назад, по-моему…

- Что вы там делали?

- Хозяин сказал, что надо проведать одного хорошего человека. Но дом сгорел... он уже не белый, мастер.

Шавой нехотя усмехнулся последнему заявлению мальчишки.

- А еще хозяин тогда сказал, что с этим хорошим человеком случилось несчастье. Он очень расстроился, увидев, что дом сгорел. «Они выжгли не только его глаза…» - прошептал тогда хозяин, но я услышал… Боже, он говорил про вас?

- Да. Это был мой дом, - сказал оружейник. – Вы заходили внутрь?

- Нет. Темнело, мы боялись, что скоро появятся Псы.

- Что-то должно уцелеть… возможно, они не вскрыли железный шкаф. Послушай…

- Да, мастер!

- Не кричи. Ты сходишь к моему дому и кое-что поищешь.

- Но хозяин не отпустит меня.

- Отпустит. Позови его…

- Хорошо.

- Эй! Мальчишка!

Оклик застал Доместико где-то в дверях.

- Да?

- Где твоя семья?

Теперь долго молчал мальчик. Шумно дышал через нос.

- Я остался один, мастер Шавой. Один на белом свете.

И Доместико ушел. Шлепанье кожаных подошв постепенно стихло.

Шавой лег, сжимая в кулаке повязку.

- На белом свете… - повторил он. - Белом… все лучше темной бездны, малыш…

И он залился нервным дробленым смехом.

 

Гость

 

Доместико отдали в распоряжение Шавоя. Теперь еду и смоченные настоями повязки приносил он. Не зная толком, о чем общаться со слугой-сиротой, тем не менее, Шавой умудрялся проговорить с мальчиком несколько часов кряду. Лишенный видимого мира, он взахлеб пил его звуки.

Несколько раз он посылал мальчика на улицу Ремесленников. Туда, где когда-то стоял его дом, мастерские, в которых он трудился, изобретал.

Словно посылал в прошлое.

Со второго раза мальчику удалось найти железный шкаф и вскрыть защитные механизмы – Шавой потратил не один час, объясняя, что требовалось сделать: сначала надавить на большой рычажок, откинуть носок стопора, удерживая подпружиненный цилиндр, четыре раза провернуть по часовой стрелке... Иногда было трудно подобрать нужные слова, натыкаясь на рифы скудного словарного запаса паренька.

Но Доместико справился. Каждый раз по возвращению от него пахло гарью, а старуха постоянно кричала, чтобы он брал тряпку и принимался за изгаженные сажей полы.

Шавой требовал внимания к деталям, и - судя по докладам Доместико - шкаф не пытались взломать: ни царапин, ни вмятин. Обожженный кусок металла. Сбережения Шавоя не тронули. Трясущийся Доместико (он боялся, что его ограбят по пути назад) принес в комнату мастера набитый монетами тряпичный сверток. Трактирщик взял только половину предложенных денег.

Мальчик притащил еще несколько железяк, найденных в выгоревших мастерских – практически бесполезный лом. Заготовки для клинков, детали пистолетных замков. Одно устройство Шавой узнал сразу (пальцы помнили свое детище) и приказал мальчику начистить его, а потом под его руководством подремонтировать и закрепить на руке Шавоя. Срытый под рукавом нехитрый механизм выкидного клинка вселял уверенность. Вечерами он тренировался под восхищенные возгласы Доместико и стоны расщепляемого дерева. Пришлось оплатить трактирщику приведенный в негодность шкаф с истерзанными сталью дверцами. Делая выпады в темноту, чувствуя, как клинок в щепу кромсает дерево, он находил кого представить в этой темноте… и пускай мишени – всего лишь люди без лиц.

 

С шумом отворилась дверь.

Подкованные железом каблуки стукнули о деревянный пол.

- Так вот для кого ты рыскал по углям, маленький оборванец, – сказал незнакомец. – Выжил-таки, оружейник...

Шавой узнал этот голос. Его затрясло.

- Ты…

- Мастер, кто это?

- Ваш проводник на небеса, если вы заслужили их, - сказал незнакомец. - А я думал, что остаться в этой дыре и понаблюдать за твоим домом – дурацкая идея. Ошибался. Подстраховка, как говорится…

Голос оборвался. Шавой услышал рычание Доместико, потом удар и звук падающего тела.

Мальчик заскулил.

- Вот гаденыш! Укусить меня хотел?! А ну ползи к калеке.

Шавой встал.

- Зря ты впутал сюда мальчишку, зря посылал его на пепелище, - более спокойным голосом произнес незнакомец. – Надо было сразу тебя убить…

- Надо было, - тяжело сказал Шавой. – Кто ты? Почему вы сделали это со мной?

Утробный смех вместо ответа.

- Хочешь, чтобы я исповедовался?

- Хочу, чтобы ты умер.

- Когда-нибудь твое желание сбудется. Все мы смертны.

- Мастер, у него что-то в руке!

Снова тот же смех.

Шавой шагнул на него.

- Не советую. Знаешь, что у меня в руке? Ах да, увидеть тебе не удастся… - смешок. – Я подскажу. Пистолет с колесцовым замком. Знакомо? Ты ведь поучаствовал в изобретении этого шедевра, я прав? Смею заметить, очень удобная вещица, намного приятней фитильного, не надо держать под рукой открытый огонь. Что ж ты… Сидел бы тихо, не высовывался. Не ценишь сохраненную жизнь, оружейник. Я застрелю тебя из твоего же детища, а потом задушу мальчишку. И со спокойной совестью покину этот проклятый городишко, эту навозную яму, с ее дневными кострами и ночными тварями, скребущимися в двери. Что скажешь напоследок?

Сознание тонуло, облако черной мошкары заполнило голову. Этот голос… тот, который предложил накалить монеты. Тот, который был рядом, когда ледяная вода вырывала из забвения обезумевшего от боли Шавоя… Один из голосов. Он не помнил лиц, но эти голоса жили в нем, терзали. Они должны замолчать. Навеки. Для всех.

- Не промахнись.

- Не надо! Не убивайте мастера!

Шавой почувствовал тепло Доместико. Мальчик прислонился к нему, обхватил поясницу, попытался закрыть.

Незнакомец выдал новую порцию смеха.

- Мерзких снов, оружейник… прощай…

В кристаллизовавшейся тишине Шавой услышал, как провернулось колесико, освободившееся нажатием спускового крючка, как откинулось водило, открывая пороховую полку, как упал курок с пиритом, высекая о насечки колесика искру…

Он видел это. Цепочка звуков сложилась в образ – серую фигуру (ни лица, ни четких штрихов) с пистолетом (прорисованном в темноте сознания до мельчайших деталей) в вытянутой руке. Звуки сообщали о расстоянии, заменяли потерянные глаза.

Он резко толкнул мальчика в сторону, а сам нырнул вперед. На серое пятно внутреннего зрения. Скользнул по салазкам клинок, выбрасываемый мощной пружиной.

Огонь в стволе достиг основного порохового заряда - громыхнул выстрел.

Горячая воздушная струя лизнула плечо.

Он закончил выпад. Клинок погрузился во что-то мягкое, частично передал тяжесть невидимой мишени руке. «Аргхххх», - выдохнула темнота. Шавой рванул сталь вправо, через податливую мякоть, а когда сопротивление пропало, рубанул в обратную сторону, наискось - снизу вверх, еще больше подаваясь вперед.

Забулькало, упало мешком. Пистолет, похоже, остался в руке убитого – характерного при падении удара он не услышал.

- Мастер, мастер! – закричал за спиной Доместико. – Вы его! Вас не задел быстрый огонь?

- Он мертв?

- Да, мастер. Живот и лицо… вы разрубили…

- Во что он одет, опиши.

Мальчик подошел к убитому.

- Черный плащ, тут какая-то вышивка… серебряный крест и крылышки, их… два и еще два… только ангелов нет.

- Накидка северских наемников…

- Северия ведь далеко, мастер?

- Через черную пустошь. Возьми пистолет.

- Что?

- Плюющееся огнем приспособление. Порыскай по карманам – найди ключ, шарики и порох.

- Хорошо.

- Потом объясню, как заряжать. Ищи!

- А какой ключ? От чего?

- От пистолетного замка, для завода пружины, такой… с квадратным углублением. Доставай все и говори, все что видишь.

- Хорошо, мастер.

