Час мечеслова

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3032
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

- Вот погибель-то, - метнулась досада, птицей алой, в голове бравого командира ста ног, и тут же Дерн задушил ее заказу, зада­вил, подкованным каблуком. И как ни в чем не бывало вошел в зал Трона.

В седьмой день великой пятницы всё казалось, притаилось и ждало, жало лаская, когда маги разящей словесности прикончат, наконец, деревенщину Дёрна, втершегося в их круги, из-за слабости Дара, отдавшего ему, отличившемуся стоножнику, единственную дочь и усадьбу Петельку, на взгорье.

Вопреки общему мнению Дёрн любил жену, светловолосую, небоглазую, сильную, как он сам или даже сильнее. Царица его Урса, да и только, не чета этой шлюхе, в полосатой меховушке, перед которой нищая братия падает ниц, лицами в хлябь, пока наглотавшись грязи, не дохнет на дороге.

Совсем другое дело Урса. Ведь все знают, что сильна, хотя за всю жизнь не на кого руки не подняла, ворожбу не напустила, а как глянет - припечатает. Пикнуть, вздохнуть не посмеешь. Трех сыно­вей подарила она Дёрну, но их он любил лишь за то, что ее это дети - орлицы небесного пути.

     Урса научила стоножника считыванию и начертанию рунных знаков. Женился-то он - дурак дураком, ничего кроме хорошей сечи не знал. Только писать Дёрн и сейчас не любит, насилует бумагу, бессмыслен­но и жестоко. Да и та, в долгу не остается - приказы царицыны пу­тает, буквы перед глазами расплывает, сонным соком в очи брызжет, рвется, мнется, в чернилах купается. А сейчас и мечесловов против него восстановила. Пропасть.

Зал огласился серебряным звоном, и молодые горлодраны возвестили о прибытии высоких. Стены расступились, и в зал влетели несколь­ко рыже-черных тигриц, на голове одной из них красовалась корна из зубов долгоиграющего дракончика. Красавицы тигрицы побегали по за­лу, переворачивая столы, и обильно орошая пол алым и зеленым вином, после чего венценосная кошатина обратилась в царицу. Прорычав что-то, на хищном наречии две дюжины зверюг обрели привычные, недовольные физиономии Гром-баб. Дерн поймал себя на том, что каждый раз со вниманием разглядывает эту живописную охрану и пытается представить, какие же мужики допускаются на церберню к таким, таким…

     Но тут турнир начался. Первым, искажая пространство неверными призраками отражения, в центр зала вышел певец Торн, ладный воин, стрелок от Бога, с мечом дружен, потому как поил его во все време­на обильно, водою красной. Не раз выручал он Дерна и метким словом разя врагов, вселяя дух речи Бога сечи в бойцов, усыпляя, пленяя неясными думками супротивников. Вот и сейчас Торн точным, крыльеобразным взмахом снял с плеча серебряный лук, похожий на тонкий ме­сяц и превратил его, в певучий Сульцир.

Слова Торна раскатывались громом, клубились дымом, жгли огнем. Руки рубак бывалых нащупали мечи. Над замком с предсмертным криком, кружился вспыльчивый змий, рассыпая, в холодном, ночном воздухе дым и рыжие всполохи. Слова неслись белыми стрелами, жужжа хвосто­вым оперением.

Минута, и голубое, витражное окно блестящим фонтаном прорвалось в зал, подстреленный змий извивался у ног царицы и ощетинившихся серебряными копьями Гром-баб.

 Змея испустила последний, огненный вздох, гости прикрыли глаза, кто-то спрятался под щит. Истошный вопль женщин. И, тут всё кончилось. Певец Торн картинно поклонился, и сел на устланный белыми цветами треножник.

Дёрн даже крякнул. - Вот это да, вот это Торн. Тоун из Торнов, венец ему из горного хрусталя! Ох, забрало, каждое слово, как удар молотом. Такие речи старому стоножнику понятны. В бою они – щит, баль­зам для ран.

