AVO

Пятница, 4 ноября 2011 г.
Просмотров: 4159
Подписаться на комментарии по RSS
Автор: Дмитрий Костюкевич (Kajim).

Он проснулся в ванной.

Привычно-шершавое дно, остатки эмали, над головой ржавчиной сочатся трубы, змеятся рыжие потёки на стенах. Почти всю воду впитало тело, которое облепил плёнкой рыжий осадок. Коммунальные службы редко баловали этот квартал чистой водой, обычным делом считалась бьющая из крана струя цвета добротного кваса.

Он крутанул кран ступнёй и ещё несколько минут провёл в бурой холодной жидкости. Потом закрыл поры тела, освободил сток и вылез из ванны.

– Водяной! – пискнули за дверью. – Освободи помещение – руки после толчка не помыть!

– Ещё раз меня так назовёшь, – прошипел он, – умоешься в сортире, сразу после отсидки.

– Да ладно, Кабук… я же так, по-соседски …

Кабук отёрся полотенцем, оставляя на нём грязные разводы, кинул его в урну и толкнул дверь. Сутулая фигура с красными глазками отскочила в сторону.

– На работу опаздываю, – примирительно залепетал Амо.

– Воровство – не работа, – бросил Водяной, нагим двинувшись на кухню. – Добудь сегодня полотенец, скоро кончатся.

– Сделаю! – пискнул Амо. В ванной зашумела вода.

Консольная площадка, на которой ютился жилой блок, повернулась – теперь окна кухни выходили на Поле, круглый год благоухающее диковинными цветами. Изучая названия, Кабук остановился на втором десятке (а их были сотни, возможно тысячи, непостижимых оттенков, размеров и форм).

Поле. Одни отдавали предпочтение эпитету «Клумба». Другие говорили «Цветник».

Кабук глотнул холодного чая, укусил бутерброд. Медленно жевал, переводя взгляд от скоплений синих волосков с золотыми колокольчиками к лиловым лепесткам трубчатых цветков, очень похожих на бругмансии, скользил далее – к плавающим пузырькам растения-хамелеона (айлахх, кажется), которые смешивали в себе оттенки всех растений в радиусе нескольких метров, переливались и пульсировали…

Потом платформа снова повернулась, и кухня изменила положение в пространстве. Жилые динамические структуры этого района всегда раздражали Водяного, он так и не смог привыкнуть к этой воплотившейся в жизнь архитектурной утопии – к постоянному движению этажей, когда кажется, что следующий поворот станет последним, и конструкция здания сложится под стеклянным куполом.

Вот только… всё это создал он, каждую гениальную или несуразную деталь окружающего мира. Так или иначе, толчком стало его сознание.

Синевато-лазурное солнце незаметно ползло вверх. Теперь взору открывались другие дома, похожие на продублированную лапку кузнечика, с платформами-этажами по всей длине. Шланги коммуникаций и гибкие лифтовые шахты походили на трубки капельницы.

– Накинул бы халат, – Амо уже копошился у плиты, его голос вывел Водяного из задумчивого созерцания. – Кухня-то общая.

– Возбуждает мужское тело? – усмехнулся Водяной.

– Боже упаси! – Амо высыпал порошковую яичницу на сковороду.– Разве что в твоих жабрах есть что-то от женской промежности…

Кабук запустил в вора солонкой, но тот, не оборачиваясь, увернулся, как в отрепетированной не единожды сценке.

– А если Айва зайдёт? – поинтересовался Амо, орудуя в сковороде лопаткой. – Ах да, ничего нового – ты же с ней спишь…

Кабук дожевал бутерброд. Глянул на образовавшуюся на поверхности чая плёнку, отодвинул кружку.

– Не зайдёт, – голос заметно дрогнул. – Она в больнице.

Амо повернулся, с края лопатки на линолеум плюхнулся белый сгусток. Шутовские искры в глазах исчезли.

– Как?

– Богомолы, – сказал Кабук. – Я не успел…

Амо удивлённо таращился на него.

– Ты-то? С твоими способностями?

– Их было пять, а я был выжат. Слишком мало влаги осталось. А они атаковали её первой.

Водяной закрыл глаза. «Хочу домой, – подумал он. – Слишком чужой этот мир для меня, я не этого хотел. И Айва… я так и не смог полюбить её по-настоящему… Пора, пора возвращаться».

– Расскажи!

– Потом, – Водяной взял чашку и выпил содержимое. Встал. – Схожу к Айве.

– Может, мне с тобой?

– Не стоит.

– Иллюзионист в городе… не к месту, знаю… но ты просил любые новости…

Кабук замер в перекошенном проёме.

