Билет в вечность

Среда, 20 июля 2011 г.
Просмотров: 3115
Подписаться на комментарии по RSS

 

Капли медленно стекают по гладкой поверхности трубки. Первая, вторая, третья. Мне удалось досчитать всего до ста тринадцати. Потом сбился.  Я пробовал отвернуться, перестать считать, сосредоточиться на чем-то другом, но тщетно. Противный хлюпающий звук намертво приковывает внимание. Если старик не придет через несколько минут, капли пролезут в мой мозг, наведут там свои порядки, устроят переворот. И уже не я буду наблюдать за каплями, а они за мной. Только изнутри. Кап. Кап. Кап-кап.

Спокойно. Не надо только паниковать раньше времени. Вспомни про немецких солдат. После крушения корабля две шлюпки разнесло в разные стороны. Одних нашли британцы, пожалели, сказали, что в нескольких километрах от них – берег. Бравые матросы поднатужились и через день высадились на материке. А еще через день они нашли на берегу экипаж второй шлюпки – обессиленных поседевших стариков. С первой лодки выжили все, со второй  - меньше половины.

Моряки это хорошо. Можно сосредоточиться на отвлеченных сюжетах. Можно забыть о каплях. Один. Два. Три. Кап. Кап. Кап-кап.

Вспомни поезд. Грохот колес. Порыв ветра через открытое окно. Тебе говорили же, что выходить тут не надо. Говорили, что нет уже никакой станции, только сумасшедший старик приветствует иногда проходящие составы ржавым керосиновым фонарем. Но ты не верил. Ты никогда никому не веришь, после того, как тебя предали. После того, как отец тебя бросил, окунувшись с головой в странные исследования, а тогда и вовсе пропал, сбегая торопливо от дождя и тумана усталым утренним поездом. Тебе было бы лучше, если бы он умер, не так ли? Мальчишки, у которых отцы погибли, могут часами демонстрировать старые пожухлые фотографии, рассказывать невыдуманные истории о приключениях и заморских островах, покоряя которые и погибают, как правило, отцы мальчишек.

– Эй, ты! Очнись!

Голос откуда-то извне. Он все-таки пришел. Или мне кажется? Надо открыть глаза и посмотреть. Внезапно это оказывается задачей не из легких. Ноздри щекочет сладкий запах плесени. Перед глазами всплывает давно забытое лицо девушки. Надо бы вспомнить кто это. Или не надо?

- Просыпайся, соня! – старик пережевывает желтыми зубами горбушку черствого хлеба. На нем старый коричневый кожух, облезлые серые брюки и галоши поверх валенок, несмотря на теплую весну.

- Что тебе от меня надо, дед? – спрашиваю тихо. – Зачем ты меня связал?

- Увидишь, – шамкает старик. – А ты? Что ты искал в такой глуши?

- Ответы, - опускаю голову. – Все остальное у меня и так есть.

- Да? – старик улыбается, странно растягивая губы.

- Ага. А у тебя? Что есть у тебя? И чего тебе надо? Я многое могу сделать. И хорошего, и плохого. Поэтому лучше меня отпусти. Ты ведь отпустишь?

 Главное, чтобы он не оставил меня наедине с каплями. Но старик лишь приоткрывает краник и быстро сбегает во внешний мир, оставляя меня посреди комнаты, примотанного старой веревкой к массивному деревянному стулу. Капли начинают танцевать.

 

  Играет гитара. Я сижу на кровати и смотрю прямо перед собой. Руки по памяти вяло перебирают аккорды. Я пытаюсь петь, но голос хриплый и неприятный. Я замолкаю.

 

Вспышка. Резкая боль. Запах нашатыря.

- Э-э-э! Ты мне этого не это!

- Чего? – не понимаю.

- Коньки отбрасывать не надо. Рано.

- Рано? – пытаюсь сосредоточиться, но безуспешно.

- Рано.

У старика в руке – охапка странных цветов. Он очищает их от земли и бросает в кипящую воду. Тут есть даже плитка, а я и не видел. Чертов наркотик не дает оглядеться, капли парализуют сознание. Мысли ускользают вдаль, перемешиваясь со странными воспоминаниями.

