Дедушкин чердак

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2687
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Александр Воробьев (Volk).
Луна заглянула сквозь небольшое оконце и осветила обычный чердак крестьянского дома. В одном углу показались старые, потемневшие бочонки и кадушки. В другом валяется лестница – недлинная, с проломленной верхней ступенькой.
Пространство вдоль стен заставлено мелкой рухлядью. Но этих вещей не видно – их заслоняют набитые мешки, да и лунного света мало, чтобы рассмотреть мелочи.
Впрочем, Ванятка вполне мог бы назвать всё, лежащее на чердаке, по памяти – вещи стояли здесь, ещё когда дедушка был жив. При новых хозяевах появились только пыльные мешки, набитые непонятно чем.
Опять послышался шёпот – зовущий, просящий о помощи. Ванятка глянул туда, откуда шёл звук.
Ветви дерева за окном заколыхал ветер. По серым мешкам побежали тени. Почудилось, что смутные силуэты хотят сплестись вместе, в одну фигуру. Но порыв ветра за окном стих, ветви выпрямились, а тени вернулись обратно, разбежались, так и не сойдясь.
Ванятка вгляделся в то место, где хотели сплестись тени. Почудилось? Или в там и правда шевельнулось что-то?
Ванятка подался вперёд – не телом, а мыслью. Вокруг заколыхалось, предметы смазались, подёрнулись серебристой дымкой.
Только тени веток стали чётче, скрутились клубком, будто гады по весне. Ванятка изумлённо обернулся – как же ветви могло так чудно переплести ветром? Да и ветра-то сейчас нет, не слышно завываний.
И верно – воздух спокоен, дерево стоит ровно, ни один прутик не колыхнётся.
Ванятка вновь глянул на мешки. Узенькие плети теней как им и должно лежат поврозь, не шевелятся. Уж если и похожи на змеюк, то на дохлых. И тумана серебристого нет.
Но едва взгляд Ваняткин замер на мешковине, как опять смазалось всё, заволокло серебром. Тени закрутились, завертелись – и не дохлые они уже гады, а живёхонькие, заёрзали, будто на сковороде.
Опять клубком свились. У клубка края вдруг взлохматились, ровно он мехом оброс. Книзу и в стороны четыре бугорка взбухли, в рост пошли – всё длиньше и длиньше! Но шибко не выросли – в пол-локотка каждый отрост, не больше. На боковых-то будто черви зашевелились.
"Пальцы" – догадался Ванятка. А отросты-то, стало быть, – руки, да ноги.
Тень ногами засучила – видать, до пола достать хочет. Не вышло – ноги коротки, двух иль трёх вершков до пола не доросли. Тень брыкнулась, дёрнулась, да с мешковины на пол и соскочила.
Постояла, верхом тулова помотала – видать, голова у неё там. Ванятка всмотрелся, но так и не углядел, где тулово кончается, а голова начинается. То ли нет у тени шеи – башка прямо из плеч растёт. То ли просто скрыта шея в густой шерсти.
А тенюка как домотала башкой, так сразу глаза разинула – будто два уголька зажглись. Пасть раззявила – Ванятка углядел мелкие белые зубки – и раздался уже знакомый шёпот:
- Ванятка, помоги...
Ванятка, вскочил, огляделся. Не сразу понял, отчего вдруг оказался в своей кровати, в родительском доме, когда только что был на чердаке старой избы деда Макара.
"Сон" – понял Ванятка.
 
* * *
 
Шлёп, шлёп, шлёп – топочут босые пятки по росистой траве.
Хорошо бежится Ванятке, споро. Корзинка в руке туда-сюда качается, свёрток выронить грозится – скучно ей просто висеть-то.
Резво ноги по траве шлёпают, роса вверх взметается, до самой макушки достаёт. Студёная – хочет Ванятку сморозить, злодейка. Да ещё ветер ей помогает – бьёт в лицо, холодит. Да только без толку стараются. Ванятка и сам-то от бега горячий, да и солнце не дремлет. Сильно горит, ярко – света её хватает и Ванятку согреть, и траву вызолотить.
А трава-то – загляденье! По сторонам, в лесной тени – почти черная. А на тропке – будто самоцветы рассыпаны, смарагды да адаманты. Ванятка, правда, адамантов не видел, да и смарагд раз только, мельком. Когда дед Макар жив ещё был, часто в город ездил. Раз и внука взял – пущай присматривается, как в других местах люди живут. Там-то Ванятка и увидел – у одного барина на пальце то и дело искра зелёная вспыхивает. Дед и объяснил, что это перстень со зумруд-камнем, иначе смарагдом называемым.
Красиво тогда у барина палец сверкал. Да только где ж тому перстеню до ковра травяного, солнцем пронизанного! Ежели и на месте стоять, от такой травы глаз не отведёшь. А уж когда эта красота под тобой проносится, сверкает, переливается, то и вовсе от восторга голова закружится.
И не так кружит, как на ярмарке после карусели – не валит на землю, с пути не сбивает. Чудится, что и не бежишь вовсе, а летишь. Ноги бегут, да только не в землю упираются, а по воздуху перебирают, лишь пятки посверкивают.
Кончился лес, оборвался внезапно, и у Ванятки аж дыхание перехватило – ворвалась ему в глаза бездна лазорёвая, над головой разверзтая. Трава выше пояса стала, да и погуще. Портки от росы мигом промокли. Надо было по дороге бежать, да разве можно на ней такие чудеса увидеть? Когда по дороге идёшь, то и небо скучнее, и трава самая обыкновенная – хоть по виду и те же.