– Что за он?

– Не знаю, фигляр какой-то. Фокусы, представления. Болтлив без меры, акварелькой, картинками интересуется…

Кабук прищурился. Превращённая в энергию вода начала лентами пульсировать в теле, отозвалась на слова Амо предостерегающим колебанием и температурой – ему стало жарко.

– Видел его?

– Не-а. Улицы шепчут, нашёптывают. А мне… не до светских тусовок.

– Ясно.

Он зашагал по коридору, оставляя на паркете мокрые отпечатки.

***

В палате горел тусклый свет – одинокая лампочка в матовом зелёном шаре. Мониторы состояния казались чем-то абсурдным, неправильным: эти циферки и линии сердцебиения – всё, что указывало на жизнь внутри хрупкого тела. Узкая койка казалась жёсткой и холодной. Мёртвые экраны говорили: Я Жива, Я Дышу, Моё Сердце Бьётся.

По пластиковым трубкам через тело Айвы бежали разноцветные жидкости, в стеклянных цилиндрах каждые несколько секунд вздыхали и выдыхали поршни. Маска скрывала нижнюю часть лица, интубационная трубка смахивала на непомерно большой мундштук.

Кабук видел сквозь пластик размытые контуры её губ, которые целовал и которые целовали его. Ему захотелось вырвать трубку, этого изогнутого монстра, из трахеи, ломать пластик, извлекать стальные иглы – освободить тело Айвы от этих медицинских щупалец и пиявок, сорвать маску и впиться в некогда горячие страстные уста. Целовать, целовать, целовать. Сначала неистово, потом неторопливо, нежно, осторожно, каждый сантиметр, чтобы потом слиться с ними. Дышать за неё, с ней.

Но это убьёт её. Чуть быстрее, чем яд богомола, который пытаются отфильтровать эти сложные системы жизнеобеспечения.

Бесполезно. Всего лишь отсрочка. Твари успели отравить Айву. Его детские страхи создали в этом мире ужасных монстров, сделали былью поверье о слюне богомолов (только теперь их можно называть не «убийцей мулов», а «убийцей людей»).

Он понял, что плачет. Слёзы текли по лицу, впитывались на подбородке и щеках расширяющимися порами. Организм не хотел терять даже эту влагу – и в данную секунду Водяной был зол на своё новое тело, его новые возможности. Он тряхнул головой – несколько капель оторвались и упали на пол, словно дань боли и бессилию.

«Я не смог полюбить её». Враньё. Он врал себе, как может врать только любящее сердце, заверяющее, что есть в мире более важные и тёплые вещи, чем потерянный взгляд любимой.

И его сила… она была способна разрушать, но не исцелять. Он пытался вчера, когда нёс истекающую кровью и отравленную Айву через Поле, но безуспешно. Его тоже ранили, но Кабук не стал тратить остатки воды на регенерацию – попытался единым прыжком покрыть царство цветов, чтобы быстрее добраться до границы города, до транспорта, но едва не сломал ноги, рухнув вниз с четырёхметровой высоты, обезвоженный организм отказал телу в сверхспособностях. И ни одного водоёма, лужи… хотя бы росы на широких лепестках болотистого ириса или на огромных, похожих на сковороды, листьях полевой радужной кувшинки.

Она – Айва здесь, Тануй там – так любила цветы, а он потерял бдительность, убаюканный её смехом и порханием над головокружительной гаммой цветочных форм и оттенков. Она играла с растениями, как с детьми, гладила листья, опускала лицо в бутоны. И вот…

Богомолы очень терпеливы, твари могут часами сидеть в укрытии, сложив «в молитве» передние лапки. Появление жертвы – лишь отрезок времени между фазами «голоден» и «сыт». Он боялся этих насекомых в детстве, в кошмарах они были огромны и беспощадны, их лапы легко разрубали кость. В мире, из которого он бежал, тёмные сны заканчивались криком. Здесь эти страхи обрели плоть: суставчатое тело с четырьмя задними лапами, узкий череп, обтянутый жёлтой кожей, и хватательные передние ноги.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила появившаяся медсестра. – Может, стакан воды?

Кабук растерянно посмотрел на неё.

– Закройте дверь. Пожалуйста.

– Конечно.

Сервомоторы бесшумно запечатали пластиком дверной проём. Водяной повернулся к Айве, скользнул взглядом по простыне, скрывающей контуры неподвижного тела, ужасные шрамы на талии, оставленные зазубринами передних лап богомола, появившегося как призрак и плюнувшего в распахнутый криком рот девушки сгусток смертоносной слизи.

