Армадилла

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 3258
Подписаться на комментарии по RSS
 
 
— Слушай, ты! — Жират схватил Армадиллу за подбородок с такой силой, что у того, казалось, хрустнула кость; из глаз непроизвольно брызнули слёзы. — Не отвяжешься от меня по-хорошему — я тебя собственными руками… удушу!
Брезгливо сморщившись и едва не плюнув тому в лицо, Жират выругался и вылетел из квартиры. Захлебнувшаяся пылью дверь взвыла подобием грома.
— Да я ж для тебя… — зло заорал Армадилла тому вслед. — Провались ты… Гад!
Армадилла осёкся и, точно водолаз, у которого неожиданно сломался аэрофор, схватившись одной рукой за горло, другой — хаотично размахивая, судорожно заглотал ртом воздух.
— Что? Кто? Я? Господи, это я? Я только что сказал это???
Выровняв дыхание, и немного придя в себя, он дал ход мыслям: «Как так… ведь я никогда!.. Господи, я никогда не мог так… подумать даже!» Он ещё не домыслил, как по левому виску поползла капелька пота. «О, Боже!» — он обессиленный рухнул на диван.
 
Армадилла, тридцатитрёхлетний эмоционально живой, образованный человек, даже дома не чувствовал себя в своей тарелке. Не чувствовал по одной лишь причине, которая, казалось, навечно была замурована под духовным панцирем Армадиллы — словосвятости.
Будучи ещё малышом, Олег (таким было настоящее имя нашего героя), знакомясь с новым словом, каждый раз бурно протестовал, если понимал, что слово, которое только что его коснулось, мягко говоря, плохое.
Позднее за наивные попытки поправить тех, кто попадался маленькому Олегу на пути, над ним подтрунивали весёлыми стихотворными строчками:
Вы… это самое… того…
Когда вы говорите,
То, значит, это… как его…
Ну, в общем, не тяните.
Вот, между прочим, так сказать,
Что мне хотелось вам сказать.
Эти и другие дразнилки порой до слёз расстраивали мальчишку, но всё же он никогда не сдавался! Сейчас никто уже не мог вспомнить, кто первым сравнил Олега с южноамериканским млекопитающим, армадиллой. Но шли годы, а мальчик, юноша, мужчина, будучи прочно защищённым какой-то невидимой глазу оболочкой, стойко отражал натиски ругательных и пустых слов не только извне, но и собственной время от времени атакующей его мысленной речи. Особенно Армадилла не переносил общения образца: «Петрович, блин, давай, блин, выпьем за великий, блин, могучий русский, ёть, язык, блин!» После такого «великого и могучего» его буквально бросало на колени и, обливаясь слезами, он умолял Всевышнего забрать его с этой неправильной планеты.
Родители Олега, конечно, беспокоились о здоровье единственного и позднего сына: водили по врачам, психологам, учёным разных рангов, но… Даже родительская любовь не смогла выдержать навалившегося врачевания диковинной болезни для одних, и процесса исследования неизвестного случая — для других. Спустя несколько лет, без видимой пользы отскакивающий от зубов анамнез сына мало помалу стал забываться. «В конце концов, оно и не плохо — говорить чисто: без ругательств, слов-паразитов, шаблонов, слов кого или что-либо оскорбляющих...» — думали они. А в некоторых случаях родители Олега и вовсе испытывали немного необычную гордость за немного необычное чадо. Во всём же остальном Армадилла был самым обычным человеком.
 
Максим — ровесник Олега — когда-то был единственным его другом. Он восхищался Армадиллой, его способностью оставаться святословом при любых обстоятельствах. Ах, если бы он знал, что восхищение предшествует гордыни! Но тогда Максим буквально заглядывал Олегу в рот и внимал на вид нехитрому ученью. Другое дело, насколько трудно давалось ему это учение в жизни. Случалось в стычках с одногруппниками, выдав тираду скверных слов, вместо угрызения совести, Максим вдруг раздражался и злился не на себя, а на Олега. Будто это он дёргал Макса за язык и понуждал говорить гадость. И только когда всё вставало на свои места, Максим менял гнев на милость и с повинной шёл к Армадилле: «Как тебе это удаётся? — удивлялся он — Ведь ты тоже часто искры из глаз пускаешь…» Но тогда Армадилла ещё не знал, что ответить другу, а потому лишь пожимал плечами.
 