- Кто ты? – спрашивает старик, помешивая варево.

- Я ученый. Предприниматель. Известный… в некоторых кругах. Но ты, наверное, обо мне не слышал. Потому что ты просто сумасшедший старик, который со страху делает глупости! Отпусти меня, серьезно. Я не буду тебе даже мстить. Я просто встану и уйду.

- Неа, - бросает старик, не отрываясь от варева. – Не уйдешь.

- Почему?

- Потому что на тебе веревка. А еще ты под кайфом. Ты и двух шагов не ступишь, поверь.

- Верю.

Капли стучат. Вода кипит. Старик что-то тихо напевает про себя.

 

Отец приводит меня в лабораторию. Мне десять лет, мне все интересно. Я бегаю среди колб, пробирок и стеклянных шкафов. Отец показывает мне фокусы, показывает лицо, словно настоящее, я корчу лицу рожи, оно не реагирует. Отец берет меня на руки и показывает огромные чаны, в которых варится искусственная человеческая кожа, открывает передо мной холодильники с глазами, сердцами и почками. Я смеюсь. Я не знаю, что это последний разговор с отцом. После него он куда-то пропадет на несколько дней, а после возвращения больше со мной не заговорит. Оставит лишь странное письмо, случайно попавшее мне в руки. О далекой станции и старике смотрителе, с которым надо поговорить.

 

- Твой отец был хорошим человеком, – продирается сквозь капли голос старика.

- Ты… Ты… знал моего отца? – спрашиваю удивленно.

- Знал. Я бы сказал, я с ним пуд соли съел. Хотя пуд – это, конечно, образно. Не очень люблю соленое, - старик сдавленно смеется.

- Чего? – не понимаю я и снова проваливаюсь в полудрему.

 

Осенний парк. Желтые листья танцуют вокруг, покоряясь легкому ветру. Я сижу на скамейке и играю на гитаре. Она сидит рядом, прижавшись щекой к моей руке.

 

Удар в темя. Боль глухая, притупленная.

- Просыпайся. Мне скучно. Расскажи что-то о себе.

- Мы встретились в лаборатории, - внезапно даже для себя самого начинаю я. – Она пришла на собеседование в очках с черной оправой и в простеньком сером платье. Она знала все, что только возможно в области нейрофизиологии. Она была ходячей энциклопедией, юным гением, она была…

- Как ее звали? – без интереса спрашивает старик, набирая в шприц мутную жидкость из кастрюли.

- Не помню.

- Не помнишь?

- Не помню. Я почти ничего не помню из того периода.

- Ясно.

- Отец тогда еще не пропал окончательно, но со мной уже не говорил. Он съехал от нас с мамой, поселился в гостинице, целые дни проводил в маленькой каморке, среди приборов и реактивов. Но так и не сделал никаких открытий. Просто убежал, не попрощавшись.

- Дурак ты, Игорь, - улыбается старик.

- Откуда ты знаешь мое имя? Хотя да, у тебя же моя сумка. А там паспорт. Кстати, там и денег полно, забирай, ты за жизнь столько не заработал.

-Ага, - говорит старик.

А через мгновение резким движением вгоняет мне шприц в голову.

- Что за? – кричу больше от неожиданности, наркотик притупляет боль, оставляя ее неинтересным фактом где-то на краю сознания. Больно? Очень больно? Ну, черт с ним, переживу.

 

Простенькие аккорды. Милый мотивчик. Я тихо пою, перебирая струны, но меня никто не слышит, в комнате я один. Входит мама, гладит меня по голове. Я сильнее бью по струнам, она нежным, но твердым движением забирает у меня гитару. Я плачу, тихо содрогаясь от молчаливых схлипов. Снова темно.

 

- Неужели ты ни разу не поинтересовался, что же делает твой отец в своей каморке? А, ну да, ты его ненавидел. За то, что он бросил вас с мамой. Почему же тогда ты рванул на край света, получив от него лишь клочок бумаги? – старик сидит напротив и смотрит на часы. Большие командирские часы. Такими же гордился мой отец. Капли медленно ползут по прозрачной трубке.