Кабук стиснул кулаки. Воспоминания сжали сердце, пытаясь утащить его куда-то вниз, рвя артерии и отслаивая мышцы. Тонкие пластинки жабр задрожали.

При виде любимой в лапах чудовища, он впал в бешенство…

Слишком много энергии он бросил в эту атаку, слишком много. Увеличив до предела собственную скорость и силу, он кинулся на схватившего Айву. Тело богомола треснуло, раздробленные лапы упали на траву. Кабук успел подхватить падающую девушку и аккуратно опустить рядом с мёртвым монстром. Она замедленно дышала.

Ещё четыре богомола появились из тени, попытались окружить его. Энергия кипящей в теле воды оторвала его от земли, пронесла над врагами. Огромную самку он поднял вверх и разорвал пополам, следующему богомолу расколол череп. Один из оставшихся на лапах mantis religiosa сбил его ударом лапы – зазубрины вспороли бедро. Водяной рухнул на землю, откатился и тут же вскочил на ноги. Его атаковали. Он ринулся вперёд, окутанный капельками воды из открывшихся пор, сшиб тварей с силой гидравлического пресса, плюща тела, ломая конечности.

Один богомол был ещё жив, его псевдочеловеческая голова повернулась на сто восемьдесят градусов, посмотрела через плечо мутно-жёлтыми глазами. Задние лапки подрагивали. Кабук, рыча, раздавил этот взгляд.

Он пытался влить в тело Айвы энергию, но призрачные ленты силы лишь лизали побелевшую кожу. Тогда он подхватил девушку и побежал…

Водяной просунул кисть под простыню и сжал холодную куру Айвы.

– Борись, – прошептал он. – Я создал этот мир для нас. Так зачем мне он, если ты уйдёшь?

Она молчала. Спала. Умирала. Экраны мониторов жили за неё.

«Ты же собрался вернуться, так что…»

Он вышел из палаты.

***

Госпиталь занимал пять нижних этажей шагающей башни. Он поднялся на лифте на тридцатый. В кафе перекусил без аппетита куском сырного пирога и выпил пять стаканов фильтрованной воды.

Выставочные залы были здесь же, в восточном крыле.

Кабук быстро прошёлся вдоль стены, на которой висели пирогравюры. Задержался ненадолго у двух: на одной был изображён тонущий пароход – корабль встал почти вертикально, задрав нос к барашкам облаков, на другой – женское лицо, очень грустное, на грани слёз, даже удивительно, как удалось передать это состояние набором тёмно-коричневых и светло-бежевых линий рисунка.

В следующем зале находилась лишь одна Картина. Она размещалась в центре помещения: на стеклянной тумбе, поддерживаемая конструкцией из тонких металлических прутьев.

Водяной замер у постамента с обратной стороны картины, глядя на серый испод холста. Потом медленно сделал круг, лишь секунду задержавшись взглядом на полотне. Весь передний план занимал мост в форме барабана без опор. Мост был выполнен из камня, возле левого основания росла одинокая сосна, на ветках которой развесил одежды монах, остановившийся на отдых в тени дерева. На вершине холма замерли две женские фигуры с красными зонтиками. Они соединялись с фигурой монаха на переднем плане едва заметной, бегущей по траве тропинкой. Остальное пространство картины заполняла текущая река, казавшаяся символом всей весенней природы.

Кабук вернулся в исходную точку – прячась от монаха под сосною и маленьких женских силуэтов с зонтиками. Всё-таки это магия – вооружившись коэффициентом уменьшения в перспективе, которую впервые применил флорентинец Джотто, создать плоскими изображениями объём.

Картины не так просты. Иногда они опасны, иногда обладают магией. Силой. Кабук верил в это. Знал это.

Он читал (где-то, когда-то), что французский писатель Стендаль, путешествуя по Италии и изучая итальянскую живопись, упал в обморок, рассматривая картины художников эпохи Возрождения. Была ли этой картиной «Джоконда», – не зря же Леонардо переписывал её последние шесть лет жизни? – Водяной не помнил. Могут ли некоторые картины наслать хворь, психические расстройства или даже привести к смерти её хозяина? Картины-вампиры? Наверное…

Амо в беседах о живописи только отмахивался: «Не понимаю ничего! А на мазню, там, где рожи только, и смотреть не собираюсь – это клетки с призраками!»

Верить ли мистике, связанной с картиной Мунка «Крик»?

«Откуда я всё это помню?»

– С другой стороны вид красочней, – раздался голос слева.

Неожиданный зритель затянулся тонкой сигаретой и выпустил дым в сторону картины.