Но всё же Ванятка заворотил в низину – там трава низёхонькая. Авось пока до дома добежит, портки-то и просохнут, ветром обдуваясь.
В низине тоже хорошо. Глина под ногами чавкает, сбоку ручеёк журчит – бежит рядом с Ваняткой, обогнать хочет. Да только где ж ему обогнать, когда у Ванятки такие ножища! Сам-то не высок, а лапти уже больше, чем у Стёпки-брата.
Лягвы тоже поняли, что Ванятка обгонит ручейка, заквакали во весь голос, принялись прославлять победителя.
Да только до победы далеко ещё, новый бегун объявился – ветер быстрокрылый. Пронёсся мимо Ванятки, обогнал. И ладно бы просто оббежал! А то ведь ещё насмешничать вздумал – пока мимо летел, растрепал Ванятке голову, волосы взъерошил. Завидует, что у самого таких кудрей нет.
"Нечестно!" – подумал Ванятка. – "Ветер-то не бежит, а летит!"
Ну, погоди, жулик! Хоть и хитришь, хоть и плутуешь победы ради, а Ванятка тебя всё одно обставит. И без обмана, без уловок – одной лишь быстротой ног победит.
Да только как обгонишь того, кого и увидеть-то не можешь? Прячется ветер, как последний тать, на глаза показаться боится.
"Испужался!" – возликовал Ванятка над трусостью обидчика. Жаль только, так и не пришлось ему обогнать ветра. Обвёл-таки его мошенник!
Тут мимо Ванятки пронёсся сухой лист, непонятно каким чудом с осени оставшийся, зиму переживший. Видать, нору какую нашёл, схоронился – так и перезимовал.
"А ведь лист-то не сам собою летит, его ветер несёт!" – сообразил Ванятка. – "Так вот ты где, злодей! Ежели обгоню лист – значит, и ветра обогнал!"
Ванятка припустился за листом. Тот дернулся, быстрее полетел. Видать, испужался ветер – а ну, как и вправду обгонит его Ванятка?
Грязь зачавкала быстро-быстро. Лягвы во весь голос заорали, подбадривают: "Ква-ква! Быстрее, Ванятка! Обгони ветра, проучи злодея! Он осенью на нас холодом дул, застудить хотел! Накажи его за разбой, за лихое бесчинство! Ква-ква!"
Корзинка тоже старается, подгоняет Ванятку. Да только голоса в ней нет, квакать она не обучена. Но как может, торопит – мотается, раскачивается. А когда до ветра самая малость осталось, корзинка и вовсе распалилась, поскрипывать начала. Видать, ошибся Ванятка – есть в корзинке голос, хоть и тихий.
Догнал уже Ванятка ветра – вровень с листом бежит. Ещё чуть поднажать – и победа в кармане! Да только вспомнилась тут обида – голова ветром разъерошенная. Мало Ванятке победы стало, захотелось с насмешником поквитаться. Решил Ванятка отнять листок, который ветру непонятно для какой надобности приглянулся.
Скакнул Ванятка вперёд, в полёте лицом назад перекрутился. "Вона как!" – мысленно похвалился он перед ветром. – "Ни один ты над землёй парить умеешь!"
А листок-то – уже в кулаке! Вырвал его Ванятка у ветра, тот даже не супротивился.
Да вот только спустился на землю Ванятка неудачно – заскользили босые ноги по глине, пятка-предательница за корень уцепилась, начало Ванятку вбок заваливать ветру на потеху.
Взметнул Ванятка руками, упустил корзину. Пальцы растопырил, будто уцепиться за что хочет. Да только за что ж тут уцепишься? Не за ветра же! Он, злодей, не поможет – только подтолкнёт ещё, чтоб падать больнее.
Плюхнулся Ванятка в глину, она вязко обхватила его, уцепилась. И не пущает – видать, обиделась, что Ванятка ногами по ней бежал, топтал ни за что.
"Сейчас-то она мне это припомнит!" – испужался Ванятка. Забултыхал ногами-руками, выбираться принялся, пока глина медлит. Да только не легко от глины убежать, цепко держит. Видать, сильно на Ванятку сердита.
А лягушки-то и не помогут, только смеются – "Ква-ква-ква!"
"Вот же подлые!" – возмутился Ванятка. – "Как ветру за них отомстить, так они тебе первые друзья! А как помочь – так они животы надрывают!"
И так сильно Ванятка на квакушек обозлился, что сам не заметил, как выбрался из вязкой глины, выполз на сырую траву. Та мигом измазалась в густой грязи, стараясь отчистить Ваняткины портки и рубаху. Путного ничего не вышло – сильно запачкала Ванятку подлая глина, траве такого не оттереть. Но и на том тебе спасибо, травушка-муравушка.
А лягушки не уймутся – всё квакочут-хохочут. Ванятка пошарил по траве глазами – чем бы запустить в этих насмешниц?
Тяжёлого ничего не углядел, только кривую палку в траве заметил. Ну и ладно, лягушки маленькие, им и палка тяжёлой покажется. Особливо если замахнуться посильней, да швырнуть пометче.
Потянул Ванятка руку за палкой, ухватил. Замахиваться начал, а палка вдруг дёрнулась, в руке закрутилась.