- Ты наслушался моего бреда? – спрашиваю я у старика, но он лишь улыбается в ответ.

- Нет, - продолжаю я,  - я понял. Тебя здесь нет, меня просто глючит, эти чертовы капли, этот чертов наркотик, а, может, и их не было, ты меня просто вырубил какой-то ржавой лопатой, и я валяюсь в крови перед твоим порогом. А ты сидишь у окна и дрожишь. От страха, от холода, от психического расстройства. Так ведь?

- Помечтай, - кидает старик, не сводя глаз с часов. – Реальность иногда куда удивительней любых галлюцинаций. Ведь и то, и другое, по сути, просто разная интерпретация мозгом движения окружающих его микрочастиц. И какая из них более правильная – вопрос абсолютно неоднозначный.

- Ты не можешь так говорить! Ты старик! Больной старик с заброшенной станции.

- Станции, на которую тебя отправил отец…

- Станции, которой нет. Тут только желтый дом, старая подсобка. И, возможно, тело смотрителя внутри. Разлагающийся труп, на полуденном солнце превратившийся в раздутый синий комок. И мухи вокруг. И капли. Капли. Одна за другой ползут вниз по гладкой, как тело медузы, пластмассе. Остается вопрос – есть ли я?

- А кто это, ты? – снова спрашивает старик.

- Я говорил уже.

- Ты не то говорил. Ты назвал этикетку, но не суть. Ты ответил, кем тебя считают, но не сказал, кто ты для себя.

- Самооценка - абстракция… - бормочу я, и провалился в цветной туман.

 

Таня лежит, укрытая белым одеялом. К ее рукам тянутся нити проводов и трубочек. Она еле слышно дышит. Я шепчу ей признания, пою песни. Особенно одну. У меня нет собой гитары, поэтому я выстукиваю ритм пальцами на тумбочке.

Медсестра приходит и ругается. Я говорю ей комплименты. Прошу не прогонять меня, прошусь остаться на ночь. Она демонстративно морщится, но позволяет.

Я ложусь возле Тани и тихо-тихо пою. Так, чтобы слышала она одна.

 

- Эта трава растет только здесь, - старик наполняет густой фиолетовой жидкостью еще один шприц. – Ее доза собирает всю эголию в одном месте мозга. Очень удобно потом выкачивать, понимаешь?

Эголия. Полумифическая «жидкость личности». Некоторые физиологи верят, что вся человеческая индивидуальность заключена в странной субстанции, которая вместе с кровью течет по венам. И что ее можно выделить. И тогда возможны перевоплощения. Отец вроде бы работал именно с ней в последние годы.

Я пытаюсь осмотреться. Подо мной – расшатанный, но все еще крепкий деревянный стул. Толстая веревка опоясывает руки и ноги. В левую руку впилась капельница с наркотиком. Кап. Кап. Кап. Смотрю дальше. Комната расплывается в цветном тумане. В фокусе лишь капли в трубке.

Правая рука. Тонкая прозрачная трубка ведет не вверх, а вниз. На полу – небольшой резервуар с мутной жидкостью. Становится темно.

 

Вспышка. Грохот. Меня накрывает осколками. Я откидываю лежащий шкаф, не ощущая боли разбиваю кулаками стеклянные полки. Она лежит у одного из приборов, в виске – осколок пробирки. Крови совсем немного, всего капля. Маленькая красная капля. Я обнимаю ее и выношу на улицу. Вслед вылетает пламя. Еще несколько вспышек. И черный густой дым.

 

- Он не поверил мне, твой отец. Сказал, что эголия – миф. Что он не будет поддерживать антинаучные эксперименты. – Старик достает из шкафа невзрачную полиэтиленовую маску. – А оборудования, нужного мне, больше нигде не было. Я, конечно, мог просто его убить, подстроить взрыв в лаборатории, например, как я сделал, чтобы замести следы.

Старик улыбается, демонстрируя свои желтые зубы. Я молчу, пытаясь вспомнить, где я и кем являюсь.

- Но новым хозяином после смерти твоего отца стал бы ты, и шансов там поработать у меня б не было. Поэтому у меня не оставалось выбора, кроме как самому стать твоим отцом.