– Ещё какие-нибудь наблюдения? – осведомился Кабук, кутаясь в пальто с кожаным воротником – неожиданно в зале стало холодно.

– О, – мужчина в джинсах и пиджаке на голое тело сделал два шага и посмотрел на картину с лицевой стороны. – У меня много наблюдений. И много честных ответов, хотя большинство людей предпочитает обман и жульничество. Даже в словах и стремлениях.

Водяного раздражал его тон и певучая манера говорить. В этот день хотелось умереть или, по меньшей мере, чтобы сгинули все остальные.

– Отойди от картины, – потребовал он. Пальцы левой руки непроизвольно зашевелились, двигаясь волной, формируя шар из водяных паров, способный при нужном посыле проделать в толстой кирпичной кладке сквозную брешь.

– Хорошо-хорошо, – мужчина с усиками примирительно поднял руки: в правой по-прежнему дымилась сигарета и, казалось, что она ничуть не укоротилась. – Вы ведь не можете забрать её домой?

Несформированный шар чуть было не сорвался с пальцев Кабука – так он был удивлён.

– Это ни к чему, – мужчина кивнул на руку Водяного. – Уверяю.

– Кто ты?

– Чаще всего меня называют Иллюзионистом. А вы в одном из измерений назвали меня как-то Шарлатаном.

Кабук пропустил последнюю реплику мимо ушей.

– Что тебе известно о картине?

Иллюзионист достал мельхиоровый портсигар, нажал на кнопочку из тёмно-синего камня, открывая замочек, и спрятал сигарету, стебель которой действительно остался той же длины, что и несколько минут назад. Убрав футляр в карман, он сказал:

– Я её создал.

Энергетический шар распался, водяной пар втянулся под ногти. Подобной команды телу Кабук не отдавал. Видимо, так решила сама вода, которая не только имеет огромный энергетический потенциал, но и способна изучить живую матрицу даже по вибрациям голоса. Мужчина по ту сторону постамента не врёт?

Водяной действительно не мог забрать картину с собой, не мог сместить заключённое в рамку полотно даже на миллиметр. Она – центр этой реальности, пуповина его воплотившихся фантазий (тайных и явных). После ссоры с Тануй он сбежал через неё в этот мир. Картина. Его ключ к очередному бегству, нет, возвращению… он найдёт Тануй, начнёт сначала под кроваво-красным, а не синевато-лазурным солнцем, в привычном воронкообразном пространстве города, а не в паутине динамического монстра, тянущейся ввысь, закрывающей звёзды…

– Небольшое уточнение, – прервал паузу мужчина в пиджаке. – Я создал Начальную Картину. Но если считать, что она одновременно находится во всех слоях или стягивает материю измерений в единую точку, то, да, можно сказать, что это оригинал… для этой проекции вселенной…

Кабук молчал, глядя, как Иллюзионист подходит к единственному в помещении узкому окошку, смотрит куда-то вниз.

– Каждый раз ты бросаешься в архитектурные крайности, – сказал создатель картины. – То парящий город, то механистические пирамиды, то вообще матерчатые домики для медитации на природе. Но в одном ты неизменен – цветы, и сейчас ты превзошёл самого себя. Но ведь это декорации, – Иллюзионист повернулся. – Как и твоё новое тело, сверхвозможности. И даже тут ты не можешь без канонических формул, так часто используемых в создании сверхсущностей – непостоянство, зависимость силы от какого-либо фактора. Теперь – вода.

– Что ты знаешь обо мне?

– Многое. Многое... Как звать её в этой реальности?

– Кого?

– Её. Ты понимаешь, о ком я.

Водяной сглотнул.

– Айва.

Иллюзионист едва заметно кивнул, приблизился, взял под локоть, увлекая в следующий зал.

– Давай пройдёмся. Картина подождёт.

В узкой кольцевой галерее они медленно направились между рядов расписных сосудов и посуды из каолина. Водяной молчал.

– Ты убегал от своих чувств и проблем не один раз, как говорит тебе твоя память, которая сохраняет лишь воспоминания о жизни в последнем слое, естественно, кроме выборочных знаний, сформированных до первого переноса, на которые картина рекурсивно ссылается при создании нового тебя. Но образующая глина, основа – твоя любовь к… имена не важны. Это единственный цветок, с которым ты не расстаёшься, который расцветает каждый раз на новом месте.

– Я не понимаю, – Кабук остановился, освободился от руки Иллюзиониста. – Я хочу вернуться.

– Опять бежишь. Что с Айвой? Измена? Ссора? Смерть?