"Змея!" – разжал ладонь Ванятка, обратно в глину отскочил – от аспида подальче.
А тот зашипел обиженно, да в траву юркнул, сверкнул на прощанье парой жёлтых пятен – и не гадюка это вовсе, а ужик беззлобный.
Перевёл дух Ванятка, одежу кое-как отчистил, подобрал оброненную корзину. Дальше идти хотел.
Да только всё не даёт ему покоя ужик – перед глазами так и вьётся чёрной лентой.
И мнится Ванятке, что вились уже так перед ним полосы. А где, когда – не помнит.
Ванятка глаза зажмурил, вспоминает. Проступают сквозь темноту мешки какие-то, а больше – ничегошеньки, как не всматривайся.
Вздохнул Ванятка, да побрёл домой.
 
* * *
 
"И где ж я мог видеть эти тени змеящиеся?" – подумал Ванятка. – "И что за мешки такие блазнились?"
Помнится Ванятке, что совсем недавно пред глазами змеилось – не то накануне вечером, не то с утра ранёхонько. Да ведь в то время Ванятка всё дома был безотлучно. Откуда ж в памяти мешки-то маячат?
Нету дома таких мешков. В сарае другие есть – поменьше, да пожелтее. Но они пустые все. А какие блазнились, те набитые были.
Свесил Ванятка с печи ноги, но пол соскочил.
- Чего не спишь? Куда собрался, беспелюха? – раздался сонный отцов голос.
- На двор я, - отозвался Ванятка. – По нужде.
- До утра потерпеть не могёшь?! – осерчал отец. Но не крепко, тут же и отошёл. – Нужду справь и ворочайся. Нечего по темну без дела шалыганить.
Хотел обидеться Ванятка – нешто он когда бродил по темну? Да только какая корысть обижаться – от того слаще не станет.
Так и не обиделся Ванятка, только вздохнул, во двор выйдя, – отца пожалел. Ведь не злой батька, всё шахта виновата.
И зачем только отец рудобоем изоброчился? Нешто раньше бедно жилось?
Хорошо раньше было, не голодали. Да позарился батька на деньгу. А шахта его и принялась долить, совсем он изробился. Да обратно-то то ничего не воротишь, с шахты не уйдёшь – уговор-то на год был, раньше и думать не моги.
Устаёт батька, вот и злобиться на всех. Жалко его.
А ну как надсадиться, работать не сможет. Как тогда семье прокормиться?
Ванятка поплевал через левое плечо, пальцы охранным знаком сложил, да вокруг себя помахал, дурные мысли отгоняя. Нельзя о худом-то думать – через такие мысли духи пакостят. О чём помыслишь, то духи и явить могут.
Испугавшись духов, Ванятка зажал в кулачке оберег нашейный и забормотал охранный заговор. А для верности к востоку оборотился.
Увидев огонёк, Ванятка и про заговор позабыл, и про оберег. Это в избушке, что раньше дедовой была, свет.
Вспомнилось Ванятке, где он теней-то змеящихся видел – во сне. А сон-то был про дедушкину избушку, которая и не дедушкина уже.
Вспомнилось и другое, что во сне было – как маленькие тени в большую срослись, а она вдруг ожила и с мешков на пол соскочила. Смекнул Ванятка, что уже видел такую тенюку – давно, когда жив ещё дед Макар был.
Так заняли Ванятку эти думы, что про нужду он и думать забыл. В дом пошёл, на печку залез. Вспоминать стал.
Давно дело было – Ванятка тогда вполовину меньше был. Любил он деда – тот и сказки говорить мастер был, и фигуру диковиную из баклуши выстругать мог. Нравилось Ванятке ночевать не в родительской избе, а в дедовой.
И там снился ему зверь чудной. Весь мохнатый, круглый – будто шарик, только руки-ноги торчат, да глаза угольками посверкивают. Мог зверь и в своём обличье ходить, и тенью бесплотной обернуться.
Когда Ванятке в первый раз такое диво привиделось, он на утро деду рассказал. Тот и объяснил – не зверь это, а чердачник, дух добрый, навроде домового. Зовут чердачника того Шуршень, и с дедом они в большой дружбе.
Это потом уже, когда умер дед, объяснил батька – мол, не бывает ни чердачников, ни домовых, а дед внуку просто сказки говорил. Поверил Ванятка отцу.
После деда мало чего осталось, не было у него богатств. Корову отец к себе забрал, вещи кой-какие тоже. Избу продавать решил – зачем им две избы-то?
Да только покупателя не сыскалось. У всех свои избы есть. Отец уж и смешную цену просил, а и ту не дают. Да и изба-то некорыстная – маленькая да на отшибе стоит. Кто на такую позарится?
А тут вдруг появился молодец – рубаха красная да шелковая, жилетка лимонная из атласа, сюртук бархатный. По всему видно – при больших деньгах. Вся деревня на такое чудо смотреть сбежалась, стоят, гадают – откуда такой сыскался. Сошлись на том, что из купцов.
Молодец и спрашивать не стал – продаёт ли отец избу, да сколько хочет. Видать, наперёд всё разузнал. Сам цену назвал - вдвое против того, что батька хотел.
Отец прям не знает, куда такого дорогого гостя усадить, да чем его накормить. А гость-то и не стал засиживаться – золото отсыпал, да укатил.
Только счастья с тех денег не было – утекли золотым песком сквозь пальцы, а добра не принесли. Лошадь, что отец с тех барышей купил, в тот же месяц околела. Другие покупки тоже недолго прослужили. Будто прокляты те деньги были!