- Чего? – не понял я. – Ты мой отец? Фу, не хочу быть сыном такого как ты.

- Да-да, я знаю, что вместе с эголией уходит и память. И еще много чего.

- Чего? – спрашиваю я лишь бы не молчать.

- У меня для тебя плохие новости. - сообщает мне старик, впрыскивая мою эголию в маску. – Хотя ты и сам, наверное, догадался. Не вся эголия находится у тебя в мозгу. Там, конечно, собрано большинство воспоминаний: ключевые черты характера, внешность, походка, привычки, вкусы. Но есть и другие зоны. Часть тебя сосредоточена в твоем сердце, часть в желудке, часть в ногах и руках. Я заметил это не сразу. Просто сначала удивился, когда твой отец, утратив всю мозговую эголию, а значит и память, продолжал выкрикивать твое имя. Тогда я и понял, что в мозгу хоть и большая часть эголии, но точно не вся.

- Где моя гитара? Я хочу петь! – бормочу я, полностью утратив ощущение времени и пространства.

- Уж извини, напелся уже. Так вот, чтобы полностью перевоплотится…

Старик вкачивает в маску всю собранную эголию и резким движением надевает ее на себя. Несколько секунд его трясет, неуловимыми движениями меняется его лицо, расширяются плечи, вытягиваются ноги. Вместо смотрителя передо мной оказывается молодой мужчина, одетый, правда, в старые лохмотья, которые ему, к тому же явно малы.

- Чтобы полностью перевоплотится, - слышу я до боли знакомый голос, - надо собрать эголию и с других органов.

Мужчина залазит в кожаную сумку, вытягивает паспорт и сравнивает со своим изображением в треснувшем зеркале. Одобрительно кивает, снимает с себя одежду и переодевается в вещи из той же сумки.

- Поэтому мне пришлось пойти на крайние меры. Всосать остаток через стенки желудка.

- Чего? – не понимаю я, продолжая перепугано следить за странными процессами.

- Съесть, что не ясно? Но не сразу. Я не могу за один раз употребить столько мяса. Поэтому я сначала отрезал ему одну ногу. Потом другую. Человек ведь может жить без ног. И без рук может. А пока человек жив – мясо не портится. Последнюю часть мне пришлось доедать быстро, поэтому сердечная эголия почти не усвоилась. Я бы, конечно, забрал его тело куда-то еще, но без чертовой травы ничего бы не вышло. А она теряет все свои свойства уже через час после того, как ее сорвут.

- Ты съел моего отца? – спрашиваю устало. Ужасно хочется спать.

- Ага. И тебя съем. Такая вот фамильная традиция. За несколько лет, что я провел вместо него – никто и не заподозрил подделки. Я выглядел как он, говорил как он, думал даже как он, иногда теряя свое собственное я. Но вот с сердечной эголией вышла проблема. Я не любил вас, как он, поэтому жить с вами было опасно – вы бы раскусили меня почти сразу.

- Печально, - отвечаю я. – У тебя есть пластинки Битлз?

- Смешно, - улыбается старик. – Еще смешнее будет, когда остатки эголии скапают, и ты забудешь родной язык. Твой отец так забавно бормотал, пытаясь просить меня сохранить ему жизнь. Ты тоже, наверное, будешь просить. Инстинкт самосохранения от эголии не зависит…

Со двора вдруг долетают необычные для этой местности звуки. Воздух разрывает рычание мощных двигателей. Хлопают дверцы машин.

- Упс. Вроде за тобой приехали. И как интересно они тебя нашли?

- Он должен быть здесь, - слышу я женский голос. - Или, по крайней мере, тут его телефон.

- Вот черт, - выругался бывший старик моим голосом. - Не подумал.

Дверь с грохотом открывается. На пороге стоит эффектная блондинка, одетая в черное платье и туфли на каблуке. Позади нее - двое амбалов с пушками наперевес.

- Привет, Оля, - расцветает в улыбке мой клон.

Оля. В мозгу немного прояснилось. Оля, это, наверное, моя знакомая. Или даже жена.