Шавой вернул клинок под рукав, поджал пружину и зафиксировал ее стопором. Жгло ладонь – он слишком рано сжал кисть, порезавшись о выпрыгивающее лезвие.

Шавой замер, прислушался.

Прежде чем приступить к выворачиванию карманов, мальчик шумно потянул через нос воздух, собирая во рту слюни, и смачно плюнул. Наверное, в окровавленное лицо мертвеца.

- На, подавись! Будешь знать, как целиться в мастера этой штукой!

- Доместико, быстрее.

 

Черная пустошь

 

Адрес на клочке бумаги (его прочитала Варта). Незнакомое место в незнакомом северском городе. Не так уж и мало. Теперь у Шавоя появился хотя бы ориентир. Внутренний компас жажды возмездия нащупал призрачное направление.

Также у убитого Доместико нашел мешочек с серебром, порох и пули.

Трактирщик помог избавиться от тела. Он не задавал вопросов, но в голосе чувствовалось облегчение, когда Шавой сообщил, что уходит и берёт с собой мальчика.

- Мы направимся к пустоши, - сказал оружейник. – Ночью…

Стакан с кипятком выпал из рук старика.

- Ночью? Но Псы…

- Ты же знаешь, что при свете дня без разрешения из города нас не выпустят, а на ночь посты снимают. Какому безумцу понадобится покидать город (укрытие) в смертельно опасное время? Или нападать, отдавая каждого третьего солдата на съедение Псам?

- Даже если и так, Шавой. Но пустошь? Ее болота?

- У нас нет времени обходить ее стороной. Что-то подсказывает мне, что нужно спешить… У меня будет последняя просьба.

- Да? – осторожно сказал трактирщик.

- Немного еды и питья с собой.

- Конечно.

- Я приготовлю жаждоутоляющих отваров, - сказала Варта, слушающая в дверях. – И кое-что сбивающее запах тела, от Псов…

 

Пучки вибриссов на голове, груди и внутренней стороне конечностей позволяли уверенно передвигаться в кромешной темноте. Айбаруух рыскал у кордегардии – небольшого строения у крепостных ворот города. Луну закрывали высокие стены.

Айбаруух был голоден. Он жадно втягивал влажным носом воздух, водил собачьей мордой из стороны в сторону. Каждый раз после захода солнца он обнаруживал себя в этом странном городке. Ткался из теней и сновидений и изнывал от нестерпимого голода. Как и его собратья. Он не мог противиться, чувствовал силу, материализующую его в мире живых – но ничего поделать не мог. Лишь ждать утра, чтобы проснуться дома.

Порчу наводят не только на людей. Иногда – на целые города. И сила подобных проклятий могущественна… она живет даже после смерти проклявшего.

Сущность Айбарууха не знала страха, не знала злости. Лишь голод. Таких как Айбаруух жители города прозвали Псами. Он не знал этого. Живые интересовали его только в качестве пищи. Эх, если бы еще не сдерживали обереги на закрытых дверях и ставнях…

Он услышал голоса. Бессвязный набор звуков – людская речь. Псы пользуются обонянием даже при разговоре, манипулируя сменой оттенков выделяемого запаха.

Айбаруух сел на корточки, положил руки на колени (обличие получеловека-полуживотного раздражало сущность духа), всмотрелся в темноту.

Двое. Молодой и взрослый мужчина. Молодой вел спутника за руку. Крадутся. Рядом…

Как они подобрались незамеченными так близко?

Айбаруух проглотил размоченную в слюне крысу. Напряг до предела обоняние.

Люди почти не пахли. Что-то глушило их запах. Хрупкое облако из ароматов… вчерашнего дождя и гнилого дерева.

Он пробился через защиту и тщательно обнюхал смертных.

Отшатнулся.

Мужчина пах смертью, нехотя отпустившей его, но ее недавнее присутствие витало рядом. Но не это отвратило Айбарууха. Едкий запах желчи… так пахнет лишь злоба, разъедающее душу желание мести…

Плохой соус для трапезы.

Айбаруух фыркнул и кинулся прочь – во мрак подворотен. Где-то вдалеке появились кляксы зажженных факелов. Охотники. Многие братья Айбарууха погибли от огня охотников и теперь не смогут вернуться в тени.

Никогда.

Пес кинулся на пятнышки света, язвочками разрастающиеся на черной коже ночи. Охотники… неплохая закуска, если быть осторожным.

 

- Доместико, - сказал Шавой, почувствовав на лице теплоту восходящего солнца. – Остановись. Расскажи мне, что видишь вокруг?

- Мастер Шавой, до самого горизонта одно сплошное болото.

- Это – черная пустошь…

Шавой нагнулся и взял в руку комочек торфа. Вспомнились слова старого трактирщика:

«Черная пустошь? Даже и не знаю, что и сказать-то тебе… Гибель! Вот, пожалуй, самое подходящее слово для нее! Если ты не знаешь, Шавой, то в пустошь никто и никогда не отправляется по доброй воле. Все путники обходят ее стороной, далекой дорогой. Хочешь услышать что-то по существу? Изволь. Эта вересковая пустошь простирается вплоть до границы Северии. Вереск, пронизывающий ветер и обширные торфяные болота – вот, пожалуй, наиболее точное ее описание. Не считая…»

Шавой сжал комок земли – струйка воды просочилась между пальцами, продавившийся грунт упал вниз.

- Земля очень рыхлая, много воды, - задумчиво произнес Шавой. – Но нам нужно идти.

- Конечно, мастер. Я не боюсь.

- Вот и славно. Послушай, что я тебе скажу. Тебе придется идти первым. Путь необходимо прокладывать по кочкам, около кустов и стволов деревьев. Шаг ставить мягко, без рывков и резких движений. Опаснее всего на болоте зарастающие водоемы, поверхность которых покрыта ярко-зеленой травой. Это топь. Она почти непроходима. Остерегайся ее. И описывай мне все, что покажется тебе важным.

Шавой привязал к ногам мальчика (чуть выше колен) веревки, концы которых закрепил у себя на поясе. «Так я буду знать, куда ты ступил», - пояснил оружейник.

Мальчик осознал, что теперь их жизни в его руках. Их будущее зависит от того, как он проявит себя. «Я справлюсь, - повторял он про себя. – Обязательно справлюсь».

- Нам пора, - сказал Шавой. – Вперед, мой мальчик.

 

Во время пути Шавой подсказывал Доместико, чего следует опасаться, а где, напротив, можно идти более уверенно:

- Доместико, знай, что если поверхность болота покрывают густые травы вперемешку с осокой, сплошные поросли мха, видны молодые деревья, то почва под твоими ногами будет тверда. Если же на нем среди мха попадаются частые лужицы застойной воды, или растет пушица, нужно идти осторожнее. И главное, если увидишь камыш, сторонись его – потому как там нас ждет гибель.

Мальчик внимательно слушал оружейника, понимая, что от его собранности и внимательности зависит многое, если не все. Обдумывая каждый свой шаг, мысленно прокладывая будущий путь, он настойчиво двигался вперед, не забывая помогать идти и мастеру Шавою.

Изредка делая короткие остановки – подкрепиться и утолить жажду - они продвигались вглубь черной пустоши, оставляя позади отпечатки своих сапог. Каждый шаг давался с трудом – иначе тут не бывает. Наглец, вознамерившийся миновать пустошь вопреки труду опытного путника и предостережениям товарищей, мог навсегда упокоиться на дне зловонных болот.  

Доместико обогнул покрытый густой пушицей буерак и, ускорив шаг, следуя наставлениям Шавоя, двинулся на северо-запад.

За последние дни он сильно привязался к оружейнику. Его мудрость, уверенность и спокойствие нравились мальчику. Мастер Шавой напоминал ему покойного отца. Те же крепкие мозолистые руки, сильный голос, умные… глаза. Доместико вспомнил глаза отца. В последние мгновения жизни. Сжимавшую его ладонь, слабеющую отцовскую руку. Морщинистый лоб, покрытый желтоватой испариной, худую впалую грудь, бледные немощные предплечья – как насмешка пожирающей его болезни. И лишь глаза, хотя и выцветшие и потускневшие, были такими же, как и всегда – умными, добрыми и заботливыми. Уходя, отец твердил лишь об одном: «Прости, прости меня, сынок, что ухожу от тебя, не в силах выполнить обещание, данное маме, моей любимой жене. Ты остаешься один, но знай, что в мыслях твоих мы всегда будем рядом, что бы ни случилось. Мы рядом, мы вместе, мы с тобой. Навсегда».