А в дедовой избе поселились странные люди. Одеты хорошо, хоть и похуже, чем тот молодец-купец. А лица недобрые. Впрочем, в лицо их не часто видели – народу они сторонились, от дедовой избы деревенских быстро отвадили.
Да и не жили они там – то приедут, то уедут. И всё по темну, впотай. Кто из деревенских видел, говорят: на телегах привозят много всего, сгружают, в дом вносят. А в другие разы, наоборот – из дома достают и увозят.
В деревни много всяких толков было. Но на одном все сходились – лихие это люди. Не то по дорогам обозы грабят, не то ещё чего похуже.
На отца сперва ополчились – мол, продался худым людям, сам татем заделался. Отец хмурной ходил, отругивался. Один раз до драки дошло – так он осерчал. Да только где ж одному человеку против всей деревни выстоять? Поколотили отца, едва не до смерти.
Потом-то, правда, уладилось. Увидели люди, что отец живёт, как раньше жил, и пашет, и жнёт, а разбоем не промышляет. Да и попривыкли к лихим людям – те сами по себе живут, в деревне никого не трогают.
Но всё одно, смотрели на Ваняткину семью косо, а иной раз в запале и обидное что говорили. Мать тогда всё плакала.
И так явно вспомнил Ванятка, как плакала мамка, что почти въявь услышал.
Прислушался – не почудилось ему, и верно не то пищит кто, не то стонет. Да жалостливо так – аж сердце заходится слушать.
Может Полкан во сне поскуливает?
Глазом моргнуть не успел, как вдруг в сенях оказался. Но отчего-то не удивился такому чуду. На Полкана посмотрел – нет, не он скулит.
А плачь меж тем явственнее стал.
Ванятка из сеней обратно в избу заглянул – может там кто плачет? Нет, все спят, некому плакать-то. Полез на печку, глядь – а там он сам лежит, посапывает!
Испугался Ванятка, удивился. Ежели Ванятка на печке спит, то кто ж тогда он сам?
Глянул вниз – себя осмотреть, а там ничего и нет! Ни ног, ни рук – только серебристая дымка вьётся там, где телу быть положено.
Никак не поймёт, Ванятка, что происходит. А плач громче стал, думать мешает.
"Да кто ж это плачет?!" – закричал Ванятка. А крика своего не услышал.
Но едва прокричал, как подхватила его сила неведомая, понесла. Помутилось всё перед Ваняткой. А едва прояснилось, как очутился он на дедушкином чердаке.
Смотрит, а перед ним Шуршень-чердачник туда-сюда носится. И не просто так, а мешки таскает – из одной груды берёт, в другую сваливает. Всю груду перетаскал, обратно носить принялся – туда, где первая куча была.
Устал, взопрел в шкуре-то своей мохнатой. Да и от шкуры одно название – мех облезлый, грязный, комьями свалялся. Где мех пожидче, там рёбра сквозят – так исхудал чердачник. В одном месте кровь сочится – рана длинная, узкая, будто под плетью кожа лопнула.
Подивился Ванятка – если устал Шуршень, что ж не отдохнёт? Тут поплыло перед глазами, видно стало – в дальнем углу несколько мешков свалено, а над ними будто тень колышется.
Ванятка пригляделся, а это и не тень вовсе, а ещё один чердачник. Только не такой замученный, как Шуршень, - мохнатый, толстый, живот торчит. В лапище кнут чудной – прозрачный и серый, будто это одна из тех змеящихся теней, что Ванятка вчера видел.
Сидит чердачник, чавкает, ест что-то. И не ест даже, а жрёт – давиться, слюни пускает, непрожёванные куски заглатывает. Живот колыхается, того и гляди лопнет.
Одним глазом чердачник на Шуршня косит. А тот из сил выбился, спотыкается. Замешкался, а толстый это как заметил, так сразу кнутом стегнул.
И замахнулся-то слегка, а ударило сильно, хлёстко, Шуршня на пол бросило. Он мешок уронил, зашёлся знакомым плачем. На толстого поглядел – испужался, что тот опять вдарит, поднялся через силу.
Тут-то он Ванятку и заметил. Опять на пол бухнулся – только не плашмя, а на колени. Заскулил жалостно:
- Ванятка, помоги!
Теперь уж и толстый Ванятку углядел. Вскочил, кнут сподручнее перехватил, замахнулся. Взметнулась призрачная плеть, вытянулась раза в три, да и ударила.
Обожгло Ванятку – изнутри, будто он кипятка выпил. А толстый чердачник уж для другого удара замахивается.
"До смерти забьёт!" – испужался Ванятка. – "Бежать надо!"
Да только куда побежишь-то? Спуск с чердака в том углу, где толстый засел – а уж он не пропустит.
Не успел Ванятка эту мысль додумать, как его что-то дёрнуло в спину, назад потянуло. Кнут мимо прошёл, чердачник шипит, ругается, а Ванятку дальше тянет, не останавливает. Так сквозь окно наружу и вытянуло – благо, оно раскрыто было.
"Ну, сейчас я как шмякнусь – костей не соберу!" – подумал Ванятка.
Но не шмякнулся – неведомая сила его так спиной вперёд по воздуху и понесла.
"Красиво!" – залюбовался Ванятка на проносящиеся внизу поля, высеребренные лунным светом.