- Как ты, дорогая? – продолжает старик, и я понимаю, что был прав.

Значит жена. Почему же тогда я ничего не помню о ней сейчас, когда сердечная эголия еще остается у меня в организме? И кто в таком случае мне Таня?

- Прекрасно, - улыбается Оля. - Хорошо, что ты сам забрался в такую глушь. Не пришлось вывозить.

- Что? – не понимает старик.

- Ничего. Сергей, давай!

Один из амбалов достает пистолет и делает несколько выстрелов старику в живот. Заканчивает контрольным в висок. Оля одобрительно кивает, осматривается, ее взгляд попадает на меня.

- Ты кто вообще? – спрашивает меня.

Я невнятно бормочу, приходя в себя после увиденного.

– Этот придурок тебя пытал? Ну да, ради своего идиота папочки он и не на такое способен. Сергей, убей его тоже… Или стой!

Блондинка расцветает в улыбке.

- Развяжи его. Оставим их обоих здесь и вызовем ментов. И вот у нас и жертва, и преступник. Полный комплект.

Амбал подходит ко мне и огромным охотничьим ножом перерезает веревку. Я обессилено валюсь на пол. Блондинка плюет себе под ноги и выходит. За ней вываливаются амбалы. Снаружи снова доносятся хлопки дверей и звук двигателей. Они медленно удаляются и вскоре вообще затихают. Я проваливаюсь в сон.

 

- Вы хотели бы это забыть? – у психолога на носу огромные очки с толстыми линзами.

- Да, он хотел бы, - отвечает за меня мама. - Он просто немного не в себе, в последнее время. Вы нам поможете?

- Мы постараемся. Новые методы дают прекрасные результаты. Они, правда, и стоят немало.

- У нас есть деньги, - осаждает его мама.

- Хорошо, - улыбается доктор. – Хорошо.

 

Солнечный луч, пробегая по полу, добирается и ко мне. Я просыпаюсь и ползу к зеркалу, осматриваясь. Тогда поднимаю с пола паспорт, свалившийся в переделке, и сравниваю с отражением. Почти ничего общего. Вместе с эголией ушли и узнаваемые черты лица.

 Я ползу к трупу старика. Тот уже почти возвратил себе старый облик, маска лежит возле него, похожая на мертвую медузу, разве что с множеством иголочек с внутренней стороны. Я поднимаю ее и надеваю.

Яркие круги. Глаза устают от нескончаемых картинок, круговоротом пролетающих передо мной – это возвращается память. Я вдыхаю воздух. Запахи тоже знакомые. Из окна ветер доносит запахи леса и бензиновую вонь, оставшуюся после джипов. Я вспоминаю Олю, дочь известного ученого, с которой меня посватала мама. Вспоминаю наши конфликты из-за патентов. Вспоминаю, что Сергей, который «меня» убил - ее любовник. Она даже и не скрывала этого. Я медленно потягиваюсь и выхожу во двор. Действие наркотика почти закончилось, голова раскалывается, но мысли уже не путаются в голове, наоборот, я твердо знаю, что делать дальше.

***

Таня сидит на кровати и улыбается. Она еще не привыкла к новому телу, хотя оно ей должно понравится – синтетические органы намного прочнее и надежнее старых, полученных нами от природы. Для Тани теперь не страшны болезни и вирусы. Не страшны сильные сквозняки и убийственная жара. Мы создавали такие тела вдвоем, еще до взрыва лаборатории. Только вот без эголии они годились лишь на органы.

Взрыв уничтожил не все следы сумасшедшего старика – некоторые данные оказались сохраненными на одном из резервных серверов. Пару десятков лет работы – и мир потрясла новая методика – переливание эголии. Полное сохранение памяти, характера, внешности и даже старых привычек. Новое тело – старый Ты. Так написали газеты, и это – чистая правда.

Я сижу перед Таней и перебираю гитарные струны. Она еще не отошла окончательно от операции и стольких лет в коме, поэтому больше молчит, но я знаю, что все прошло хорошо.

Через месяц такая процедура ждет и меня. Старое тело слишком сносилось. Пора в новое. Пора в вечность.