Горлодраны встрепенулись, замахав серо-оперенными плащами, и в зал вошел Фистальмир из Заболота. Певец из новых, из тех у кого любое слово, что ракушка, в пучине моря затерянная, мутная водица. Каждая строка, клеем вымазанная паутина. Вот он-то Фистальмир и пришел сюда свернуть Дерну башку. Мечеслов начал.

     «Славному подвигу братья Мы воздаем славословья.

Князю заря знамя вышила вензелем рока...»

Медленно и чинно проговорив несколько попеременников, и восславив поочередно князей, знать и военачальников, особенно останавливаясь на Гром-бабах, перешел к картинному описанию палат.

     Дёрн в ужасе кусал длинный ус. Обычно на таких состязаниях, вот там на березовом, рубленном кресле сидел Литарь-насмешник, прозванный в нарде Змеиный язык. Жался ужом, совою моргал, костяшками пальцевыми хрустел и все-то привечал. Замрет так, о своем думает и вдруг, весь напряжется, да и как камень из пращи, на слово неверное и бросится. Ну клевать, пока певец незадачливый акорач не уползет, вредный был Змееслов, пусть земля ему будет пухом, а в таком деле не заменимый. Вот уже старого Рьяна, хозяина семи печатей слуги с плакальщицами, вперед ногами вынесли, а Хронт еле дышет, бельма вылупил.

     Вот где бы насмешник, в самый раз пришелся. Да нет его, вот и бей глупый, старый Дерн себя по башке пустой, что б гул стоял, дери в клочья кривую бороду. Был Литарь насмешник был. Как в сказке жил-был, да весь и вышел. Не сам вышел, Дёрн помог, удружил. Слух шел, что мечеслов Змеиный язык двужильный. Вот он и опробовал, а старичок - ох, щелк и на бок. Дерн и не понял как. А теперь падай ниц, целуй супостату цепь, присягай, да знай голову в ошейник, яко пес суй. Смерть пришла.

     «Плач супротивника сука

Кличь воронье на раны... - взвыл Истальмир, -     

Годы полные буду

Иглы вонзать в уши.

Слов моих, некуда скрыться!

«Погибаю, не жить волчку в хоромах. Не зря говорил отец - не женись на Урсе, не суйся в петельку».

     - Ну что, Дёрн, упырь-недоносок, головушка-то бо-бо? После такого рома-срама, рассольчиком не отпиться?

«Что такое? – Стоножник даже подскочил. - Да ведь это голос Литаря насмешника, которого... - Где ж ты, кормилец?

     - Где, где, чурбан армейский, душегуб, грубиян, хам осекиренный! Да что б тебе всю жизнь из церберни не вылезать, с Гром-бабами спать, к гнилопастному дракону, зубодером служить! Что б тебе похлебка без ложки доставалась, что б ты с отцами своих детей нос к носу встретился! - Это было настоящее оскорбление, но для Дерна оно прозвучало, как любовный шепот.

     - Литарь, родненький, да ты никак живой?

     - У-у-у мужик тупой, драконий корм, да что б я в извилинах твоих распрямых, так, да не так, делал, будь я живой?

     «Ну ты полегче там, - Дерн даже поежился. - Сдох, так и скажи, и нечего честным людям мозги пачкать.

     - А-а-а кровосос, мясник, всё князю скажу, а-а-а!

     «Наперво помоги, а потом делай, что хош».

     - Да с чего ты взял, что я робить на тебя буду, недоумок? По-мо-ги!

Да ты знаешь…                              

     «Знаю. И не душегуб я, не было этого, кровососом назвал, тоже, я тебя бил? Пальцем тронул малость, косточка и хрустнула. А ты уже того, гнус из гнусов, кто ж знал, что так обернется?

     - Обернется, обернется… Кстати, что у вас тут происходит?