 

- Стой! – резко закричал Шавой. - Стой, Доместико.

Шавой медленно наклонился и надавил ладонью на землю.

- Что случилось, мастер Шавой? – испуганно спросил мальчик.

- Оглянись по сторонам, Доместико. Разве я не предупреждал тебя? Вглядись повнимательней и скажи мне, что ты видишь?

Мальчик почувствовал, что совершил ошибку. Какую-то непоправимую ошибку. В голосе Шавоя отчетливо проскользнуло раздражение и злость.

Оружейник слышал, как шумели на холодном ветру камыши.

- Камыши! – потрясенно проговорил мальчик, отказываясь верить собственным глазам. Их сплошные заросли полукругом преграждали им путь. – Они повсюду.

«Солнце склоняется к закату», - подумал Шавой. На ум снова пришли слова трактирщика: «Пройти пустошь, конечно, возможно. Если бы... только не нечто, безраздельно властвующее во мгле черной пустоши. Нечто поджидает несчастных, погрузившись в зловонные проплешины болотистой топи. И стоит путнику оступиться, понадеявшись на твердый грунт, как хозяева болот начнут поедать его. Истошные крики лишь усиливают их аппетит. И спасти можно лишь то, что осталось на поверхности. Хотя иногда… лучше не спасать. Обезумившие от боли бедняги с откушенными ногами… В молодости мне довелось видеть подобное. Сам вытягивал одного… он орал и кашлял кровью… и был таким легким… Его обглодали практически до ребер, но он все кричал и кричал…» 

До слуха оружейника долетали сбивчивые слова мальчика:

- Простите, мастер Шавой! Простите меня… я задумался… и не разглядел заросли камышей. Это я во всем виноват…простите меня.

«Спеша назад, мы лишь затрудним наш путь. И ничего не выиграем, нам все равно не успеть до захода солнца. Придется провести в черной пустоши ночь».

- Успокойся, Доместико. Мы переночуем здесь. А завтра на рассвете, - голос Шавоя дрогнул, - отправимся в дорогу. Нужно подготовить ночлег.

 

Ветер раздувал ночной костер, потрескивали сухие ветки, искры вырвались из пылающего нутра в холодный воздух.

Мальчик, накрывшись шерстяным покрывалом, сидел у костра и вглядывался в танцующее пламя. Шавой сидел чуть поодаль. Он закатал рукав и исследовал пальцами выкидной клинок: каждую трещинку, скол, выбоину. Будто лицо старого друга, морщины которого время углубляло на твоих глазах. Стопор фиксировал готовую к молниеносному раскрытию пружину. Оружейник протер клинок мягкой холщевой тряпочкой, слегка пропитанной вареным маслом, потом протер его насухо куском сукна. Те же операции он проделал с коротким мечом, который носил на бедре. Спрятанный за пазухой пистолет он трогать не стал – слишком большая влажность, нельзя чтобы отсырел порох.

- Поспи, Доместико. Нужно восстановить силы, завтра они тебе понадобятся.

- А вы, мастер?

- Поспи, Доместико, поспи.

 

Шавой проснулся. Костер все еще горел – языки тепла ласкали замершее лицо. Оружейник дотронулся до мальчика – мерное дыхание – он спит. Пошарил рукой, отыскал ветки и подкинул их в огонь, придвинулся к нему ближе.

Обоняние различило еле заметный посторонний запах. Шавой насторожился. «Волк? – попытался определить он. - В таких местах? Не может быть…»

И снова тот же запах. Но уже ближе.

«Чужак, - мелькнуло в голове. Он подкрадывается к нам. Но это не волк, не дикая собака. Нечто иное. Что?»

 

Айбаруух настойчиво вглядывался в будущую добычу. Его интересовал маленький человек.

Аромат мальчика, мимолетно запомненный прошлой ночью у ворот города, но перебитый желчным запахом его старшего спутника, въелся в слизистую носа, не давал покоя. Будоражащая симфония запахов: наивности, потери, преданности, нереализованной любви, забытой ласки. Молодость и чистота.

 Вернувшись в тени, он не мог избавиться от эстампа этого запаха, и привычное омовение воспоминаний мира живых в сгустках чернильного тумана почему-то не расслабляло, как и рассеивание сознания в бесконечности низвергнутых звезд, как и созерцание уходящих в небытие человеческих надежд. Мир теней, где обитала его сущность - единственное место успокоения. Туда всегда стремился он, пожирая своим воплощением в мире живых очередного изрыгающего кровь человека. Но теперь этот образ, размытый в чернильном тумане, эта смесь густых оттенков запаха чего-то девственно чистого манила и звала Айбарууха. И, когда его снова вырвали в мир живых – на этот раз он сам жаждал этого.

Он бежал по следу мальчика, инстинктивно минуя опасную зыбь торфяных луж. Теряя силы и слепок облика человека-собаки, раздираемый болью, причиняемой гаснущей за пределами города силой проклятия, будившего Псов каждую ночь, но бежал… Плоть мальчика станет достойной наградой за эти испытания.

И он настиг путников.

Во сне мальчик пах еще более пьяняще. Он изливался волнами снов и детских мечтаний. Айбаруух приготовился к броску. Вместе с силами он терял рассудок. Это будет царская трапеза! Ему позавидуют даже размытые по теням Древние До-Демоны, навсегда утратившие плоть и голод!

Сначала убить сидящего у костра мужчину, просто убить – есть его испорченную желчным стремлением к возмездию плоть было бы настоящим кощунством…

 Он прыгнул.

 Пятно света, яркого, сыплющего звездами. Оно ударило, обожгло, пролилось внутрь. Айбаруух завыл.

Движения мужчины были очень быстры. Он сунул руку в костер и выбросил навстречу существу пылающую жаром ветвь. Ткнул в морду. Пес налетел на нее раскрытой пастью. Почувствовал, как угли крошатся в глотку, как рвет щеку острый сук. Ветка треснула, он кубарем вкатился в костер. Завизжал…

Он был еще жив – дымка сознания угасала, теряя связь со всеми измерениями, - когда мужчина кинул его тело (его тюрьму!) в разложившуюся органику торфяника. И там, на небольшой глубине, его кто-то ждал. Такая же чуждая людям сущность, как и он. Но более древняя, примитивная и прожорливая. Сгусток рефлексов, зубов и желудочных мешочков. И она тоже хотела есть…

 

- Мастер, у вас ожог! Дайте, дайте перевяжу!

- Пустяки, Доместико.

- Что это была за тварь?

- Я не знаю… возможно, просто плохой сон…

 

Торфяники кончились, дальше безраздельно властвовали заросли calluna vulgaris. Низкорослые кустарники покрыли остаток пустоши, словно запущенная щетина. Иногда попадались островки белого песка, Доместико даже заметил куропатку. Шавой запретил ему охотиться на птицу - отпуская мальчика, теряя с ним связь, он чувствовал себя потерянным, тонущим в трясине одиночества и беспомощности. К тому же, охота в черной пустоши – не лучшая затея (куропатка могла оказаться чем-то иным). Пусть и остались позади стоячие в низинах грунтовые воды и смертельный шепот качающегося на ветру камыша.

Ближе к полудню Шавой ощутил под ногами каменистый грунт. Хрупкие серые ветви кустарника ломались, когда он нагибался и сжимал их руками, сухой мох и лишайник щекотал ладони. Когда-то он видел эти равнины, как и мрачные торфяные болота, которые они миновали, но теперь мог лишь осязать.

Они ступили на земли Северии.

 

Монастырь

 

- Мастер, там какие-то дома… и что-то похожее на собор.

Шавой поднял голову, словно желая проверить увиденное мальчиком.

– Передышка и информация нам не повредят.

Они свернули.

По словам Доместико, до спрятавшихся между двумя каменными возвышенностями построек было рукой подать, но путь оказался довольно изнурительным. Жесткий кустарник доставал до пояса, и рос так плотно, что проходилось пробираться через него медленно и терпеливо. Через два часа они вышли на защищенную от ветров поляну.

- Тут есть дорожка, - сообщил мальчик. – И странные перевернутые распятия вдоль нее. К нам кто-то идет…

- Опиши его.