Водяной резко выкинул руку и ударил Иллюзиониста пятернёй в грудь. Попытался ударить. Рука прошила пустоту.

– Значит, смерть. Извини, – Иллюзионист, секундой раньше стоящий перед ним, теперь находился в метре слева.

– Она ещё жива…

Создатель картины сжал в тонкую полоску губы. Вздохнул. Замер.

– Ты не можешь вернуться, – сказал он; в начинавшей сгущаться тишине эти слова прозвучали как выстрел. – Ты лишь плодишь отражения, как два зеркала друг напротив друга. И чем больше ты дублируешь себя, создавая новые слои – реальности – в надежде вернуться или сотворить лучшее, тем более блёклые и сюрреалистические плодишь миры. Всё больше деталей и воспоминаний невозможно рассмотреть из-за глубины среза.

В следующем помещении были выставлены рисунки, выполненные техникой гризайль.

– Ты не можешь вернуться, – как заклинание повторил Иллюзионист. – Ты никуда и не уходил. Ни тот, который впервые воспользовался картиной, ни один из многих, бегущих через холст в новые фантазии, ни предпоследний – пока последний – в пьяном забытьи думающий, что покидает Тануй навсегда, отправляясь в эту реальность. Измерения не допускают двух «ты», из этой спирали не вырваться, не вернуться в предыдущую позицию, возможно лишь породить новый виток, оставшись при этом в одной точке, множестве точек с разными координатами, но определённых через начальную.

– А ты? Часть этой реальности, созданного картиной… мной измерения?

– Нет. Я создатель картины, – он улыбнулся. – В единственном числе, так сказать. Предполагал ли я, что картина наплодит столько новых ветвей, раскинутых в материи времени? Нет.

– Тогда, на что ты рассчитывал?

– Всего лишь развлечение. Новая перспектива в живописи, созерцание которой способно на время погружать сознание в иллюзорные миры, придуманные разумом. Но некоторые – как ты – умудрились остаться в этих мирах, сделать их материальными, скопировав в них изменённое «я». А после принялись плодить новые слои. Теперь я странствую по этим капиллярам, уничтожая копии начальной картины… запечатывая её для каждого измерения.

– И сколько их?

Иллюзионист рассмеялся.

– Откуда я знаю. Пока мы говорим, может, кто-то со способностью «переноса» открыл ещё один срез, а значит, создал вместе с миром новую картину. Один человек может растить одну ветвь, в одной реальности лишь раз моделировать другую. Пока я не запечатаю, уничтожу последнюю картину в последнем его мире, не дав ей стать предпоследней. Если бы дело было только в тебе – никаких проблем. Но созданная тобой ветка измерений – Первую Картину в Начальной Реальности я успел запечатать сразу – начала почковаться. В новом слое (втором и последующих) ты породил некоторое число подобных себе, я имею в виду со способностью «пользоваться» картиной, и они принялись плодить свои миры, в которых в свою очередь тоже пошло ветвление. Одни ветки быстро пресеклись, в связи с уничтожением картины или смертью создателя слоя, другие – продолжили рост…

– Так если меня убить…

– Да. «Генеалогическое древо» твоих миров пресечётся. Конечно, это будет иметь смысл лишь при условии подрезания последнего ростка.

– Как ты путешествуешь по измерениям?

– А как ты преобразуешь воду в энергию? – Иллюзионист махнул рукой. – Ладно… Мы – те кто есть. Я – создатель картины, которая породила десятки миров, ты – в этом мире – Водяной. Но мне нужно прекратить ветвление, ткань единой Реальности не бесконечна, скопление слоёв могут источить её…

Кабук остановился, придержал за плечо Иллюзиониста, заглянул в глаза. В его действиях проступали возбуждённость и помешательство.

– Так ты хочешь сказать, что я не путешествую – а просто пложу новых себя, да!?

– Именно.

– Сколько таких «я», и что с ними стало?!

– Больше десятка, разные судьбы и миры, неизменно лишь одно – ты всегда встречаешь Её и влюбляешься. Но в большинстве случаев снова бежишь: от непонимания, потери или отчаяния. Думаешь, что бежишь.

Кабук потерянно двинулся дальше, человек в пиджаке не отставал.

– Можно сигарету? – попросил Водяной.

– Конечно, – в руках Иллюзиониста появилась коробочка. Он протянул сигарету.

Водяной кивнул, но прикуривать не стал, а спрятал сигарету в карман.

– С моей ветвью у тебя не будет проблем. Ты ведь знаешь, что я ещё не пользовался в этом слое… картиной.

– Знаю.