     «Турнир? - стоножник пожал плечами, - будь он не ладен.

     - Вижу, вижу, а это Фистальмир? Как же, как же, - примирительно зашелестел Литарь. Слышу, слышу. И давно он так разоряется? И не умер никто, от скуки или там от смеха. Фу…

     - Помоги, а... - уже не стесняясь в слух, застонал Дерн.

     - Нет. Это теперь не мое дело.

     «Разрываются, жилы, кровь горячей рекою…»

- Черт знает что, я этого слушать не могу. Заткни уши Дерн, заткни. 

Воском от свечи. А-то твоя голова крепенька, а терпение мое слабень­ко. Мы с тобой хош не хош, не разлей вода. Заткни, говорю, уши!

     - Нет уж, умирать, так вместе!

     - Пожалуйста… - я-то -привычный.

«Разметаются стрелы.

Размозжатся по миру мои мозги пучину…».

     - Нет, Дерн. Ради Бога. Это же невозможно вынести!

     Но стоножник уже нащупал слабое место Змееслова, придавил его словно гадину, сапогом и держит.

«Раскричатся Гром-бабы,

Развоюются стеры. Точно в облаке снежном…»

     - Суй, собачий сын затычки, суй…

     - Сказал нет!

«В хляби бури по горло

Я иду - человече

Дай мне меч, его в брюхо

Я вгоню...»                         

     - Прекратите пытки! Мало я что ли из-за тебя, дурака, помучился а-а-а! Плохие стихи это ладно, но такие долгие - невыносимо!

     Дерн оставался непреклонен.

«Растерзаете мясо, разложите рядами...» - потчевал Фистальмир почтенное собрание.

     - Эй ты - лавка мясная, не верти толстым задом! Этот окорок жирный я на меч насажу! - вдруг неожиданно даже для самого себя крикнул Дерн.

     «Мамочки, что же это»? - испугался он, и тут же услышал одобрительный смех со всех сторон. Довольные передышкой гости заинтересованно уставились на смельчака. - Литарь, что ты сделал? - пробормотал Дерн. - Они же меня теперь с дерьмом сожрут!

     - Авось подавятся, - хихикнул Литарь. - Да не боись ты, расслабься малость, как в конопляной бани.

Но стоножник и так потел, как от камня жара. Вдруг Дерн с ужасом для себя почувствовал, что ноги сами несут его в центр зала, в мгновение на него наставились мечи и лезвия глаз, но Дерн погладил, столько раз выручавшую его секиру, и гул замер. Змееслов в голо­ве стоножника завизжал от восторга, никогда и никто не воспринимал, маленького мечеслова грозным и опасным. На турнирах, другое дело, но так, что-б от одного вида!

     Торн грациозно приподнялся, прижав к груди Сульцир (он знал, что Дерн не владеет ни одним волшебным инструментом) и решив поддержать, кивнул о готовности, положив руки на серебряные струны. Дерн вздох­нул, всё существо его упорно сопротивлялось происходящему, но отсту­пать было поздно. Он встал, мысленно прощаясь с женой, и неожиданно даже для себя заговорил.

При первых же словах Дерна, стены расступились давая доступ свежему воздуху, - зрители, даже враги с облегчением вздохнули. Затем он запел. Литарь изменил собственную манеру исполнения, помятуя о богатырском сложении стоножника. Начал он тихо, постепенно втягивая внимание собравшихся, и раздуваясь и увеличиваясь от этого, как драконья самка во время лобзания. Он занял уже все мысли Дерна, и повернул их по новому руслу, вот овладел памятью, сдабривая стихи солдатскими шутками, скатываясь на переделанные прибаутки со щедрой долей самой подкожной брани, и тут же бросался на одуревших от смеха гостей точеным камнем образа, и рассыпался фонтаном искр ликования. Торн еле поспевал переключаться с мотива на мотив с темы на тему. Поставив финальную точку змеиный язык припечатал ее намертво клятвой воина, и увлекшись напевностью древнего стиля выпустил Дерна из своих цепких лап.