Мальчик описал, скупо, как смог. Серая сутана с какой-то вышивкой… вязаные сандалии… смешной толстячок…

- Ждем.

Шавой остановился. Коснулся пальцами высвобождающего клинок пускового крючка.

- Мир вам, путники! - услышал он кашляющий голос. – Мира и еды нам всем. Что занесло вас в наши края?

- Мы проделали долгий путь…

- И мы с радостью примем вас, путники! Ибо нуждающемуся да помоги. Добро пожаловать в монастырь Вечной Терпимости. Следуйте за мной, добрые странники.

- Какие имена дал вам Творец? – поднимаясь по извилистой тропе, спросил монах шедших позади людей.

- Меня зовут Шавой, а это мой сын Доместико, Ваше Преподобие, - ответил оружейник, крепче сжав руку мальчика. - Держим путь в поисках лучшей судьбы в благословенную Северию.

- Да прибудет с вами Творец в ваших праведных поисках. Вы как раз поспели к вечерней трапезе, добрые странники. Идемте скорее.

 

Усадив гостей на краю длинного деревянного стола и помолившись, монахи принялись за еду. Проголодавшийся Доместико первым накинулся на поданные для вечерней трапезы блюда скромной монастырской кухни. На столе лежали сваренные вкрутую яйца, толстые полумесяцы вареного сыра, речная рыба, приготовленная на углях, лук и хлеб. Посредине стола возвышался большой глиняный кувшин, наполненный колодезной водой.

«Странное меню для монахов – яйца и рыба… разве Писанияа Создателя дозволяют их есть? - подумал Шавой. – Телесные создания возбраняется употреблять в пищу. Они принимают заповеди с изрядным допущением, - про себя усмехнулся он».

Мальчик попросил одного из монахов, положить ему еще сыра.

- Умерь свой пыл, Доместико, - с улыбкой произнес Шавой. Он отчетливо слышал, как звучно пережевывал пищу мальчик.

Рыжий монах подошел к столу с большой кастрюлей, из-под крышки которой шел густой пар и распространялся вокруг приятный запах.

- Наш знаменитый монастырский суп, добрые путники. Вкусите его во славу Творца.

Монахи ужинали в безмолвии. Лишь изредка смешливый рыжий монах обращался к Доместико с одним и тем же лукавым вопросом: «Не хочет ли он еще добавки?».

Закончив трапезу, монахи уединились в кельях. Настоятель монастыря преподобный Иероним попросил Шавоя рассказать ему о конечной цели их пути.

- Неизвестные жестоко покалечили меня, Ваше Преподобие. Я лишился своего ремесла, нам с сыном не на что стало жить. Мы держим путь к моему брату в славную Северию. Он пекарь, мы с сыном будем помогать ему. За это он даст нам крышу над головой и кусок хлеба.

- Творец принес испытание тебе, добрый путник. Я знаю, что месть разъедает твою душу, мучает твое сердце. Но ты должен терпеть, ибо лишь стойкое терпение и вера избавит тебя от страданий. Не стремись отомстить, но стремись простить. Даруй прощение изувечившим тебя и избавишь ты разум свой от боли и злости. Веруй, терпи и надейся. Да прибудет с тобой Творец.

- Но как тяжело это…как тяжело жить, зная, что твои истязатели ходят где-то рядом, видят свет восходящего солнца, красоту женского тела, лица своих детей. Это невыносимо! Это невыносимо…

- Откажись от возмездия, смирись со своим положением, терпением и надеждою прими себя нового, научись жить в ладу с самим собой и Творец поможет тебе. Кара ждет всех приспешников зла, но судить и карать будет Творец наш. Терпи, добрый странник, и увидит твои старания Творец и прибудет с тобой в помыслах твоих и делах, и поддержит тебя, и простит.

 

Мальчик уже спал, когда монах привел Шавоя в приготовленную для ночлега комнату. Шавой слышал мерное дыхание юного тела, стук сильного сердца, чувствовал излучаемое кожей тепло.

«…это мой сын, Ваше Преподобие, - вспомнил он слова, сказанные сегодня. Мой сын, мой сын…» С этими мыслями вскоре пришел сон, и Шавой погрузился в его гостеприимное лоно.

 

- Отдай нам его, отдай…

Шавой проснулся, напряг слух. Эти слова подарил сон? Окружающая тишина предостерегающе зазвенела в ушах.

- Доместико, - тихо позвал мальчика Шавой.

Никто не откликнулся.

- Доместико, проснись, мальчик! – настойчивее повторил Шавой.

И вновь лишь тишина беззвучно ответила ему.

«Его нет. Я не слышу его дыхания, - пронеслись в голове мысли. – Может быть, он вышел по нужде. Или…»

Шавой поднялся с кровати.

«Бесполезно. В незнакомом месте у меня нет возможности передвигаться самостоятельно. Придется просто ждать».

Шавой сделал несколько шагов вперед – рука уперлась в щербатую стену. Смутные опасения закопошились в его разуме, словно насекомые в нагретой жестянке.

«Почему же ты не признаешься себе, Шавой, в том, что проигнорировал свои же внутренние предостережения. Тебе же сразу показались подозрительными описания монастыря, одеяний монахов, их голоса, вопросы. Теперь пеняй только на себя. Мальчик тут не причем. Он – твои глаза, но не твой жизненный опыт, ум, наконец…».

Шавой развернулся – какая-то преграда. Кажется, стул.

- К черту все это! – рассерженно воскликнул Шавой.

- Не поминай черта в обители слуг Божьих, - раздалось поблизости.

- Кто здесь!?

Стул скрипнул, послышались шаги.

- Успокойся, путник.

Шавой дернулся вперед, пытаясь настичь неизвестного:

- Отдайте мальчика! Не то я разнесу ваш монастырь в щепки!

- Да ниспошлет тебе Творец прощение. Успокойся, успокойся. Иначе…

Шавой остановился.

- Успокойся. Вернись на кровать, она позади тебя… Так-то лучше, путник. Так-то лучше.

- Где мой сын?

- Твой сын? Зачем ты лжешь, путник? Этот мальчик вовсе не твой отпрыск. Его родители погибли. И ты это знаешь. Он сирота и место ему в нашем монастыре. Ибо только мы сможем наделить его присущими праведному человеку истинными добродетелями, с божьей помощью. Оставшись с тобой, он не приобретет ничего, кроме злобы и ненависти. Отдай его нам, путник, и продолжи путь лишенным сомнений. Твоя цель – месть. Зачем же впутывать в чужую судьбу невинную душу. Отдай нам мальчика, Шавой.

- Мне нужно поговорить с ним.

- Конечно. Но всему свое время. Спи. Утро подарит тебе правильное решение. Спи.

Хлопнула дверь. Шавой вскочил с кровати и ощупью отыскал дверь. Открыл ее и шагнул вперед. Споткнулся, руками попытался схватиться за что-нибудь, но упал и скатился по каменной лестнице.

«Калека. Ничтожный калека, - промелькнули последние мысли в его голове, прежде чем от удара о пол он потерял сознание».

 

- Тащите его в подвал. Руки хорошо связали?

Шавой очнулся, его куда-то несли связанного.

- Не выпутается!

- Какой настырный оказался. Ведь нам нужен лишь юнец. Твое жилистое тело не подойдет даже для… монастырского супа, - раздался знакомый кашляющий голос. – Но теперь придется освежевать и тебя.

- На рассвете пустим ему кишки. Сейчас времени нет. Близится полночь.

- Тяжелый. А зачем его тащить в подвал? Ведь потом снова вытаскивать.

- Ладно, несите его в обрядную, только рот заткните чем-нибудь, орать же будет.

 

- Итак, братья мои, сольемся духом и плотью с Творцом нашим! Положите мальчика на алтарь. Снимите с него одежду.

- …Свидетели силы божественной предстанут ныне и, вкусив плоть и кровь ниспосланного волей Творца земного своего воплощения, принесут клятву вечной верности Творцу. Ибо Тело и Кровь земного твоего воплощения соединены с тобою духовно и телесно. Через чрево свое, пропустив плоть твою, да вознесемся мы над жизнью мирскою, да возликуем мы, тебя восхваляя, да избавим мы дух свой от скверны, да предстанем мы на мгновение пред очами твоими, да внемлем мы слову истинному твоему, да познаем мы смысл бытия человеческого. Вечная терпимость – есть верная служба Творцу. Аминь. 