Конечно, Армадилла болезненно переносил сквернословные извержения Максима, но радовался, что впоследствии тот переживал и всегда старался исправиться. И всё же настал день, когда между закадычными друзьями пролегла непреодолимая пропасть.
Как-то отдыхали они в летнем санаторном лагере. Всех распределили по группам — мальчишки, девчонки — примерно одного возраста. И попала в группу Олега и Максима девчонка по имени Лена. Обычная, ничем вроде непримечательная, да только Максим глаз с неё не сводил. Где, какие игры да конкурсы проводят, обязательно её выглядывал и к той команде пристраивался. Понятное дело, Армадилла следом.
В тот день зашли друзья в клуб, а там, среди отдыхающих из разных групп, она. Ну и сунулся Максим, не раздумывая, в самый эпицентр.
— А вот и новенькие! — тут же воскликнула ведущая.
На какую тему шла беседа у собравшихся, друзьям сообщать никто не стал, мол, отгадаете загадку, а после к нам присоединитесь.
— Один остаётся, другой — за дверь, — поставленным голосом командовала ведущая — Итак, кто первый?
— Ну, давайте я, — вызвался Макс, не желая показаться Прекрасной Елене трусом. Армадилла, пожав всему происходящему плечами, вышел за дверь.
— Игра-загадка проста, — усаживая Максима на стул перед аудиторией, принялась объяснять правила игры ведущая. — Сейчас ты мне на ухо скажешь своё или кем-то любимое блюдо. Впрочем, любое! Затем я начну перечислять разные кушанья вслух, в том числе и твоё. Задача аудитории — отгадать названное тобой блюдо. Твоя же задача, после того, как зал отгадает, а это будет совершенно точно, — хитро подмигнула Максиму ведущая, — ты должен будешь разгадать, как это им удалось. Итак, задача ясна?
— Угу, — кивнул перемалывающий информацию Макс. В голове тут же помчались мысли о том, что бы такое придумать из кушанья, что б никто никогда не отгадал!
— Итак? — наклонилась к нему ведущая.
— Сейчас, сейчас… — потёр он лоб.
Перебрав ему знакомые деликатесы, Максим, наконец, воскликнул:
— Есть!
Он, мысленно потирая ручки, что-то шепнул ей на ухо.
— Хм, — взлетели тоненькие брови ведущей. Она выпрямилась и удивлённо взглянула на Максима. Тот довольно улыбнулся.
— Итак, приступим. Вы готовы? — повернулась она к аудитории. — Тогда поехали! Горошница?
— Нет! — весело грянул зал.
— Харчо?
— Нет!
— Салат «Оливье»?
— Нет!
— Бутербродный торт с творогом и окороком?
— Нет!
— Курица жареная?
— Нет!
— Эскалоп?
— Да!
— Да? — довольно переспросила ведущая у Максима.
Тот растерянно закивал головой.
— К слову, — полюбопытствовала ведущая, — что это за блюдо? Никогда раньше не слышала о таком.
— Э-э-э… Мне дед рассказывал. Ему довелось испробовать его в Вердене, это на юге Сочи, — пояснил Максим.
— М-м-м, — поджав губки, закивала ведущая. — Хорошо. Что ж, продолжим. Ты готов?
Максим снова начал перебирать в голове всевозможные блюда, мысленно ругая себя за свою глупость: «Тоже мне, выпендрился! Понятно, что диковинное сразу вызовет интерес!» Наконец, довольный Максим кивнул, давая понять, что готов назвать следующее блюдо.
— Аха, — улыбнулась ведущая, отходя чуть в сторону и поворачиваясь лицом к залу. — Итак, внимательно слушаем. Сандвичи?
— Нет!
— Пицца?
— Нет!
— Канапе с ветчиной?
— Нет!
— Шашлыки?
— Нет!
— Каша гречневая?
— Нет!
— Курица жареная?
— Нет!
— Плов?
— Да!
— Да? — снова хитро улыбнулась ведущая.
Максим, внимательно наблюдавший за аудиторией, виновато взглянул на Лену. Она вместе со всеми веселилась, разглядывая парнишку.
— Попробуешь ещё? — торжественно спросила ведущая.
— Да! — вдруг разозлился Максим. В голове закрутились предположения и различные версии того, каким образом зал мог разгадать им названное блюдо. Шепнув очередное название, он перевёл взгляд с аудитории на ведущую.
— Начинаем, — скомандовала та. — Гренки сладкие заливные?
— Нет!
— Шницели?
— Нет!
— Гриль-колбаски?
— Нет!
Заметив на себе внимательный взгляд Максима, ведущая дурашливо встала по стойке «Смирно!» и в таком положении продолжила перечислять.
— Запеканка?
— Нет!
— Яичница?
— Нет!
— Жареная курица?
— Нет!
— Сельдь под шубой?
— Да!
Максим заиграл желваками.
— Ну как? — вопросила ведущая. — Знаешь разгадку?
Максим не знал, но признаваться в этом не хотел и не собирался. «Ведь как-то же они угадывают?» — раздражённо думал он.
— Сдаёшься? — спросили его играющие, чем подлили масло в огонь.
— Неа! — вспыхнул Макс.
Игра затянулась. Армадилла, уставший слоняться вокруг клуба, пару раз постучал в дверь. Однако оттуда никто не выглянул и никак не отозвался. Лишь время от времени он слышал отчётливые «Нет» и «Да».
В конце концов, упрямцу против его воли назвали разгадку, и усадили рядом с остальными. Настала очередь Армадиллы.
Максим, недовольный собой, безучастно сидел в первом ряду, зло уставившись в дощатый пол. Армадилла же, после второго круга, вдруг подозвал ведущую к себе и шёпотом спросил:
— У меня к Вам просьба, начните перечислять сразу же с моего блюда.
Та удивлённо взметнула брови и, всплеснув руками, замотала головой:
— Не могу.
— Тогда я знаю ответ, — Армадилла улыбнулся. — В первый раз вы назвали жареную курицу, и ответ был «Нет». Сразу, после чего последовало моё блюдо. Во второй раз вы снова назвали курицу и сразу же молочную лапшу, которую я Вам назвал. Следовательно, курица — некий код.
— Вот это да!
— С первого же раза отгадал! — загудела аудитория. Не сдержавшись от обиды и злости, Максим наигранно захлопал в ладоши: «Браво, дружище!» Но зал по-своему расценил этот призыв и торжественно подхватил аплодисменты проигравшего.
Не трудно догадаться, что Лена, в числе других, обратила внимание именно на Армадиллу и не удостоила общением Максима.
 