Стоножник качнулся, и упал бы, не поддержи его верный Торн.

- Ну, приятель, всего я навидался, но это уже слишком, - шепнул он, поправляя на Дерне съехавшую на бок перевязь. Дерн молчал. Мысли в го­лове его путались, как птицы Дринь хвостами, какая-то часть его, пом­нила страх и отчаянное желание сбросить ненавистного Литаря, лавиной камнепада обрушившегося на него. Хуже всего было потерять власть над собственным телом, не смея по собственному желанию почесать в носу или сложить руки на груди. Не мог он и, заставить язык повиновать­ся и замолчать, не мог - и всё. В то же время он чувствовал себя поте­рянным, изгнанным в незнакомый мир. Как перепуганная сойка, билась под сводами зала Трона душа. Всё это время Дерн хотел только одного, как можно шустрее вернуться к себе, в себя и никогда… никогда больше уже не испытывать подобного ужаса.

Вылакав добрых пол бочонка янтарного пива, боевой командир ста ног, наконец успокоился и сел на колоду. Во дворе творилась обыч­ная, размеренная жизнь, по деревянным досочкам катились из подвала бочки с вином, под настилом дремали пьяницы, их собирали на княжеский двор (говорить «царский» народ уже лет сто учился, да не в прок, все выходило по старинке «княжий»). Перед наездом гостей, пьянь всех мастей, собирали в укромном месте, потому, как, кто углядит их в этакой пылище.

     Из открытых окон кухни слышался звон посуды, смех прислуги и ароматнейшие запахи. Дерн поднялся. Как-то сразу захотелось в «петельку» к Урсе под бок, и не видеть, не слышать о Литаре. При этой мысли его аш передернуло. Да и в мечесловы рядиться, ему, старому воину, не к лицу. До сих пор Дерн чувствовал себя дурак дураком и целовал руку и хвост царице, как-то неуклюже, благодарил за знаки отличия - по медвежьи. Слава Богу, что большее место Торну благородному досталось, не то сгорел бы, как есть сгорел от стыда. А теперь ходи на все их турниры - вот горюшко! Литарь, Литарь, за что ты меня кинул. Лучше б я лежал сейчас в уютной могилке, отдал ты меня на стыд, позор!

     - Чего надо? - Голос Змееслова.

     Дерн вздрогнул и на всякий случай сел.

     - Чего надо, спрашиваю?

     - Ты… это... больше ни-ни, такие коленца выделывать. Нашел, понима­ешь... - мысли Дерна путались.

      - А на следующем турнире - сам играть и петь станешь, или вены себе вспорешь?

      - Лучше так.

      - Давай. Урсу вдовой, детей сиротами, усадьбу без хозяина. Хорошо выдумал. По гроб жизни обязаны будут.

     - Ну, ты! - Дерн не находил слов.

     - А я, вот что тебе скажу. Судьба, знать тебе такая.

     - Не потерплю!

     - Вой, ной, дурак дураком!

     - Змей подколодный?

     - Так и мне знать, — Литарь говорил тихо, примирительно, как с боль­ным ребенком, - и мне судьба выпала. Меня прогонишь - себя похоронишь!

     - Что же жить мне теперь так? А что, коль ты вообще того, как бес лютый, душу мою пустишь по ветру, точно пичугу какую из гнезда, а сам завладеешь всем? С чего я верить тебе должен? Змеиный язык - змеиным языком останется.

     - Я не Бог, мне твоя вера ни к чему. Мы с тобой, колода без меда, можно сказать в одинаковой ситуации -  я - душа без тела, ветерок подует - нет меня. Ты, кстати, не задумывался, отчего тебя коман­диром ста ног зовут, а не пятидесяти голов, а?.. Да уж, конечно, чего тебе думать. Только, как ни крути, а без меня тебе, как есть, готовить деревянные латы. Я же многого не прошу, вся радость на турнирах языком почесать...