Постепенно в сознании Шавоя рисовалась картина происходящего. Мазок за мазком, отвратительные, блеклые краски чужого безумия, и на них приходилось смотреть. 

«Монахи-каннибалы… - мелькали в памяти обрывки чужих разговоров, пьяных речей. - Соединение с Богом путем поедания человеческого мяса, клятва верности с бокалом человеческой крови в руке. Славная утренняя трапеза… тушеное мясо с бедренных костей – остатки вчерашнего пира. Причащение через плоть и кровь… Как же так, Создатель? Почему ты помогаешь этим мерзким выродкам, которые дикими обычаями выражают тебе поклонение? Об одном тебя прошу – верни глаза на миг. Дай возможность покарать выродков. За мальчика прошу, не за себя. Верни на миг глаза! Боже, верни глаза!!!»

 - Поднесите чашу и нож, братья мои!

 

Неожиданно затрещали деревянные храмовые ворота, раздались разъяренные крики людей, звуки быстрых шагов.

- Сюда! Скорее, они уже начали обряд!

- Отойдите от мальчика! – разнеслось по залу обрядной. – Больше никаких жертв, сатанинские слуги! Развяжите несчастных и выведите их отсюда…

- Аарон, зачти обвинительный капитул!

 

Как выяснилось позже, чудесным освобождением Шавой и Доместико были обязаны путешествующим апологетам Святой Церкви. Странствуя по землям Центрального мира, они карали последователей кровавых обрядов, трактующих постулаты Писания Создателя в угоду своим целям.

Ниспосланные небом избавители подвезли путников до Жданаро, пограничного северского города, и проводили до относительно чистого постоялого двора. Аарон - самый разговорчивый из спасителей - пожелал Шавою и Доместико «взгляда и заботы Создателя», и рыцари Святой Церкви последовали своей дорогой.

 

Город

 

Жданаро. Город на листочке бумаги, найденном в кармане убитого оружейником северца. Еще адрес: изображение-символ дома и его прозвище, сходное с прозвищем хозяина. Крошечная зацепка… И следовало быть осторожными с расспросами.

Они сняли комнатку на неделю.

Сипловатый хозяин, от которого пахло несвежей рыбой, лично вызвался провожать их до спального корпуса. Он придерживал Шавоя под локоть и называл «господином».

 - Я видел, с кем вы приехали, господин, - сказал хозяин. - Рыцари Святой Церкви ваши друзья?

- Они - хорошие люди, - сказал Шавой. Устилающая грязь солома сменилась деревянным пандусом. Они поднялись в галерею первого этажа.

- Рыцарь Аарон – очень добрый, - воскликнул Доместико. – И он знает много историй. Они спасли нас!

- Осторожно, господин, ступеньки, - хозяин придержал Шавоя. - Спасли? О чем говорит молодой человек?

- Доместико, ты слишком много болтаешь. Не утруждай хозяина.

- О нет, что вы! Скажите, прошу. У меня есть причины быть любопытным, и не одно ваше слово не прольется после из моего старческого рта.

- Хозяин, позволь… - рука Шавоя потянулась к лицу собеседника.

Они остановились.

Шавой исследовал левой рукой отекшее лицо. Хозяин дрожал.

«Чего он боится?»

- Каннибалы, - Пауза. Накатила тошнота. – Нас чуть было не съели монахи, питающиеся человечиной.

- Боже…

Хозяина забила крупная дрожь. Он схватил ладонь оружейника, стиснул ее. Он боялся – воспоминаний…

- Моя дочь… ее съели два года назад…

Слова хозяина и воспоминания о трапезе среди людоедов (знаменитый монастырский суп) сделали свое дело – Шавой согнулся, его вырвало.

 

На следующий день Шавой посетил расположенную неподалеку мастерскую сапожника. Он не решился будить изнуренного последними событиями Доместико и поэтому пошел один. Благо мастерская располагалась рядом с постоялым двором, прислонившись неказистой постройкой к северной стене спального корпуса, словно уставший приятель.

Оружейник позволил одному из мальчишек хозяина довести его до лавки. Назад он доберется – его пальцы запомнили сырой фасад строений.

Дверь лавки была приотворена – оттуда раздавался характерный стук сапожного молотка.

Шавой прошел внутрь:

- Хозяин!

- Да, господин, чего желаете?

Пахло свежей кожей, терпким клеем. Сапожник усадил Шавоя на низенький стул.

- Сапог прохудился, хозяин.

- Это починим. Время терпит?

- Терпит. Подожду у тебя.

 

Они разговорились.

 

- Ну, а ты доволен своей жизнью? Ответь мне, – попивая горячий сладкий чай, спросил сапожника Шавой.

- Конечно. Ведь я занимаю свое место.

- Думаешь, это так важно?

- Конечно. Человек, занимающий чужое место, всегда будет несчастлив, каким бы хорошим это место ни было. Кроме того, я приношу людям пользу, они уважают меня.

- Уважают?

- Да, мой труд всегда востребован. Людям нужны мои руки, моя работа, взамен они отдают нечто большее, чем просто плату. Вкусный чай?

- Давно не пил такого. И что же это?

- Они дают мне осознание моей нужности, значимости. Они верят тому, что занятое мной место по праву принадлежит именно мне.

- Ответь мне тогда на такой вопрос. Если судьба отбирает у человека его умение, его ремесло. Как быть тогда?

Сапожник тихо засмеялся. Табурет жалобно заскрипел под тяжестью его тела.

- Нет, вовсе нет. Если место под солнцем по праву занято тобой, ничто не властно согнать тебя с него. Ничто, поверь мне.

- Даже смерть?

- Смерть?.. Даже смерть. Ведь в памяти людей ты и твой труд останется ровно настолько, насколько ты был лучшим в своем деле.

- А что значит по праву, сапожник?

- Это значит в меру способностей, которыми обладает человек.

- Иначе говоря…

- Да, именно так. Если человек теряет свое место, это значит только одно. Место это должно принадлежать другому. Вот так.

- Складно у тебя получается.

- Это не у меня, такова истинная закономерность бытия.

Шавой задумался. Сапожник колдовал над его обувью, тихо насвистывая незнакомый мотив.

- Ты обретешь свое новое предназначение, - не отрываясь от работы, сказал сапожник. Он взял со стола шило и принялся проделывать в подошве отверстия.

- Новое предназначение?

- Да. Такова твоя судьба. Хочешь еще чаю, господин?

- Нет, благодарю тебя. Как там моя обувка?

- Потерпи еще немного. Кстати, вчера я видел тебя с мальчиком. Твой сын?

- Ум-м, да. Мой... Похож?

- Конечно, ведь он твой сын. Во всем берет с тебя пример. Я заметил. Похоже, ты хороший отец.

- Надеюсь.

Сапожник взял со стола толстую иглу и вдел в нее нитку.

- Значит, занять именно свое место в мире, и есть смысл, по-твоему? Смысл жизни?

- Конечно. Ты все понял правильно. Но, только с одной оговоркой.

- И какой же?

- Это не по-моему и не по-твоему, это – на самом деле. Истинность того или иного явления всегда однозначна, всегда единственна, всегда постижима. Таков наш мир, господин. Таков наш мир.

- Я понял. А как же ты узнал, что это именно твое место? Только не говори, что тебя привлек стук молотка или запах клея.

Сапожник улыбнулся:

- Просто, будучи еще мальчишкой, я заметил, что у лавки сапожника всегда стоят люди; что, получая назад свою обувь, они улыбаются и платят деньги. Вот так, господин.

- Честно говоря, не ожидал услышать такое, зайдя сегодня в лавку сапожника. Ты мудрый человек.

- Спасибо. Но это не мое предназначение. Кстати, я закончил. Примеряй, господин.

 

Хозяин постоялого двора – Крунт - вернул Шавою деньги. «Вы мои гости», - заявил он и был непреклонен. Он проникся к слепому и мальчику теплыми чувствами и желал оказать любую помощь. В незнакомом городе это было очень кстати.

- Почему ты так добр к нам, Крунт? Или у вас в Жданаро так полагается? Я много повидал на своем веку. И мне знакомо лживое гостеприимство, когда хозяин постоялого двора, недавно выказывавший тебе почтение, назавтра нашептывал о тебе грабителям на окраине города.

- В память о дочери… Прошу, не унижайте меня платой за право помочь вам. Неужто не видишь?! – Крунт осекся. – Прости. Мое горе лишило меня возможности притворяться. Я помогу вам, чем смогу. В память о ней.