Они обошли по кругу выставочные залы – залы шелкографии, холодного оружия, драгоценных камней и другие – и снова оказались в помещении с Картиной.

– Тогда уничтожь её. Запечатай, или что там ты делаешь. А может, ты хочешь убить меня? Это не так просто…

– Для меня вполне, – спокойно сказал Иллюзионист. – Но я не собираюсь убивать тебя, также как и запечатывать картину. Запечатаю лишь после твоего «переноса».

Кабук покосился на собеседника.

– Не понимаю.

– Я не справляюсь, – появившаяся в голосе Иллюзиониста усталость резко контрастировала с его видом.

Какое-то время он рассматривал свои пальцы, потом продолжил:

– Понимаешь, картина при переносе лепит новый мир, оперируя твоей фантазией и желаниями в момент перехода, а также копается в твоем подсознании, копирует воспоминания о жизни в предыдущем слое, затирая более ранние. Параллельно она отсылает сама себя к константным данным (нельзя отойти далеко от нормы «нулевого» мира) и твоим общим знаниям; остальное достраивает, играя «случайными числами». Это очень упрощенно. Сейчас меня интересует именно твои приоритеты, ожидания от нового перехода, то, что ты будешь желать, погружаясь в картину. Стальное тело, подводные города, алмазные сады, ядерную пустыню – ты можешь, так сказать, оговаривать условия… да что я тебе рассказываю. Так вот, я хочу, чтобы ты создал таких, как я. Одному мне не справиться, не угнаться.

Кабук присел на корточки, уставился в пол.

– Ты понимаешь, о чём я? – спросил Иллюзионист.

– Да, – минуту спустя ответил Водяной. – Понимаю.

Иллюзионист подошёл к картине и без труда снял её с креплений. Неуловимым движением вытянул из воздуха шелковую ткань и завернул в неё скованное рамой полотно.

Кабук словно и не видел этого, продолжая смотреть себе под ноги.

– Ты можешь помочь Айве?

– К сожалению, нет, – Мужчина протянул ему картину. – Я – нет, но это не значит, что выхода не существует… AVO, мой друг…

– Что?

– Amor Vincit Omnia.

Водяной резко встал, сунул завёрнутую в шёлк картину под мышку, кивнул и направился к выходу. Женщина в кабине лифта, в который он шагнул, отшатнулась при виде его лица – обескровленного и влажного, словно у человека со вскрытыми венами в горячей ванне.

***

Кабук добрёл до окраины и двинулся вдоль железнодорожных путей, по одну сторону которых за песочными насыпями начиналось Поле, по другую – одноэтажные жилые домики, разбавленные ларёчками, магазинчиками и клубами. Мрачные металлические фасады со стеклянными крышами: усечённые конуса или полусферы. Стемнело, кое-где в окнах горел свет. Гирлянды фонарей теплились над головой холодными плюхами света.

Водяной подкурил сигарету Иллюзиониста.

Айва…

Он попытался представить, что она не умирает, а просто уезжает, покидает его, разочаровавшись или непримиримо обиженная. И так невыносимо больно было просто предполагать, что всё будет без неё – каждый чёртов день, каждая мёртвая ночь, в которых поселится и пустит цепкие корни пустота, рождённая ужасным осознанием отсутствия в его жизни тёплого взгляда, умиротворённых бесед, страстных часов любви и даже упрёков, обид, осуждающего взгляда. А надежда на новые отношения станет ядом, капля за каплей вводимым в вены, судорогой жалящим сердце. Он мысленно свернулся калачиком и попытался не думать об этом. Безуспешно. Всё вокруг становилось полым, трухлявым, не имеющим никакой иной цели, кроме как треснуть, лопнуть, рассыпаться. Он – точка, окружённая вакуумом, в котором плавает мусор: предметы, люди, будущие дни, стремления. И невозможно свернуться до полного исчезновения, нельзя поглотить себя. Он спрашивал: смогу ли я жить без неё? И знал ответ: да, боль когда-нибудь уйдёт. И этот ответ пугал и ранил ещё больше.

Сигарета не желала скуриваться. Кабук чертыхнулся и щелчком отправил дымящийся цилиндрик через путь, проследив взглядом, как тот упал в песок, превратился в красную точку. Сколько он будет тлеть? Вечность?

Впереди показалась станция. Освещён был лишь перрон: красно-зелёным витражным светом, видимо, изнутри здания. Водяной никогда не забирался в этот уголок города… Хотя…

Он остановился, поражённый собственной забывчивостью: именно здесь он встретил Айву, через день после «рождения» в этом мире.