Именно с тех пор, точно навёрстывая упущенное, Макс взорванной плотиной дал волю грязным словам, провоцируя друга. Будто кто невидимый перевёл на парня векселёк, предоставляя право стребовать с друга всё, что тот отнял за годы их дружбы, а именно: силы, которые вместо того, чтобы пустить на завоевание мира, он пускал на борьбу с самим собой; связи, которые он мог бы заиметь, но так и не заимел, потому что от белых ворон общество издревле отбивалось пугалом; авторитет, которым он мог стать, но, увы, до сих пор не стал. Но главное, как считал Макс, Армадилла отнял у него настоящую цель! Отдаться и жить для такой ничтожной цели как словосвятость? Для чего? Что могла дать ему, Максу, эта пустая, не достижимая цель! Не достижимая? А как же Армадилла? Но на этот вопрос мешали ответить гордость, зависть и беспричинный гнев на ещё совсем недавно близкого друга.
Новое окружение Максима не замедлило с кличкой. Превратившийся в Жирата Максим сам не понимал, почему ему доставляло огромное удовольствие мучить Армадиллу отрицательными формами «великого и могучего» языка.
«Почему? Почему? — мысленно рыдал Армадилла. — Ведь он был единственным, кто походил на меня! Или это было только внешне? А может меня ждёт то же, что и Жирата? Или я, действительно, феномен? Больше таких, как я, не существует? Но ведь это невыносимо!»
С тех пор, как меж двух Аяксов — Олега и Максима — образовалась пропасть, Армадилла остался совершенно один. Не получив на свои «почему» ответов, он пустился на их поиски. Вот тогда-то дорожка и привела его к Храму, где Армадилла встретил непревзойдённого Святослова со дня сотворения мира! Общение с Ним возродило парнишку к жизни и гадкий обществу утёнок, наконец, нашёл успокоение.
В первый же день в безудержной радости он помчался к Жирату. Хватая того за руку и не давая возможности вставить слово, Армадилла тараторил:
— У каждого семь отверстий в голове. Число семь в Писании обозначает завершённость. Смотри, у нас три пары отверстий: два глаза, два уха, две ноздри. Седьмое — рот. Ты встречал людей, у которых по два рта?
Жират слушал его, вылупив глаза.
— Что? Глаза по ложке, а не видят ни крошки, — каким-то особенным смехом звенел Армадилла.
— Да у тя башня из слоновой кости! — удивлённо и зло одновременно Жират стряхнул с себя руки Армадиллы. — Совсем крышу снесло!
— Ты же не станешь спорить, что используешь рот самым основательным образом? Это отверстие причиняет тебе больше проблем, чем шесть остальных, вместе взятых, — не оставлял тот Жирата в покое. — “Рот”, “язык”, “уста”, “речь”, “слова”… Я сегодня весь день по симфонии читал! Да ты знаешь, сколько текстов Писания говорит об этом?
— Тоже мне, Чайковский! — гоготнул Жират.
— Всё не просто, Макс! В человеке нет ни одного более прямого пути к благополучию, чем язык. Тебе надо его почистить!
— Да пошёл ты! Псих!
 
Конечно, Армадилла не переставал думать о Жирате. Искренне желая вернуть друга, он не давал тому прохода, чем приводил Жирата в бешенство.
Сам же Армадилла всё чаще посещал Храм. «Смерть и жизнь — во власти языка…», — размышлял он по возвращении домой — «Сильно сказано!» Как ни странно, но в таких случаях Армадилла всё чаще вспоминал свои детские фантазии на консультациях по физике. Он представлял себя словом, звуком, произнесёнными каким-нибудь человеком; и даже излучаемой мыслью. Воображал, как он искажает физический вакуум вокруг людей и создаёт торсионные поля правого или левого вращения (о которых в тот момент рассказывал физик). Фантазировал, как он будет воздействовать на человека, который его произнёс (ведь он — слово!)
Больше всего на свете Армадилле хотелось найти лекарство, которое бы исцелило человечество от таких болезней, как чрезмерная болтливость, праздные слова, сплетни, ложь, лесть, опрометчивая речь и прочие недуги человеческого языка. Натерпевшись от врачей в детстве, он всё же питал к медицине необъяснимые тёплые чувства. И что же?! Вместо того чтобы найти жизненный эликсир, спустя тридцать с лишним лет заразился болезнями сам?
 