Больше он не обронил ни слова о своем горе, у которого не могло быть срока давности. Новых постояльцев он не терзал вопросами об их скитаниях и выпавших на долю невзгодах. Глаза хозяина молча хранили все это – болезненные воспоминания, незаданные вопросы, - словно колодец, заполненный дождевой водой.

- Я понял, куда делась вся доброта и отзывчивость этого мира, - сказал Шавой, когда Крунт, почтительно склонившись (забыв, что господин не может оценить подобный жест), вышел из комнаты.

- Куда, мастер? – спросил мальчик, не понимая, что оружейник говорит не с ним – сам с собой.

- Она нашла приют в трактирщиках, - Шавой невесело усмехнулся. – Если судьба в чем-то и благоволит мне, то во встречах с добрыми трактирщиками…

- Не правда, мастер. Судьба послала нам храбрецов святой Церкви!

- Ты прав, мальчик, прав… я просто устал…

 

Шавой решил действовать. Промедление могло разрушить его планы. Он нуждался в информации. Для начала он послал Доместико в трактир – хозяин без лишних вопросов позволил мальчику разносить заказы, - собирать обрывки разговоров. Мальчик справился хорошо.

 В Жданаро назревали волнения. Прямо в трактире люди в плащах северских наемников набирали добровольцев, обещая более чем щедрую оплату. Для чего? Похоже, этого не понимала и сама наемная сила, а сулящая золото сторона не вдавалась в подробности, ограничиваясь «серьезным делом, во благо Северии». Несколько раз упоминалось имя умерщвленного царя Самона.

- Доместико, мой мальчик, позови Крунта, - попросил оружейник на третий день пребывания в Жданаро.

- Сейчас, мастер.

- И пусть захватит вина, разговор может оказаться длинным. И… тебе не обязательно звать меня мастером.

 

***

 

Дверь в кабинет синдика больше походила на ворота, причем, амбарные – аляповатые, способные впустить груженый воз. Их не спасали ни резьба, ни узорчатая ковка.

- Старый идиот, - улыбнулся в усы Гарфан дер Лан, пока прислуга разводила тяжелые створки и поправляла серую дорожку, бегущую к столу, за которым восседал синдик.

- Доброго дня, капитан, - поприветствовал хозяин кабинета. Выражение бледного лица говорило о другом: доброй вестью стала бы голова дер Лана, внесенная за слипшиеся от крови волосы. Густые седые бакенбарды и красные глазки привносили во внешность синдика что-то звериное.

 - И тебе, - сказал капитан.

Двери-ворота за его спиной закрылись.

В длинных канделябрах горели свечи, цветная мозаика окна и шелковые завесы почти не пропускала свет. Синдик заерзал в бордовом платье, расшитом раковинами. Он долго смотрел на кожаные сапоги Гарфана, прежде чем начать.

- Ты не забыл, что Жданаро – по-прежнему город Северии? – начал синдик издалека. Капитан читал весь разговор наперед.

- Я всегда об этом помнил.

- Мы проиграли Калипсии, стали префектурой Урабии - частью Империи, но нам сохранили наше имя… наши традиции…

- А некоторым и их посты, да? Я помню, как ты лизал сапоги урабийским псам.

- Ты забываешься!

На бледном лице проступили красные пятна, под стать платью.

Капитан сжал в глубоком кармане куртки холодную сталь револьвера. При мысли об этом оружии его охватывал трепет. Оно было совершенно! Револьвер обеспечивал непрерывную стрельбу – шесть выстрелов без необходимости подсыпки пороха на полку. Кремневые замки скоро канут в лету… А историю будут делать револьверы подобного типа. Он - капитан Гарфан дер Лан – начнет новый виток истории его родины, порабощенной Северии. Изобретшего револьвер оружейника нужно было бы озолотить, но у тайной (пока тайной!) войны – оскал… не лицо…

- Что ты задумал?! – прорычал синдик. – Твои наемники в открытую рекрутируют горожан, на окраине города разбили бараки, подобрали под себя оружейные цехи. Скоро сюда введут войска империи!

- Не сомневаюсь. И мы встретим их!

- Что-о?!

Капитан достал револьвер и три раза нажал на курок. Барабан три раза провернулся, практически беззвучно. Дер Лан подошел к залитому кровью синдику и ударил сапогом по стулу. Туша городского смотрителя упала на пол.

- Молчи, пес, - сказал капитан, глядя на дыру над бровью. – Хоть минуту помолчи…

А потом опустил на поросшее сединой мертвое лицо тяжелый сапог.

С шумом раскрылись двери. Люди капитана – трое солдат в черных плащах, крепящимися серебряными застежками на правом плече – ждали, не переступая порога. На заднем плане в кучу свалили прислугу. Верхнее тело - разрублено надвое. Высокий солдат с острыми скулами отирал тряпицей лезвие сабли. Он кивнул капитану.

 Гарфан дер Лан кивнул в ответ. Поднял руку: все в порядке, дай мне несколько секунд. Отвернулся, схватил со стола бронзовый канделябр (пламя свечей легло горизонтально) и швырнул его в сторону завешенного шелковыми тканями окна…

 

***

 

Они говорили…

А когда зашло солнце, и тени забились в морщины на лице хозяина, а Доместико уснул на длинной лавке (его нарастающий храп заставил Шавоя улыбнуться) – Крунт продолжал слушать и лишь изредка спрашивать.

Вино закончилось; Крунт послал конопатого пухлого мальчугана за новым бочонком. Тот вернулся чем-то расстроенный (даже слегка напуганный). Слуга сообщил, что несколько бочек в подвале лопнуло, и теперь устроенный в полу бассейн полон пролитого вина. Мальчишка боялся наказания, и оружейник, читающий мир ушами, понял, что в пролитом вине повинно вовсе не треснувшее дерево.

Хозяин постоялого двора, казалось, не услышал всех слов конопатого мальчугана. Не понял боязни слуги. Его занимал лишь рассказ Шавоя.

- Вычерпай, что сможешь… для этого и нужен бассейн… - небрежно бросил он мальчишке. – Поставь наш бочонок на стол и ступай прочь!

Крунт выслушал оружейника, долго рассматривал листик с эмблемой и прозвищем дома, а потом говорил сам.

Понимание. Доверие. Желание помочь. Вот, что витало в комнате. Не считая кисловатого аромата, как всегда, дрянного в трактирах вина…

- Серый Медведь – эмблема дома дер Ланов.

- Дер Лан… Именно это и написано под картинкой, так прочитала Варта. Но не смогла с уверенностью сказать, прозвище ли это.

- «Дер Лан» с крайнесеверского означает Послесоздатель. Дословно – «Стоящий За Спиной Создателя».

- Ты знаешь, где этот дом, Крунт?

- Конечно, господин. Все в Жданаро знают это, да и за его пределами. Как и единственного обитателя старого имения. Гарфана дер Лана. Капитан – последний родственник убиенного царя Самона.

Шавой чувствовал гаснущее тепло лампады, отметил сошедший на шепот голос Крунта. Протянул руку и взял чашу с вином там, где и оставил ее в прошлый раз – на расстоянии двух вытянутых ладоней от краев стола.

- Опиши мне капитана.

Хозяин постоялого двора выполнил просьбу.

Оружейник молчал долго, достаточно, чтобы заставить нервничать даже немых древних призраков, загляни эти создания в полумрак комнаты. Наконец, он заговорил:

- Этот человек приходил ко мне за день до ослепления. Он стоит за всем, что случилось со мной. Я уверен. Я это почувствовал еще до твоего описания. Дай руку… Представь его, представь, как он говорит…

- Что он хотел? Зачем приходил в твою мастерскую, господин? – спросил Крунт, выждав паузу, после того, как Шавой отбросил его руку, словно ошпаренный кипятком, и теперь тихо стонал. Оружейника била крупная дрожь. Если бы он мог выхватить образ капитана из головы Крунта, то не медлил бы ни секунды – схватил бы тающий образ, чтобы давить его пальцами, мять, мять, мять… будто бы шаман тряпичную куклу недруга…

- Принес сломанный двуствольный пистолет с колесцовым замком. Я удивился, потому что пистолет вовсе не был сломан – просто механизмы забились от порохового нагара… Пользующийся оружием человек должен знать это, каждые двадцать выстрелов обязательно чист… - Шавой замолчал, осознав, что бормочет. – Его не беспокоил забитый замок, он – Гарфан - просто осматривался… но я тогда не обратил, не придал внимания… Я убью эту тварь! – побелевший от напряжения кулак рухнул на стол.