На перроне стояли четыре фигуры, о чём-то спорили. В одной – по худобе, ломаной жестикуляции и смешной шляпе с высокой тульей – Водяной узнал Амо.

– Тут законы устанавливаю я! – услышал Кабук, ступая на платформу.

Его появление заметила девушка, кутающаяся в накидку из прорезиненной ткани. Она повернула в сторону Водяного некрасивое лицо, но никак не отреагировала, просто разглядывала его бесцветными глазами.

– У меня сегодня нулевой улов, – лепетал Амо. – С чего мне платить?

В руке худого вора болтался целлофановый пакет, внутри угадывалась стопка полотенец.

– Это моя территория, – наседал бандит с рыхлым лицом.

Третий – в грязном спортивном костюме, с огрызком сигары в зубах – стоял позади рыхлого, рядом с девушкой. «Авторитет, шестёрка и проститутка, – подумал Кабук. – В одном флаконе».

– Это, как аренда, сечёшь, Амо? – брызгала слюной рыхлая морда. – Я даю тебе «добро» на промысел на моей территории, вручаю, так сказать, ключик от подвала, а дальше – не мои заботы. Добудешь ли там золото из дерьма или с девкой прокувыркаешься всё время. У меня нет процентов от украденного, есть ставка за день промысла. Сечёшь?

– А может, я прогуливался… – не очень уверенно начал Амо

– Что-что ты делал?! – авторитет наклонился к Амо, кипя от бешенства.

– Прогуливался…

Звук пощёчины прокатился по перрону. Вор отшатнулся, прижав ладонь к щеке. Цилиндр откатился под навес дебаркадера.

Рыхлая морда неожиданно рассмеялась.

– Ты, Амо, который почистив зубы, суёт в карман пасту и щётку, забыв, что они его собственные, ты – просто прогуливался? Плохой ты выбрал райончик: тут иногда стреляют и иногда в голову.

В руке авторитета появился хромированный пистолет.

Водяной вышел из тени здания.

– Так, представление закончено.

– Что?

– Опусти пистолет.

Кабук потеснил Амо в сторону. Нарочито медленно пригладил белые волосы назад, поправил скрывающий жабры воротник.

– Он мне должен, – дуло смотрело в грудь Водяного; глаза авторитета сузились в прищуре.

– Мне плевать, – пожал плечами Кабук. – На тебя. На этот футуристический город-винегрет с подвижными зданиями и сырными пирогами, с тёмными окраинами, где правят бандиты, и торгуют телами уродливые проститутки. Плевать. На насекомообразных монстров, прячущихся в Поле. На другие города и страны, этой планеты, если они вообще существуют. На всю эту агонизирующую фантазию моего сознания. Плевать. Но мне приходится жить в этом мире и я буду здесь жить… бороться за своё, защищать своих. Я, Кабук, тот, кого многие зовут Водяным.

Девушка моргнула и сделала шаг назад, её примеру последовал спортивный костюм.

– Водяной? – растерялся авторитет. – Что с того?

– Спрячь игрушку, пока я не оторвал тебе башку. Амо, мы уходим…

Кабук повернулся к вору.

– Хорошо, – Тот кивнул, бросил взгляд на бандита, и его зрачки расширились, а рот начал открываться в невысказанном предостережении.

Громыхнул выстрел.

Тело Водяного среагировало само – сознание не успевало. Вода, брызнувшая из пор, глаз и ушей, маской закрыла лицо, моментально замерзнув. Пуля вошла в пятисантиметровый лед, изменила направление, и вместо того, чтобы разнести скулу, лишь сорвала с мочки уха кожу.

Выстрелить второй раз бандит не успел. Кабук выбил пистолет, схватил левой рукой авторитета за плечо, ломая ключицу. Он принялся вливать в тело кричащего мужчины потоки воды. Несколько секунд тот бился в тисках его кисти, захлёбываясь, потом лёгкие лопнули, и он умер.

Кабук не стал высасывать жидкость из мертвеца, брезгливо разжал пальцы.

– Вот тебе пожизненная аренда, – дрожащим голосом произнёс Амо за спиной Кабука.

Проститутка и шестёрка бежали в ночь – полы накидки девушки хлопали на ветру.

– Пойдём, – сказал Кабук.

– Сейчас, – вор склонился над посиневшим телом.

– Оставь! – приказал Водяной.

– Деньги ему уже не нужны…

Возле сквера Фонарей они словили такси.

– Проведёшь ночь и утро в палате Айвы. Говори с ней, постоянно говори; возьми у персонала томик стихов или какую-нибудь книгу и читай ей.

– У меня плохо с азбукой, – сконфузился Амо.