Совсем рядом пронеслась сова, испуганно угукнула и полетела дальше. Провожая её взглядом, Ванятка сам не заметил, как опустился почти до самой земли.
Луна зашла за тучу, стало темно, но отчего-то всё вокруг было видно, как днём.
Ванятка заозирался, но посмотреть, куда же его несёт, так и не удалось. Тогда он принялся смотреть по сторонам, пытаясь углядеть, где же он сейчас пролетает.
По всем приметам вышло, что он на подлёте к отцовой избушке.
"А тут-то мне никто окно не откроет! Вот сейчас как влечу в стену!" – испугался Ванятка.
Однако тревога оказалась зряшной – его проволокло сквозь запахнутые ставни, Ванятка даже ничего не ощутил. Неведомая сила подняла его к потолку, пронесла над печкой, да на неё же и брякнула.
Ванятка вскочил и первым делом оглядел себя. Вздохнул с облегчением – руки-ноги на месте.
- Чего крутишься? – спросонья заворчал отец. – Не спится? Вот поставлю в угол, тотчас спать захочешь!
 
* * *
 
Весь следующий день Ванятка ходил будто не в себе. Из рук у него всё валилось и никакую работу по хозяйству он толком сделать не мог. За то мать не раз обещалась выпороть его. Однако Ванятке было не до того – его целиком заняли ночные видения. Да и ежели б мать всерьёз выпороть решила, так не грозилась бы, а тут же и выдрала.
Ванятка постарался припомнить всё, что дед Макар говорил о чердачниках. Благо, поминать было легко – все дедушкины рассказы в память впечатались накрепко.
Вспомнилось, что чердак для чердачника – и не жилище вовсе. Обитают чердачники, как и другие духи, в сонном царстве – там, куда души людские по ночам отлетают.
Но духи и в наш мир являются. И у каждого духа есть места, через кои он в наш мир из своего сонного царства входит, как через врата. Разным духам сподручнее через разные места являться – водяным через омуты, лешаки из чащоб обнаруживаются, а вурдалаки через погосты проходят.
Ну а чердачники потому так и зовутся, что вратами у них чердаки бывают.
И не через какой попало чердак ходют. Каждый чердачник только сквозь один дом является. Больше – редко бывает, и только у самых старых духов, коим не одна сотня лет минула. Но таких совсем мало.
Чтобы чердачник мог в наш мир являться, ему сначала тропка должна проторена быть. Возникнуть такая тропка может, когда человек засыпает и отлетает его душа в сонное царство.
Если в том царстве душа мимо нарождающегося духа пролетит, тот не зевает – за душой следует. Поутру, как просыпается человек, душа в тело возвращается, а дух за ней до нашего мира летит. Но тут же обратно в сонное царство отходит.
Привязывается дух ни к первой попавшейся душе, а выбирает, чтоб по характеру с ним сходилась. Он-то хоть и народился только, а уже характер есть.
На другую ночь дух-то уже эту душу поджидает. Если подстерёг – опять всю ночь с ней по сонному царству летает, утром в явь за ней следует и снова вспять ворочается.
Так и летает, пока тропка не проторится. Тут уж ему душа не нужна – по той тропке он и сам может из одного мира в другой шастать туда-сюда, когда захочется. Тогда он в доме и становится чердачником, домовым, подвальником или банником.
Но проториться такая тропка может только если в доме другого духа-хозяина нет. И не важно кто – домовой ли, банник иль чердачник. Если хозяйничает уже кто, так другим духам в дом ходу нет.
Бывает, правда, что селится другой дух, ежели дух-хозяин ослаб сильно. Но не долго вместе живут – либо пришлый дух хозяина выживает, либо тот с силами собирается и гостя незваного гонит.
А ослабнуть дух может, если редко в наш мир ходит. Духам-то в одном мире долго оставаться нельзя – в нашем ли, в сонном ли. Ежели там иль там засидятся, то захиреют, и вскорости помрут. Духи-то тоже мрут. Хоть и могут по много веков жить, но таких мало. Обычно недолго живут, а на их место новые нарождаются.
Духи-то в наш мир являться могут, только пока им тропка проторена. А для тропки этой нужно, чтобы душа, за которой дух в наш мир вошёл, в доме обиталась. Если уедет надолго куда или умрёт, то тропка истаивать начнёт. И для духа это верная смерть – новую душу-проводницу им найти сложно. Они к одной-то привязываются, и новая должна быть совсем на ту похожа, а то духу за неё не уцепиться.
Редко к кому из семейных той первой души привязаться могут или к другу близкому. И то, только если они в том же доме обитаются.
А уж если дом порушить или сжечь – тропка и не истаивает уже, а в один миг пропадает.
У других духов, кто не через дома является – водяных или лешаков – у них по-другому тропка протаривается, и от человека они не зависят. Да только про них Ванятка не знает ничего – когда дед про чердачника говорил, то про этих обещал в другой раз сказать. Да так и не сказал, позабыл.
Ну да и ладно про других-то духов. Главное, что про видения свои Ванятка понял.
Значит, Шуршень-то дедов совсем ослаб, с трудом ему в наш мир ходить удаётся. А новые жильцы-то другому чердачнику тропку проторили. Тот над Шуршнем измывается, совсем замучил его.
"Помочь надо!" – решил Ванятка, а то жалко Шуршня-то.