Из перевернувшейся чаши на пол падали капли вина.

- Успокойтесь, господин.

- Расскажи мне все, Крунт, все, что знаешь о капитане. И чего не знаешь. Все. Даже лихорадочный шепот улиц. Что происходит в твоем городе, и кто в нем этот дьявол дер Лан?!

- Чума отрезала нас от центра Северии, которой правит ставленник Урабии. Чуму удалось сдержать, не пустить в Жданаро, но мы отрезаны заградительными постами, рвами с телами прокаженных и Рубиновым морем от остального государства. Свободное направление – через черную пустошь, но в империю мало кто рвется, да еще через смертельные болота. Тем более, как я говорил, чуму удалось не пустить в город. Но паникой и изоляцией капитан решил воспользоваться в своих целях - ты уже слышал про солдат, вербующих на улицах и в трактирах. Но это не подготовка к маленькому бунту после снятия карантина – нет, не похоже… Гарфан много путешествовал и наткнулся на что-то… возможно, артефакт или что-то еще, способное дать преимущество в… войне… его целеустремленность ужасает, вчера он убил синдика… об этом шепчут улицы…

- Найди мне отпрысков этих улиц. Тех, кому плевать на политику и заботы Империи. Бродяг, готовых за золото помочиться в императорский фонтан. Готовых поиметь черта, если за то будет щедрая плата. Готовых убить. Ты сможешь найти таких людей, Крунт?

- Они есть везде, господин. В Писаниях Создателя лже-Папа Вайорт купил почти весь город за несколько горстей изумрудов, натолкнул брата на сестру, мужа на жену, соседа на соседа…

- Я читал Писания. Реки крови и предательство мне не нужны, простой наем – заказ на голову Гарфана.

 Хозяин обновил чашу.

- Трущобы… - он замолчал, прополоскал рот вином. – Я найду идеальных исполнителей.

 

Месть

 

Они торговались не долго. Сошлись на сумме, которую монеты из сейфа могли покрыть дважды.

- Сделать это будет не так просто, - сказал хриплый голос, когда позванный из коридора Доместико по просьбе Шавоя отсчитал треть оговоренной платы.

- Спасибо, Доместико, - оружейник провел по щеке мальчика рукой. – Отнеси мешочек на хранение Крунту и погуляй.

- Можно, я побуду с вами, мастер?

- Нет, мой мальчик, мне надо закончить дела с этими людьми.

- Они такие грязные и… страшные. У одного длинный шрам на лбу и черные зубы, - шепнул мальчик на ухо.

Шавой рассмеялся.

- Иди. Я скоро освобожусь.

Когда скрипнула дверь, он обратился к людям, которых Крунт нашел для него в трущобах.

- Вы говорили о сложностях…

- К капитану не так просто подобраться. Разве что дома… он брезгует охраной.

- Мы, вроде бы, сошлись в цене, а вы получили аванс. Принесите мне голову дер Лана и заберете остальное. Я слышал, что к нему очень приближены несколько наемников – за их головы я доплачу отдельно.

Трущобный, чей голос раздавался слева, откашлялся.

- Вы хотите сорвать переворот?

- Перевороты не отменяют из-за одной отрубленной головы. Это политика. И дер Лан – не сердце заговора, иначе этот маскарад не зашел бы так далеко.

- Тогда зачем?

- Я хочу съесть его глаза…

 

Они ввалились в комнату вечером. Шавой расслышал гулкие шаги еще в коридоре. Его сердце забилось быстрее.

- Все кончено?

- Нет. Но у нас для тебя сюрприз.

- Говорите.

- Мы схватили одного из его людей. Правую руку капитана.

- Где он?

- В подвале.

- Ведите меня, - сказал Шавой. - И подготовьте инструменты.

- Мастер, куда вы?

- Останься в комнате, Доместико.

 

Когда достали кляп, хлынул поток угроз и брани.

- Сучьи потроха, ваши кишки намотают на колесо, если с утра я не появлюсь в лагере! Развяжите мне глаза, псины!

Этот голос…

На секунду Шавою показалось, что связан он, и глаза начинают вскипать от прикосновения раскаленных монет… а этот шершавый голос интересуется, хорошо ли он разглядел профиль императора на чеканке. Голос смеется…

Оружейник исследовал привязанного к стулу человека. Повязка на глазах - излишняя предосторожность, если учесть, что из подвала наемника вынесут по частям. Проснувшаяся в Шавое ярость требовала этого. Потрепанный парус мести наполнили ледяные ветра.

Бугры скул, на левом ухе нет мочки, запекшаяся кровь на затылке (скорей всего, наемника оглушили), плотная жилистая шея…

- Что вам надо? Клянусь сердцем матери, вы умрете страшной смертью!

- Твоя мать давно сгнила в яме, - процедил один из трущобных.

- Я отрежу вам уши и…

Оружейник сильно ударил в лицо, слепок которого уже стоял перед его внутренним взором. Под кулаком лопнул хрящ переносицы.

- Снимите на секунду повязку, пусть рассмотрит меня, а потом наденьте.

Трущобники выполнили.

- Ты… - процедил наемник и замолчал.

Шавой слышал, как пленнику снова завязывают глаза.

- Кто приказал сделать это со мной? – спросил Шавой. – Ложь я почувствую.

Северец молчал. Долго. Он забыл об угрозах – вид слепого шокировал его. В какой-то мере, он увидел мертвеца.

- Капитан Гарфан.

- Хорошее начало. Зачем?

- Новое оружие, которое ты изобрел. Он приказал вынести из твоей мастерской все: заготовки, чертежи, готовые образцы. А потом ослепить. Мы делали так и в других оружейных лавках десятка городов Империи.

- Зачем ослеплять?

- Капитан говорил, что так поступали с некоторыми иконописцами или скульпторами, строившими храмы Самону, дабы они никогда не сотворили ничего похожего на их шедевры зодчества. Что-то в этом духе. Мы просто исполняли приказ.

Шавой сжал кулаки. Пульсирующий внутри сгусток мести рвался наружу. На столике слева лежали необходимые предметы. Он взял шило, нашел ладонью тепло свечи и поднес сталь к огню.

- Рвать и кроить меня тоже входило в приказ?

- Да, - сказал пленник.

- Ты врешь!

- Мы…

- Что вы сделали после?

- Ушли. Вернулись в Жданаро с чертежами, как и приказал капитан. Только Билвонд остался в городе. Сказал, что понаблюдает за сожженным домом, мол, на случай, если ты выживешь и вернешься... сможешь найти подмастерьев и воссоздать оружие… Гарфан проглотил переданные мной объяснения, даже остался доволен инициативой Билвонда, но, как по мне – у Билвонда в вашем городке была девка и он решил устроить себе небольшой отпуск.

- Я убил его.

- Поделом, - без раздумий выплюнул связанный. – Билвонд – больной ублюдок. Это он не хотел останавливаться после ослепления, продолжил резать… тебя…

- Не помню, чтобы ты протестовал. Мне не забыть твой голос, когда меня первый раз облили ледяной водой. Как и другие голоса. Они как язвы, которые не желают затягиваться…

 Шавой отвел шило от свечи, упер острие между пальцами, сжимавшими плечо пленника, и надавил. Горячий металл прижег кожу большого пальца, но оружейник проигнорировал боль. Вогнал металл по рукоять.

Человек взвыл.

Шавой извлек шило и воткнул его чуть ниже. Извлек. Воткнул. Извлек. Воткнул. Каждый раз, опускаясь на сантиметр. Сталь остыла, охлажденная мясом и кровью северца, но оружейник не останавливался, словно портной, перфорирующий ткань. На локте шило попало в кость, от приложенного усилия скользнуло по ней, вспороло плоть.

Наемник кричал, пытаясь вырваться из пут, но его привязали очень умело – Шавой ощущал только судороги мышц пленника. Стул прибили к полу, чтобы нельзя было его опрокинуть.

- Я убью дер Лана! Прекрати! Я убью его для тебя!!

- Заткните ему рот, - приказал Шавой. Крик перестал доставлять удовольствие.