     - Моим языком!                                  

     -... страх, восхищение, в глазах увидеть, сам вспомни, ну, что я при жизни имел? Что любил?

     Дерн почесал затылок. - Это верно, не было у Литаря ни жены, какой, самой завалященькой, ни приличного жилья, так в двух комнатках, у князя ютился, не пойми чем питался, а на пирах голодными глазами ждал, пока другие мясо разбирают. Ждал, пока вожделенная ножка курятинки, перед ним не оказывалась. Даже жалко стало.

     - А почему бы тебе, другого кого не поискать?

     - Кого?!

     - Аш уши заложило.

     - Сказано, к тебе приставлен, от тебя ни сном, ни духом, отлучиться не могу.

Совсем было уже, Дерн решился согласиться с Литарем, успокоился, как озеро Лидальян под толстым льдом, да передумал.

- А что, ежели ты, друг дорогой, ничего-то при жизни не имея, от моего добра не откажешься. Завладеешь наперво головой, как на турнире, меня изгонишь воздухом питаться, а сам и усадьбу и... подумать страшно!

- Дурак ты Дерн, - невозмутимо прошептал Литарь, что за резон мне усадьбой управлять - там хватка нужна, силушка недюжинная. Я же с девяти лет сульцир золотой из рук не выпускал, думаешь мечесловами родятся?

Это стоножник понимал. Сам из подподошвенного люда,  силе и умению - цена известна.

     - Летописи я изучал, глаза сжег, ядом они дышали - читал! Руны древнии раздобывать начал, одежонка в клочья, богачи от домов собаками травят! Думаешь, не мог с князя Горо деньжат поиметь, да хозяйством разжиться как Торн? За боевую сагу, слышал сколько дают? То-то и оно. Не надо было. Так и на твое добро не позарюсь. А жена-то помилуй Боже, мне бы… - он захихикал, и Дерну стало гадливо. - Ну что, убедил, - спросил он насмеявшись вволю. - Хотя, может быть тебя убьют, и я свободным стану. Так что решай.

Через несколько дней горлодраны хлопая серо-оперенными плащами возвестили о следующем турнире мечесловов в зале Трона. В этот раз, поднимая тучи пыли, скакали гости наслышанные о песни Дерна. Некото­рые его шутки с восторгом передавались из уст в уста, а царские запоминальщики сделали себе состояния переписывая, для желавших всё, сло­во в слово.

     В утро турнира по дорожке от усадьбы «Петелька» ехал всадник. У центральных ворот его ждали осекиренные воины, но, стоножник почему-то не поехал по главному пути, а долго плутал по лесу, пока лошадь не вывезла его на тропинку. Воин слегка покачивался, от выпитого пива, но выглядел молодцом. На спине его висел золотой сульцир, низкий голос всадника удивительно подходил к звуку драгоценных струн, в седельном мешочке справа, со всевозможными предосторожностями и ухищрениями располагались древнии рукописи и гадальные руны. Слева Урса положи­ла еду. В последнее время муж, произведенный, вдруг в мечеслсловы,  отдавал столько внимания изучению всех этих старых текстов, что либо забывал о еде, либо ни как не мог рассчитать - сколь­ко ее потребуется, чего прежде не случалось.

Войдя через резной вход зала Трона, воин забыл пригнуться, и со всего размаха саданул головой о притолоку, но чего не бывает от волнения.

 

Дерн плакал, примостившись в молельной Урсы. По идее, его не мог донимать холод, но он его чувствовал душой. И этой ночью, когда так... так скрипела дубовая кровать в их с женой комнате! А ветер трепал и рвал, в клочья занавеси, ворвавшись через открытое окно и Дерн не мог, не мог остановить это.