Верно, Шуршень за Ваняткину душу уцепился, ещё когда тот у деда ночевал. Значит, надо чаще к дедову дому ходить, тропку ширить, пока она вовсе не затёрлась.
Ванятка и без того часто играл у той избушки, будто тянуло его что-то. А теперь решил ещё и по ночам туда ходить.
Ночами-то – дед сказывал, - грань меж двух миров тонкая вовсе, тропка быстро расторится. А люди лихие в избушке не часто бывают, только свои товары туда-сюда возят. Ночами-то и вовсе редко остаются. Неширокая, значит, тропка-то у пришлого духа. Вот чуть соберётся Шуршень с силами и прогонит его.
Решено – сегодня как уснут все, Ванятка впотай к дедушкиной избе пойдёт. Раньше не выйдет – по хозяйству работы много. Ежели сбежать, то вечером отец с шахты придёт, осерчает, на неделю в сарае запрёт. Тогда Шуршню совсем худо будет – даже обычных игр возле дедовой избы не получится.
Едва дотерпел Ванятка до вечера. Чуть стемнело – побежал смотреть, не горит ли в дедовой избе окошко, не остались ли сегодня лихие люди ночевать?
Не горит, не остались.
Что они спать легли и свет потушили, того Ванятка не боялся – никогда лихие люди в дедовой избе не спали. Если и остаются ночью, так избушка полна огней, все окна горят, а ветер крики пьяные доносит.
Как семья спать улеглась, Ванятка весь изошёлся от нетерпения.
В другой раз он на месте бы не улежал – вертелся бы, да крутился. А в этот раз отцов сон потревожить боялся, всё ждал пока тот во весь голос захрапит.
Наконец решил, что пора. Слез с печи, босыми пятками зашлёпал. Ощупью лапотки да онучи отыскал, обулся.
В сенях замешкался – запнулся о бочку с водой, наделал шуму, перепужался, что отец проснётся. Прислушался. Нет, громко батька храпит – если и дом порушиться, то сквозь такой рокот ничего не услышит.
Ванятка усмехнулся своим мыслям – с чего бы это дому рушиться? Но по сердцу царапнуло холодным. Ванятка свёл пальцы охранным знаком, помахал вокруг себя, пока дурные мысли не убежали.
"Это всё от страха глупости мерещатся" – решил мальчик, отодвигая засов.
После тёмных сеней за порогом оказалось неожиданно светло. Ванятка зашуршал лапотками по траве, скользнул в тёмные кусты. Те вцепились в рубаху, тронули холодными листами разгорячённое лицо.
Кустами Ванятка добрался до плетня, пролез потайной дырой. За плетнем припустил во всю прыть – не от страха, а чтобы быстрее помочь Шуршню. По огородам бежать трудно – лапотки скользят по влажной, рыхлой земле, спотыкаются о борозды меж грядами. Тогда Ванятка выбежал на главную деревенскую улицу.
Бежать сделалось легче, но и боязливее – всё кажется, что в соседских дворах стоят люди, смотрят на Ванятку, чтобы потом сказать отцу. Один раз явственно увиделась людская фигура. Однако тут же стало ясно - помстилось. Чудит ночь-то - тенями играет, стращает бедного Ванятку.
Добежал Ванятка до дедовой избы – поспокойнее стало, хотя тут-то самое главное и начнётся. Но ничего, теперь-то он не один будет, а с Шуршнем.
На доме оказался замок, но Ванятка не растерялся. Внутрь можно попасть и через пристроенный сарая. Он тоже заперт, но доска, которую можно в сторону отвести, никуда ни делась.
Наверх Ванятка быстро забрался, позвал Шуршня. Тот не откликнулся – видать, в своём сонном царстве.
Ванятка тоже решил туда отправиться – когда спишь, дед сказывал, тропка быстрее всего ширится. Устроился поудобнее на мешках. Для этого пришлось повозиться – мешки оказались совсем разные. Одни жёсткие, угловатые – на таких не уснёшь. Другие мягкие, но по-разному – есть будто дорогими тончайшими тканями набиты, а есть которые шуршат, будто внутри трава сухая.
Ванятка удивился – зачем в мешках траву держать? Если жильцы и в правду разбойники, то в мешках должны товары всякие быть, а не трава.
Но всё ж удивление не помешало улечься на шуршащий мешок. Спать захотелось тут же. То ли шуршание убаюкало, то ли тонкий сладковатый аромат из мешка.
Но для верности Ванятка решил посчитать птичек – чтобы быстрее уснулось.
Закрыл глаза, представил, будто перед ним пролетают серенькие воробушки.
Един, два, три…
А птички всё летят и летят. Крылышками порхают: фыр-фыр-фыр! Серыми комочками проносятся мимо.
Двадесят един, двадесят два, двадесят три…
Клювиками сверкают, лапки поджали, хвостики расправили. И проносятся один за одним: фыр… фыр… фыр…
Девятьдесят един, девятьдесят два, девятьдесят три…
И все воробушки бормочут, а чего – не слышно. Летят и бормочут, летят и бормочут.
Один воробушек не выдержал, на землю опустился, к Ванятке подошёл. Крыло протянул, ухватил Ванятку за плечо, трясти начал.
И бормочет: "Проснись, Ванятка… Проснись… Нельзя тебе тут спать…"
Вскочил Ванятка, огляделся. Смотрит – а перед ним Шуршень стоит!
Ванятка обрадовался, полез чердачника обнимать, а тот всё одно бормочет: "Нельзя тебе тут быть! Уходи скорее!"