Армадилла лежал на диване, тяжело дыша и до боли сомкнув веки. Тело пылало, будто охваченное огнём, отчего хотелось кричать, но, скрипнув зубами, он не позволил себе ни звука. «Как могло так случиться? Как? Что теперь со мной будет? Бедный я человек!» — стонала его душа.
С рождения отличавшийся от окружающих, Армадилла не мог, не представлял, да и не хотел уже жить иначе. Его устрашили им сказанные слова. Ему казалось, что в тот миг его, Армадиллу, кто-то невидимый, но очень сильный взял и безжалостно бросил с огромной высоты на острые скалы. Его панцирь, защищавший столько лет, дал трещину!
Вдруг он почувствовал толчок в спину. Резко перевернувшись от боли на бок, он скользнул с дивана и… тело, едва коснувшись пола, потеряло под собой опору. Армадилла резко открыл глаза и взглянул вниз, но кроме хлопковых облаков ничего не увидел. Зато услышал! Свист в ушах, который оглушал его при падении.
Что? Падении? Его точно пронзило током. Он с неимоверной скоростью и, видимо, с огромной высоты падал…
Армадилла не мог заставить себя закрыть глаза. Острые скалы быстро обретали цвет, размеры... величие. Он судорожно шарил руками по телу в поисках парашютного кольца, преодолевая неистовство ветра, который готов был разорвать его на куски. Скалы… «Нет! Это невозможно! Это сон! Разбудите меня! Нет! Не хочу! Не-е-ет!!!» Серо-чёрный туман в глазах, мгновенная острая боль и…
 
Армадилла вскочил на ноги, но сильная дрожь в коленях заставила его опуститься на… камни. Скалы… Кругом скалы. Он быстро ощупал себя на предмет увечий и ран, но, не обнаружив ни единой царапины, с силой потёр глаза. «Я сплю, это сон… всё ещё сплю! Я цел, но сплю… лишь сон…» В пережитой панике мысли носились, не торопясь успокаиваться и упорядочиваться. Их было трудно выразить, но Армадилла изо всех сил старался, и ему удалось немного отредактировать свою внутреннюю речь. Кто-кто, а уж он-то с рождения знал, что, если не позволять себе произносить ничего негативного, то можно овладеть искусством управлять своими мыслями. Он всегда управлял ими! Ворвавшийся в его жизнь хаос был для него чем-то новым и очень неожиданным. «Какой тяжёлый сон. Хотя чего я хотел? — приходил он в себя. — Жират довёл меня до… Жират!» Очнувшаяся память медленно наползала на чувство страха.
— Жират…
Армадилла встрепенулся. Произнесённое имя друга, никак не поколебало воздух. «Звук… Где звук?» — молнией пронеслась в его голове мысль.
— Эхе-хей! — крикнул Армадилла, но и на этот раз не услышал своего голоса. Он звучал так, как всегда звучат человеческие мысли.
«Как всё странно!» — подумал он. Однако внешняя сторона его занимала куда меньше. Сердце Армадиллы рыдало: «Я болен. Я заражён! Но я не хочу умирать! Ведь Ты сказал, что жизнь и смерть во власти языка. Язык должен быть чистым… Господи, я молил о выздоровлении друга, а заразился сам. Что теперь будет? Ведь я до сих пор не знаю причины болезни…»
Вдруг земля содрогнулась так, будто её толкнули не снизу, а вбок. Армадилла пошатнулся в сторону и, не удержавшись, полетел вниз. Приземлившись на выступ в скале, он встал и в очередной раз осмотрел себя. Удивительно, но и сейчас на нём не было ни единой царапинки. Армадилла отряхнулся и покрутил головой. Вокруг одни скалы. «Где я, в конце концов?» В ту же минуту его пронзило сильнейшее желание подняться на самый верх и оглядеться. Он быстро начал восхождение.
То, что открылось его взору на вершине, не поддавалось описанию: бездна, над которой висела тьма. Обернувшись назад, Армадилла увидел безвидную землю, но всю объятую удивительно мягким, тёплым, несказанно чистым светом.
Земля вновь содрогнулась, и всё пространство в один миг заполнилось страшной и одновременно доброй, величественной и всеобъемлющей силой.
— Вначале было слово, — услышал Армадилла. — Тебе открыто, у Кого оно было. Слово стало плотью. Я дал тебе желание и силу узнать Его. Ты спрашиваешь о причине болезни? Ответь: «Сможет ли человек сказать доброе, будучи злым?» Итак, знай: от избытка сердца говорят уста. А пока… Я возвращаю тебя на землю в виде исцеляющего слова «язык»… зык-зык-зык... — эхом унеслись звуковые лошадки.
 