Один из трущобных, что молча стояли за стулом, шумно шагнул вперед и затолкал в перекошенный рот грязную тряпку.

Шавой отпустил искалеченную руку. Отдышался. Его собственные руки были липкими от крови. Он положил шило рядом со свечой. Пошарил рукой по столику. Крюки, пластины с зазубренными краями, молоток с острыми конусами по торцам головки, ножи – изогнутые, прямые, длинные и короткие… Трущобные даже перестарались с выполнением поручения.

Шавой взял молоток, другой рукой нащупал колено пленника, примерился и с размаху опустил на коленную чашечку. Звучно хрустнуло. Тряпка отфильтровала крик в глухое мычание.

Жаль, он не мог видеть лица напротив. Выпить глазами эту боль.

- Танцевать он не сможет, - высказал мнение один из трущобных и усмехнулся.

- Заткнись, - оборвал другой.

Шавой бросил молоток на пол, обхватил голову северца руками. Под огрубевшей от масла и грязи тряпкой нащупал глазные яблоки, надавил на них большими пальцами.

В оружейнике что-то оборвалось. Он представил, что сейчас за спиной скрипнет дверь, и в помещение войдет Доместико. Увидит его таким, истязающим эту куклу из плоти, крови и лимфы. Обезумевший палач и его жертва. Как тогда, когда свет перестал быть белым. Только сейчас они поменялись ролями.

Он повел мальчика за собой по черной дороге мести, но глупо думать, что, ступая по обочине, Доместико не станет другим, останется прежним.

«Это не его дорога. И уже не моя, - неожиданно подумал Шавой. – Я должен свернуть, взяв с собой мальчика».

Глыбой навалилась слабость.

Он почувствовал себя опустошенным и разбитым. Происходящее в этих стенах перестало иметь значение. Он испытал страх. Его как будто снова окатили ледяной водой. «Неужели это делаю я?»

Голова северца билась в его хватке.

Но руки уже не слушались.

Он утопил пальцы в глазницах…

 

- Забудьте про старый заказ. Мне не нужна голова капитана.

- Но…

- Вы получите оставшиеся деньги, как и было условлено.

- Как угодно. Что делать с этим?

- Не убивайте его. Снимите с него тряпки наемника и оставьте там, где он сможет рассчитывать на помощь, естественно, не людей капитана. Есть такое место?

- Приют Создателя. Там не отвернутся от… калеки, - последнее слово охрипший трущобник словно выдавил из себя.

- Так и сделайте. Если захочет жить, ему придется свыкнуться с темнотой.

- Он попытается вас найти.

- Возможно. Но вас он не видел, как и постоялый двор. А я здесь долго не задержусь. Сделайте, как я сказал, и возвращайтесь за платой.

 

***

 

Стук копыт о булыжную мостовую постепенно стих, повозка чуть накренилась на бок и остановилась.

Доместико открыл глаза.

- Мы уже приехали? – освобождаясь от дружеских объятий сна, спросил мальчик.

Шавой передал ему исписанную убористым почерком гербовую бумагу.

- Да. Выходим. Прочти вверху – там адрес.

 

Они вышли из повозки. Город встретил их зычными криками рыночных торговцев, звуками катящихся по мостовой бочек, резким девичьим смехом и криком глашатая, возвещающего горожан о приезде нового городского оружейника.

- Приветливый город, – улыбнулся Шавой, ощупывая тростью брусчатку. - Ты разобрался?

- Да, нам сюда, идемте.

 

Они двинулись по узкой улочке. Доместико с интересом разглядывал нарядные окрестные дома, спешащих по делам улыбчивых горожан, красочно описывая увиденное оружейнику. Мальчик поражался отличию города – трепещущие на ветру косицы флагов, пойманный окнами домов солнечный свет, чистая мостовая – от тех образов, что отчетливо маячили в его памяти, напоминая о минувших днях.

Этот город был другим, в нем, казалось, живут люди, неспособные на предательство, что стало обыденным в иных местах. Люди, открыто смотрящие друг другу в глаза, уважающие родной город, своих соседей.

Так думал мальчик.

 

- Доместико, сынок, - обратился к нему Шавой. - Я не говорил тебе. В этом городе мы останемся жить. На оставшиеся деньги я приобрел небольшой дом, где разместится наша с тобой оружейная мастерская. Благодаря помощи рыцаря Аарона, я получил в этом городе место главного оружейного мастера. Я научу тебя всем премудростям ремесла, мой мальчик, мы сотворим еще много чудесных орудий, которые прославят наши имена.

- Масте… отец, - вполголоса произнес мальчик, казалось, навсегда уже забытое слово. – Мы будем жить вместе?

- Конечно, ведь мы одна семья. Или ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы бросить старика и найти себе симпатичную девчушку?

Доместико засмеялся. Шавой обнял его и погладил по щеке.

«Мой сын, мой сын, - с волнением открывал в себе оружейник нечто новое».

«Отец! – кричала душа мальчика, обретшего в этом жестком мире того, кому можно верить всегда, кто будет рядом, что бы не случилось».

И Шавой, наконец, понял, что новое предназначение, о котором говорил странный сапожник, идет сейчас с ним за руку.

Этот не по годам возмужавший мальчик и есть его новое предназначение, есть смысл жизни.

Ради него стоить идти дальше, укрывая глаза от ярких лучей восходящего мира.

 

Эпилог

 

Причал южного порта так и не восстановили. Две зимы назад пришвартованный калипский брандер взорвался, подняв к небу столб из воды и щепы, переломив пополам соседнюю бригантину. Что там случилось, осталось загадкой, скорей всего, несчастный случай, раскидавший куски тел команды судна по берегу и воде.

Капитан безразлично смотрел на зеленоватую воду, бьющуюся об огрызки деревянных свай.

Поймавший фордевинд легковесный бот проворно вошел в бухту. Вскоре от него отпочковалась лодка, двое гребцов налегли на весла, выровняв нос по огрызку пирса, на котором стоял капитан. Человек в черной накидке с капюшоном неподвижно сидел сзади.

Когда лодка подплыла, Гарфан дер Лан протянул руку, помогая человеку взобраться. Высокий худой мужчина скинул капюшон, посмотрел бусинками глаз на капитана. Рук они не пожали, возможно, сцепка кистей при подъеме на пирс сошла за приветствие.

- Не ожидал вас лично, генерал, - сказал капитан.

- Многие считают это безрассудством, но я так привык. Решать проблемы лично.

- О каких проблемах идет речь?

- Не строй из себя безмозглую кухарку. Все рушится. Император перестал мне доверять, - Голос генерала будто доносился из глубокой пещеры. – День-два и мою голову приколотили бы за уши к воротам дворца. Ты поднял слишком много шума.

- Я действую по обстоятельствам. Ждать не имеет смысла.

- Что за мальчишество, капитан. Ты, видно, спятил. Империи так не рушатся…

- Не понимаю о чем…

- Ты думаешь, у меня нет людей в Жданаро? Ты что устроил, идиот?! Зачем активировал чумной заряд? Это твой гениальный план – оградиться тысячей трупов от имперских комиссий и лепить группку таких же полоумных? Что вы захватите в открытую – уборную императора?

- Не знаю, откуда вы это взяли, но…

- Молчи, пес! Ты оставил мне лишь один выход, вместо моей головы к воротам прибьют…

Карман куртки капитана полыхнул огнем. Но генерал каким-то непостижимым образом оказался за его спиной. Гарфан выстрелил еще раз перед собой, рефлексивно, следуя провалившемуся в зародыше плану. Выстрелил в пустоту.

И лишь после попытался развернуться…

Генерал петлей накинул на шею капитана острую струну и развел длинные худые руки.

- Заговор раскрыт, - сказал он стеклянным глазам, смотрящим на него с досок пирса.

Спрятал струну, поднял за волосы сочащуюся кровью голову.

Глядя в сторону изъеденных влагой строений, где ждала у коновязи лошадь капитана, генерал обратился к несуществующему слушателю:

- Ваша светлость, я принес вам голову северского смутьяна. Последнего потомка Самона. О волнениях в Жданаро можно не вспоминать…

Он развернулся, уверенно подошел к лодке, растравил плечи и посмотрел в небо, худой и прямой, как осиновый кол, потом кинул голову капитана на дно и позволил гребцам помочь ему спуститься.

В лодке ждало ведро с солью…

 

Октябрь-ноябрь 2009