Хотел Ванятка Шуршня расспросить – почему ему тут быть нельзя? Да вдруг из угла зашумело. Смотрит Ванятка – а оттуда толстый чердачник лезет, кнутом помахивает. И кнут-то уже не призрачный, как давеча, а самый что ни есть настоящий!
Взметнулся кнут, закрутился, вниз падать начал. Хочет Ванятка отскочить, а не может – тело вялое, перед глазами муть. И в голове тяжело-тяжело.
Кнут Ваняткину ногу обвил, ожог, для другого удара поднялся. От боли сознание чуть прояснилось. Смотрит Ванятка – Шуршень что-то чудное творит. На месте волчком ходит, руками машет.
"И чего он дурью-то мается?" – подумалось Ванятке. - "Помог бы что ли!"
А Шуршень всё кружит, будто ветер поднять хочет.
И ведь поднялся-то ветер! Повеял ночной свежестью, к Ванятке в нос забился, прогнал густой сладковатый дух. И в голове у Ванятке тяжесть пропала тут же, глаза снова хорошо видеть стали.
И вовремя – толстый-то опять кнутом стегнул. Но тут уж Ванятка не сплоховал – вёртко прыгнул, ушёл от удара. Лапотком только запнулся, но не упал, удержался на ногах.
Глянул вниз, посмотреть – что ж там такое мешается? А это мешок, на котором спал он. Угол прорвался, на пол посыпались листья сухие. Сладкий дух сильнее стал.
"Да ведь это дурь-трава!" – понял Ванятка. – "Вот с чего у меня в голове-то тяжело было!"
А запах всё сильнее и сильнее. Опять у Ванятки перед глазами мутиться стало. Но Шуршень не подвёл – сильнее закрутился, волчком по чердаку пошёл. Взыграл ветер и опять Ванятке хорошо дышаться стало.
А толстый времени не теряет – опять кнутом бьёт! Понял Ванятка, что долго не устоит. Бросился с чердака прочь. Так и не увидел, что толстый ухмыляется. Будто знает, что из дома Ванятке не выбраться.
И верно – едва мальчик к лестнице сунулся, как снизу хриплый бас раздался:
- Петро, слазь на чердак, посмотри – чего там шумит.
Тут-то уж Ванятка и вовсе перепужался – хозяева дома вернулись! Что делать? С одного краю – разбойники, с другого – злобный дух с кнутом.
Так и не придумал Ванятка, что ему делать – на чердак снизу просунулась лохматая голова с бородой. Глазища диким огнём горят, нос здоровый, красный. Зубища скалит, человечьим голосом орёт:
- Ага! Попался, сучонок! Так вот, кто у нас мешки из угла в угол таскает! Слышь, Юрка? Сколько раз я тебе говорил – не так мешки лежат, как их оставляли. Лезь-ка тоже сюда!
Ванятка удивился – что ж красноносый будто и не видит ни Шуршня, ни толстого? Но долго над такой странностью думать недосуг стало. Бородатый на него бросился, толстый опять кнутом лупит почём зря. И хитро-то как лупит – бьёт и не целясь вроде, а бородатого не задевает! Так и кажется, будто кнут сам собою бьётся – бородатого стороной обходит, а на Ванятку бросается.
"Чего делать-то?!" – мысленно взвыл Ванятка, уходя от очередного удара кнута и стараясь не слушать скверную брань гонящегося за ним бородатого.
Глянул – где Шуршень-то? А тот совсем странное творит – каким-то чудом в узкую щель меж двух половых досок сунул лапку и всем своим весом давит её, будто сломать хочет.
Ванятка всё в стороны скачет, будто козёл бабки Матрёны. А бородатый-то, хоть бугай бугаём, а хитрый – держится меж Ваняткой и люком в полу, не проскользнёшь. А если бы и проскользнул – что толку? Оттуда уже второй лезет!
Сзади хрустнуло. Сломал-таки лапку Шуршень! С ума он что ли сошёл?
Тут вдруг хрустнуло и вверху – уже громче. Бугая что-то гулко стукнуло по макушке. Он захрипел, упал, из головы полилась кровища.
Ванятка присмотрелся – а это балка! Ни с того ни с сего в одном месте и вовсе сломалась, в другом – чуть надломилась. Там, где надломлено, согнулась, да другим концом вниз упала. Бородатого убила, а теперь просто болтается – туда-сюда, туда-сюда.
Посмотрел Ванятка на Шуршня – а у того переломленная рука на лоскутке кожи также болтается – туда-сюда, туда-сюда.
Но Шуршень того будто и не заметил. Другой рукой ухватил себя за шерсть на животе – и дёрнул со всей мочи! Правда, от этого ничего не сделалось - видать мало у него мочи осталось, слабо дёрнул. Но своих намерений не оставил. Едва стоит, бедняга, взмок весь, лапки дрожат, сам шатается. А всё дёргает и дёргает шерсть!
Второй разбойник перепужался, когда товарища балкой убило. Удивился вслух – дом хороший, крепкий, а балка совсем гнилая оказалась.
Но Ванятку всё же решил поймать.
Хорошо, хоть что от кнута-то бегать не надо. Не до того толстому. Как балка проломилась, так он на пол брякнулся, в корчах забился – будто падучая у него! Где уж ему теперь кнут-то удержать.