Наступившая тишина, казалось, парализовала. Едва владея собственным телом, Армадилла опустился на камень. «Язык? Какой язык? Кто язык? От избытка сердца… Что значит “буду языком?”» — мысли спасительным составом помчались по проложенным в голове Армадиллы путям.
— О, Боже! — воскликнул на новый лад Армадилла и на мгновенье остолбенел. Он стоял лицом к лицу с Жиратом! Тот сонно взглянул вперёд так, будто Армадилла — из воздуха, и, громко зевнув, двинулся на него. Армадилла не успел и ахнуть, не говоря уже о том, чтобы отскочить в сторону. Однако каково было его удивление, когда Жират не только не врезался в него, но и прошёл насквозь. Пока Армадилла пытался дать хотя бы маломальское объяснение происходящему, из ванной комнаты раздался гневный вопль Жирата:
— Что с моим языком?!
Армадилла не заметил, как очутился рядом с Жиратом. Тот разглядывал себя в зеркале, вывалив язык, точно пёс в нестерпимую жару. Действительно, язык Макса был жёлтый, словно сушёный лимон.
— О, не-е-ет! — жалобно простонал Жират, брызгая себе в лицо холодной водой. Он быстро закрутил кран и, прежде чем выйти из ванной, уткнулся лицом в махровое полотенце. На сей раз Армадилла успел отскочить в сторону, лишь слегка задев Жирата рукой. Рука будто дым растаяла, едва коснувшись тела Жирата, и тут же появилась, но уже за его спиной.
«Мистика!» — подумал Армадилла.
«Язык должен быть чистым!» — мелькнуло в голове Жирата.
— Язык! — раздражённый с утра буркнул тот себе под нос и выразительно сплюнул.
В последнее время, сколько Жират ни старался, он не мог отделаться от бывшего дружка-святослова. Армадилла точно тень всюду таскался за ним и нёс всякий бред насчёт чистого языка. Взбешённый всем этим, Жират готов был не только утопить бывшего дружка в болотной жиже злоречия, но буквально удушить его собственными руками. Однако эти угрозы, казалось, никак не страшили Армадиллу. Если раньше Жират испытывал настоящее удовольствие от травли бывшего дружка, то сейчас он не знал, как избавиться от назойливого святоши. Затравленный Жиратом зайчик неожиданно превратился в волка. Самое неприятное для Жирата было то, что в отношениях с Армадиллой он в действительности никогда и не чувствовал себя охотником. Жират ясно понимал, что с самого начала именно он был тем зайцем, которым все эти годы старался выставить друга. Конечно, затравленному совестью Жирату всё же удавалось временами найти кустик, именуемый «оправдание себе», и перевести в нём дух; но только стоило столкнуться с Армадиллой, как охотник тут же спускал на Жирата борзую по кличке Совесть, и травля начиналась сначала.
Больше всего на свете Жират хотел вернуть то время, когда он и Армадилла точно два Аякса, два неразлучных друга, всюду были вместе, защищая один другого. Да он жаждал вернуть те незабываемые отношения. Хотел, но не мог! Не мог, потому что для этого нужно было переступить через себя. Ведь Жират осознавал, насколько тот был лучше его. Однажды прогремевший выстрел из ружья по имени Лена, задел в Жирате самое дорогое — дружбу. Но уже вскоре он понял, как много потеряно, и, насколько быстро и сильно, его засосало болото гордости, зависти, тщеславия, самовлюблённости… Но самое страшное, он понял, что выбраться из этого болота ему, увы, не под силу.
 