– Тогда фантазируй, вспоминай. Но только светлое – никаких профессиональных историй.

– Хорошо. Я знаю несколько сказок.

– Отлично. Я сменю тебя в обед или раньше, когда освобожусь.

Машина свернула на проспект Веры, притормозила на светофоре.

– Что там у тебя? – поинтересовался вор. – В этой штуке?

Кабук с недоумением проследил за взглядом вора,– он совсем забыл про свёрток, который прижимал к телу и каким-то образом не обронил, убивая авторитета.

– Призрак, Амо. Там призрак. Только заключённый в пейзаже…

Оставшуюся дорогу он молчал.

***

Он открыл оба крана, потекло только из «холодного». Разделся и ждал перед треснувшим по диагонали зеркалом, пока уровень ржавчины медленно полз вверх по стенкам ванны.

Перекрыл поток.

Погрузился с головой в бурую воду, закрыл глаза, переключился на жаберное дыхание.

Через минуту заснул.

***

С завёрнутой в ткань картиной он ступил на тропинку. Слева и справа благоухало Поле.

В самом начале пути он убил двух богомолов, атаковавших его, потом – через сотню метров – ещё одного, с которым столкнулся, пробираясь сквозь белые колосья заамы, проросшие посреди тропы. Когда-то Айва рассказала ему, что заама – биокристаллическое растение, и оно на самом деле бесцветно, а белым его делает, как и снег, отражение света от граней кристаллов.

Тысячи цветов, которые так любила (любит, любит, любит) Она. Айва, Тануй… имена неважны. Они могут меняться, как и всё остальное: декорации, облик врагов, цвет солнца, каждое утро неизменно всплывающего из-за парапета горизонта. Остаётся надежда, что ты сможешь сохранить другое, главное – себя и чувства, которые вливают в твои движения смысл. Остаётся надежда на осознание бессмысленности бегства.

Надежда. Если не вернуться, то вернуть.

Он попытается любить. Там. Здесь. Где-то позади.

Он попытается помочь не сдвинуться Единой Реальности, вместившей в себя россыпь разных слоёв, судеб и стремлений. Потому что во многих слоях есть Она, и что бы он ни вносил в новый мир – Она ждала там, и его чувства не затухали, Картина всегда дублировала их из источника, отсылаясь к начальной точке. Его первому прыжку, первому бегству. Даже создав абсолютно новое, его внутренний мир прописывался через неизменную любовь к Ней, отсылаясь к аквамариновому (он вспомнил, теперь вспомнил – Её глаза изначально были аквамариновыми) нежному взгляду.

Нельзя создать идеальный мир, нельзя надеяться на идеальные чувства, если речь идет о побеге. Но можно стремиться – оберегать и преумножать, кроить и создавать там, где ты есть.

Он шёл долго, пока не нашёл небольшую полянку, где мог спокойно присесть на фиолетовую траву, не боясь повредить бутоны и кусты соцветий.

Там его атаковал огромный богомол – прыгнул с расстояния четырёх метров, раскинув передние лапы, посылая в Кабука ядовитые сгустки. Водяной ударил чистой силой, превращённой в мельницу энергией воды – тело мутанта лопнуло, расплескалось на цветы и траву. Яд, или кровь, или внутренности, или… – Кабук очень хотел верить в первое – зашипел на лепестках и листьях, словно слюна на горячем утюге.

Кабук, тяжело дыша, подошёл к янтарным соцветиям неизвестного растения, сделал шаг влево – к более привычным и знакомым формам. От жидкости поверженного богомола, которая попала на бутоны и листья, остались лишь светлые пятна.

Он протянул руку, провёл ладонью по лепесткам: ромашки, васильки, медуницы… или очень похожие на цветы, которые хранила его память, общая память его искажённых проекций. Он – тот, который останется в этом слое – попробует, попытается… спасёт Айву. Отвары из лепестков. Он переберёт сотни сочетаний, пока она не откроет глаза…

Водяной снял ткань, положил картину на колени. Смотрел на рисунок, рекурсивно раскачивая сознание – туда-сюда, от переднего плана к деталям заднего, заполняя эти маятниковые минуты перед провалом мыслями о Ней, о теплоте прибоя, об Иллюзионисте, даже десятке-сотне подобных ему личностях (с возможностями путешествовать по слоям и уничтожать картины; он создаст их – ведь смог создать богомолов – почему нет?), которые будут в мире его очередного «я», и которые – будем надеяться – смогут остановить ветвления измерений.

Остановить бег.

Он смотрел на Картину, и она приняла его.

Автор: Дмитрий Костюкевич (Kajim).