А с кнутом и вовсе чудное стало. Как толстый его из лапки выпустил, так кнут прозрачным сделался, растёкся да и совсем истаял.
Теперь бы ещё от второго разбойника уйти! Да не так-то просто это. Тот прытче первого оказался. Козлом скачет не хуже Ванятки.
Уж почти ухватил мальчика. Да ни тут-то было! Рванул Шуршень посильнее, да и вырвал большущий клок шерсти. И не одной только шерсти – с мясом выдрал. Ванятку аж передёрнуло, когда в лунном свете рёбра блеснули.
Вверху загрохотало, на разбойника обрушилось сразу полкрыши. Повалился он, хрипит, пытается из груди вытащить доску, которая остро изломанным краем глубоко вошла.
Снизу раздалось:
- Эй, Петро! Юрка! Чего шумите там? А? Чего не отзываетесь? А? Щас мы к вам поднимемся!
Ванятка обмер. Только от одних разбойников спасся, а тут уж и другие лезут!
- Не боись, Ванятка!.. – чуть слышно проговорил Шуршень, едва не падая от изнеможения на пол. – Не долезут…
Толстый-то совсем хлипким оказался – едва потолок обрушился, он и сам таять начал, как кнут его истаял. Теперь-то уж от него только смутная тень осталась, но всё также в корчах ломается.
В углу большие тиски стоят – от деда остались, в его камнерезовом ремесле часто были нужны. Шуршень в тиски эти голову свою и сунул, да ручку вертеть начал. Хруст костей раздался, шуршневу спину судорогой выгнуло, задними лапками он от боли засучил. А передними-то – всё крутит!
Затрясло дом, заходила избушка ходуном. Сверху остатки крыши посыпались. Со всех сторон от Ванятки падают, в вершке проносятся, а его самого не задевают. Окно ставнями забило – будто курица крыльями, когда коршуну в когти попадётся.
Пол под ногами захрустел, трещинами пошёл - вот-вот рухнет. А Ванятка на месте стоит, не убегает. Потому что шепчет у него в голове голос шуршнев, велит на месте стоять. И боязно Ванятке, а всё одно стоит.
Загрохотало. Проломился пол под Ваняткой, рухнул. Завертело вокруг, мелькает – доски, щепки. Какая утварь на чердаке была – вся вместе с Ваняткой обвалилась. Мешки туда же скользнули.
Испужался Ванятка крепко. Но вышло, что зазря. Ничем его не пришибло, всё мимо повалилось. И сам не зашибся – мешки с тканями наперёд пали, а Ванятка на них, будто на пуховую перину ухнул.
Дом обрушился, сложился, насмерть придавил разбойников, что внизу были. А Ванятку и не задел. Одна стена-то упала, да не до конца – её другая подпёрла, не дала завалиться. Они-то обе Ванятку и прикрыли.
А мальчик едва в себя пришёл, так меж обломков сразу наружу и юркнул. Раньше-то везло, потому что Шуршень берёг. А сколько он ещё удержаться сможет?
И верно – только из-под развалин выскользнул, как задрожали они. Промялись под своим весом, осели. Несколько самых шустрых брёвнышек выскочили из груды обломков, покатились под горку.
Едва всё успокоилось, Ванятка подбежал обратно, смотреть стал – нет ли где Шуршня? Не увидел, но по шёпоту нашёл. А шёпот-то слабый совсем, слов не разобрать, будто листья шуршат.
На звук Ванятка шагнул, тут только Шуршня и усмотрел. А тот совсем ослаб, тела уже и нет – истаял весь, только тень едва шевелиться.
Ванятка наклонился к нему, роняя слёзы. Но всё равно шуршнев шёпот не понял, лишь несколько слов разобрал:
- Ванятка… Нет уж сил моих… Забери меня отсюда… К себе домой скорей забери…
- Шуршень, миленький! – зарыдал Ванятка, размазывая влагу по лицу рукавом. – Да как же я тебя заберу, когда ты теперь – тень бесплотный? Тебя ж и не ухватишь, не унесёшь!
Шуршень опять зашептал:
- Не в руках… Не в руках нести надо…
Так и не договорил Шуршень, в чём его нести надо. Истаял.
Заревел Ванятка в полный голос, на землю упал, стал кулаками по траве стучать. Долго так плакал. Уж и слёзы все кончились, не текут больше. А Ванятка всё плачет – без слёз, сердцем плачет.
Но и сердце вечно плакать не может. Кончилась в сердце вся печаль, ушла. Где печаль была, там одна только пустота осталась.
А потом в этой пустоте будто огонёк загорелся, обжёг сердце изнутри, опалил.
Почему-то вдруг Ванятка понял, что не нужно больше плакать. Домой нужно бежать скорей.
Он и побежал.
По дороге всё на дома оглядывался – ждал, что люди из них выглядывать будут. Шум-то какой стоял, когда изба рушилась! Всю деревню должно было перебудить. Но так никого не увидел Ванятка, будто никто ничего и не слышал. Спокойно в деревне, тихо. Один филин ухает, смеётся чему-то.
Забежал Ванятка в дом, разделся, на печку залез. Только тут огонёк в груди жечь перестал. Но не угас, а просто вышел из сердца.
Вверху, на чердаке заворочалось, зашебуршало. Полкан настороженно тявкнул – испужался шума.
А Ванятка не испугался. Потому что знал – это просто Шуршень обустраивается на новом месте.
Автор: Александр Воробьев (Volk).