Едва Жират скрылся за дверью комнаты, как оттуда послышалась музыка. Армадилла, словно бычок на верёвочке, проследовал за ним.
Подавшись вперёд, хозяин квартиры сидел на диване; сцепленные в замок руки едва не хрустели в пальцах. Встроенный в стильный бар телеэкран, в котором пестрели клипы современных музыкальных групп, казалось, отнюдь не интересовал своего владельца. Взгляд Жирата тупо смотрел в одну точку на полу.
«Мда-а… Похоже, ты совсем на квинту нос повесил!» — Армадилла, облокотившись на бар, вбуравился глазами в Жирата. В то же мгновение в динамиках противно заскрипели помехи, а ещё через мгновенье во весь экран телевизора появился человеческий язык. Голос за кадром чётко заговорил: «Скопления вкусовых рецепторов находятся во вкусовых точках, расположенных в выростах слизистой оболочки языка — вкусовых сосочках. Установлено, что передняя часть языка реагирует главным образом на сладкое, задняя — на горькое, боковые — на кислое, кончик — на солёное…»
Армадилла, как, впрочем, и сам владелец сей техники, удивлённо уставились в телевизор. «На экране вы видите желобовидный, грибовичный и тактильный сосочки, а так же вкусовые рецепторы…» — продолжал вещать голос за кадром.
Тяжело поворочав во рту языком, Жират раздражённо ткнул пальцем в пульт. Картинка с экрана мгновенно исчезла, зато надрывно запищал телефон. Жират бросил взгляд на мобильный и слегка поморщился. Звонили с работы.
Дела фирмы, в которой Жират занимал неплохую должность, скатывались на нет; и всё, что было связано с работой, разумеется, его никак не радовало. Он вздохнул и потянулся к трубке.
— Слушаю! Здорóво, Дук! Неважно. Давай не сёдня?.. Слушай, ты! Дай мне хоть день покоя!!! Причём здесь он?!
Жират резко поменял обороты, переходя на грубость и срываясь на крик. Упоминание об Армадилле, из-за преследования которого Жират сделался чуть ли не посмешищем, выводило его из себя.
— Мне твой урод знаешь, где сидит? Я с утра проснулся с чувством, будто он рядом! Я и сейчас не могу отделаться от…
Он не договорил и, будто получив удар, отлетел на спинку дивана.
— Что значит исчез? Какой морг?! Так выясни, побери тебя леший! — заорал Жират и нервно швырнул телефон на журнальный столик в углу. Рухнув головой на диванную подушку, он с силой надавил пальцами на уголки глаз, но тут же непроизвольно взвизгнул от причинённой себе боли.
Капля по капле, мучительно выстраивая план того, как он однажды преодолеет пропасть между ним и Армадиллой, он вдруг узнаёт, что ни с того ни с сего тот...
— Мистика какая-то, — уже спокойно произнёс Жират.
— Согласен! — кивнул Армадилла. — Так значит, «я» в морге??? Стало быть, я — фантом?
Армадилла присвистнул.
— Так вот почему меня не видят, не слышат, не осязают, не… Впрочем! Меня чувствуют! Значит не всё так плохо. И вообще, что мне говорилось? Я — слово? Слово “язык”? Что это всё-таки значит?
Он задумчиво взглянул на чёрный телеэкран, затем на Жирата. «Определённо, я должен что-то сделать. Определённо, с тобой», — скрестил на груди руки Армадилла, глядя на измученное то ли бессонницей, то ли болезнью лицо Максима. — «И, определённо, что-то связанное с языком. Вот только, что именно сделать? А, главное, как в моём-то нынешнем состоянии?»
Он опустился на диван рядом с Жиратом, едва касаясь его ног. В ту же минуту к Жирату вновь непрошенной гостьей ворвалась мысль: «Язык должен быть чистым!» Он резко открыл глаза в надежде прийти в себя, но мысль лишь усилилась. «Жизнь и смерть во власти языка! Язык должен быть чистым! Твой язык должен быть чистым!..» Он тряхнул головой, но это не помогло.
Жират резко вскочил на ноги и прошёлся по комнате. «Господи, — воззвал он, — если Ты есть, помоги мне переступить через себя и…» Жират осёкся. «А что, если правда Армадилла… того? Ведь говорят же, что хороших людей и Богу надо! Нет-нет-нет… Господи, а как же я? Нет, только не это! Все эти годы я жил одной лишь мыслью — быть таким, как он! Без него я не смогу… Господи, если Ты есть, пусть это будет не он… Ведь бывают же однофамильцы и…» Жират снова осёкся. Все его мысли были насквозь пропитаны собственным “Я”. Обхватив рукой лоб, он сильно сдавил виски кончиками пальцев. «Господи, — мысленно простонал Жират, — дай мне шанс!»
Задержавшись у окна и прислушиваясь к себе, он устало вздохнул: в голове копошились привычные в большинстве своём пустые житейские мысли. Опустившись в кресло и откинув голову назад, Жират закрыл глаза и забылся в тревожном сне.
Армадилла тоже, казалось, временно забыл о хозяине квартиры и, поглаживая диван, удивлённо думал: «Странно, человек просачивается сквозь меня, а предметы… Я их чувствую, и они меня держат». Армадилла взглянул на Жирата и решил тоже ненадолго прилечь. Занеся руку над диванной подушкой, чтобы взбить, он привычно тиснул её с боков. Однако подушка не шелохнулась, а руки, как и в случае с Жиратом, утонули в её нутре.
— Ну, надо же! — вырвалось у него. — Значит, предметы тоже меня не признают человеком? Тогда каким образом держал меня пол, когда я стоял; бар, на который я опирался; а теперь и диван… Ведь я же сижу, не проваливаюсь!
Словно в опровержение его слов, Армадилла стал медленно погружаться в диван. Так, будто диван был зыбучим песком.
— О, Боже! — он вскочил на ноги, опустив глаза. Да, стоило ему подумать об этом, как и пол стал засасывать ступни. Армадилла переступил. «Я стою. Это твердь» — мысленно проговорил он сам себе. На его удивление и радость одновременно, теперь он стоял на полу, действительно как на тверди. Мысленно проговорив о том, что диван тоже предмет твёрдый, он с наслаждением растянулся на нём и закрыл глаза. Впрочем, даже с закрытыми глазами Армадилла видел всё. «Похоже, я должен и в этом дать себе установку, что-то вроде — отдохнуть!» — подумал он и почувствовал лёгкость и приятное ощущение в бестелесном теле.
 
Через пару часов обитателей триста пятой квартиры вывел из забытья мобильный. Жират тяжело поднялся и подошёл к журнальному столику. Взглянув на экран телефона, он поочерёдно нажал на пару кнопок.
— Слушаю! — грубо и нетерпеливо ответил он. Телефон через громкоговоритель торопливо пробасил незнакомым Армадилле голосом:
— Я всё выяснил! Это точно он...
Жират судорожно сгрёб в ладони своё лицо. В комнате нависла тишина.
— Алё? Жират! Ты меня слышишь? Алё?..
Жират молча отключил телефон. По его телу пробежал озноб. Сейчас, как никогда, он ясно вспомнил всё, что связывало его эти годы с Армадиллой. Особенно последние столкновения и «дурацкая» болтовня про «чистый язык». «Почему “дурацкая”? — мысленно зацепился он за слово. — Хотя бы самому себе начни признаваться в том, что ты НЕ ПРАВ! Язык, действительно, должен быть чистым. В этом нет ничего дурного… Дураком все эти годы был ты! Ты! Ты! Ты!» Жират сильнее стиснул зубы.
В памяти безжалостно всплывали одна за другой картинки, слова и связующие их в одно мысли… К горлу подступил удушливый ком и неожиданно для самого Жирата где-то глубоко в сердце закипели слёзы. Странно, совесть впервые за столько лет обожгла его с такой силой, словно Кто-то невидимый опрокинул ему на голову целое ведро горящих угольев. Скрипнув зубами, Жират встряхнулся.
— А я не верю! — вдруг громко заявил он. — Не верю, что он мёртв!
Армадилла удивлённо взглянул на друга. Именно друга! В эту самую минуту он ясно понял, как сильно любит его. Мучения Жирата, вызванные вестью о его, Армадиллы, якобы смерти, подтверждали, что всё это время он тоже любил его. Но, как и всё на земле, любовь подверглась испытаниям, в которых Максим, увы, оступился. А, оступившись однажды, встав, не отряхнулся от налипшей грязи. Так и ходил в грязных одеждах, с каждым разом пачкая их всё больше и больше.
Армадилла подошёл к другу и легонько, так, чтобы его руки не исчезли от прикосновения к Жирату, обнял его за плечи.
— Я верю, что Тот, Кто утешил меня, утешит и тебя, Жират. Я верю, что вы непременно встретитесь…
«Язык должен быть чистым! Жизнь и смерть во власти языка!» — снова закружила Жирата мысль.
— Язык! — выкрикнул Жират и, быстро одевшись, вылетел из дома.
В тот же миг Армадиллу, будто смерчем, оторвало от пола, неистово закружило и выбросило вон.
 
Открыв глаза, Армадилла с удивлением обнаружил, что находится за столом в медкабинете. Напротив, за компьютером, сидела врач, миловидная, средних лет дамочка в белом колпачке и коротком халатике, и вносила какие-то данные. Дверь кабинета распахнулась.
— Можно?
Армадилла непроизвольно ойкнул. На пороге стоял Жират.
— Проходите, проходите… — живо отозвалась врач. — Присаживайтесь. На что жалуетесь?
— У меня, похоже, эта… дизентерия что ли… — пожал плечами пациент.
Врач удивлённо взглянула на больного. Под её взглядом Жират расплылся в глупой улыбке. Армадилла хихикнул, от удовольствия прихлопнув по столу.
— Покажите язык, — попросила врач.
Жират скривился, будто его заставили выпить рыбий жир, и лениво высунул язык. Странно, но последний был совершенно нормальным. «Да ведь утром я сам видел, что язык был жёлтым!» — удивился Армадилла, внимательно взглянув на друга. Врач тоже внимательно осмотрела язык, после чего мягко промолвила:
— Не думаю. Язык чистый…
— Чистый? — настала очередь удивиться Жирату. — Но утром он был едва не оранжевым!
Жират подлетел к зеркалу, что висело у входа в кабинет.
— Ничего не понимаю… — пробормотал он, разглядывая себя в зеркало.
— Да Вы успокойтесь, присядьте, — врач вышла из-за стола.
— Нет, нет! Спасибо, доктор. Я здоров, — живо отозвался Жират и дёрнулся к двери, точно врач была не человеком, а голодной хищной пантерой, приготовившейся к прыжку.
 
Вновь оказавшись на улице, Жират лихорадочно провёл тыльной стороной руки по лбу.
— Ничего, друг, — имитируя похлопывание по плечу, посочувствовал Жирату Армадилла, — всё будет хорошо. Тебе бы отдохнуть! А ещё лучше сразу в Храм пройти…
«Язык должен быть чистым!» — снова дала о себе знать противная Жирату мысль, застрявшая в мозгах, точно мясо в зубах.
— Так ведь только что врач сказала, у меня чистый язык! — раздражённо, не выдержав внутренней борьбы, вслух заявил Жират.
Армадилла оглянулся вокруг: «С кем это он?» Сквер, в котором они находились, был пуст. Армадилла удивлённо взглянул на друга.
— О, дьявол! — выругался тот, понимая, что его действия выглядят со стороны, по меньшей мере, смешно, а в большей — весьма глупо.
Он медленно побрёл вдоль аллеи, увлекая за собой Армадиллу. Приятный шелест лип и золотые нити прятавшегося меж листвой полуденного солнца, вернули временные радость и облегчение. Думать ни о чём не хотелось, во всяком случае, сейчас.
— Эх, Максим! — вздохнул Армадилла. — Язык должен быть чистым. Но для этого нужно позаботиться о сердце! От избытка сердца говорят уста. Я, наконец, понял: вирус всех болезней языка — зло. Моя ошибка была в том, что я искал причину в кроне, а она оказалась в корне. А ведь от верхушек, сколько не стриги, пользы не будет. Корень пустит новые болячки. Воистину, зри в корень. Язык… Слова… Это всего лишь плод, по которому узнаётся дерево. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой... Вот и я где-то проглядел, семечко худое прорастил…А у тебя и подавно неважное деревце… Как другу говорю, выкорчуй! И взамен посади хорошее. Ведь ты можешь! Можешь! Ну, вспомни, как это было у тебя раньше. Вспомни же!
Армадилла, забыв о своём призрачном состоянии, попытался схватить Жирата за руку, но… рука с размаху прошла сквозь тело друга и оказалась над его головой. «Язык должен быть чистым!» — точно молотом о наковальню стукнула по голове Жирата мысль. Едва совесть напомнила о себе, сам того не желая, он вновь вспыхнул злобой.
— Чистый язык! Чистый язык! Сколько можно?! — почти в ярости выкрикнул Жират и бросился бежать. Армадилла пустился за ним: «Стой!»
 
Легковушки, маршрутки, автобусы, троллейбусы, трамваи… Мужчины, женщины, дети, подростки, старики… Центральная улица, на которой оказались Жират и Армадилла, буквально кишела всем этим и гудела, точно пчелиный улей. На людях Жират, казалось, стал  ещё более жестоким, надменным, гордым...
«Как от этого больно, Жират!» — думал Армадилла. Он плёлся рядом с ним, лелея лишь одну единственную мысль: «Вот бы в Храм зашёл! Вот бы в Храм…»
— А ну, не ломай язык! Говори правильно… — послышалось в стороне. Дородная тётка во всём красном отчитывала семилетнего пацанёнка. Тот моментально надул губы, решив, видимо, вообще сегодня больше не говорить.
— Да у тя язык без костей! — раздался с другой стороны противный женский голос.
— А у тебя, как бритва! — тут же отозвался другой. Две торговки семечками, наговорив друг другу неприятностей, каждая со своим имуществом расходились в разные стороны.
Жират и Армадилла свернули в проулок, поравнявшись с огромным кирпичным зданием.
— Да я тебе за это язык вырву! — тут же услышали они. Подперев к стене, какой-то верзила дышал в лицо коренастому мужичку, поднимая того за грудки. — Кто ещё об этом знает? Кто? Лучше держи язык на привязи! Ты понял?! — ревел он точно зверь.
— Ах ты, пьяница разэтакая! Да у тебя ж опять язык заплетается! — заголосила на противоположной стороне проулка старуха, потрясая кулаками перед носом у краснолицего мужика, который молча стоял, пошатываясь взад-вперёд, точно кем-то задетая кукла-неваляшка.
— Чертовщина какая-то! — выругался Жират, привычно отстраняясь от желания измениться. «Не сейчас… Покой! Хочу покоя!» — как шашкой рубил он свои обещания и мечты, резко сворачивая в продуктовый магазинчик.
— Мне вот этого, пожалуйста! — послышалось сразу у входа. Молоденькая женщина, не отнимая от уха мобильника, ткнула пальцем на что-то в витрине. — Приходи, не пожалеешь! Так сделаю, что язык проглотишь!
Последнее, видимо, уже не имело отношения к продавцу.
— Тьфу! — Жират развернулся на каблуках и направился к выходу и тут же вновь рубанул мыслью: не сейчас!
— Мам, ну хватит уж языком-то чесать! — умоляюще дёрнул за рукав старушку худенький мужичок лет сорока, подстраиваясь под вертушку на выходе, едва не сбив оказавшегося на пути Жирата.
От сыпавшихся со всех сторон фраз, Жират, казалось, ополоумел. Затыкая руками уши, и громко крича: «Язык! Язык! Язык!» — он бросился бежать, распугивая прохожих.
 
Очнувшись в незнакомом районе, Жират, измученно потёр глаза. Голова гудела, но на это Жират не обращал внимания. Боясь шелохнуться, он облегчённо вздохнул: «Покой!»
Кривые грязные улочки были полупусты. Сопровождавший всё это время Жирата Армадилла огляделся вокруг. Позади двухэтажного полуразрушенного здания он увидел купол Храма.
— О, Боже! — вырвалось у Армадиллы. — Жират, — хлопнул он друга по плечу, — ты должен! Слышишь? Должен туда зайти!
«Язык должен быть чистым! Жизнь и смерть во власти языка!» — точно меч палача опустилась на голову Жирата мысль.
— Нет! Не сейчас! Хочу покоя! Не могу больше! Хватит! — заорал Жират закружившись волчком. В этой круговерти его взгляд упал на золотой купол. «Наваждение какое-то… — Сердце в страхе ёкнуло. — Хорошо. Хорошо. Я зайду!»
Медленно, не сводя глаз с солнечных бликов на куполе, он медленно направился к Храму.
Ещё на входе Армадилла и Жират услышали приятный голос священнослужителя: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну…»
Глаза Жирата в недоумении остановились на читавшем. Застыв в дверях, Жират не мог пошевелиться. Армадилла тоже стоял недвижим, будто боялся вспугнуть самую прекрасную птичку во Вселенной, птичку, название которой Душа Друга.
— Кхм, кх… — закашлялся чтец.
В ту же минуту Жират, точно рак, медленно попятился назад. «Нет. Я не готов. Мне нужен Армадилла. Да! Он не мог умереть. Дук что-то напутал… Я всё выясню сам! Сам! Сам!»
— Жират, куда ты? — обеспокоенный загородил ему дорогу Армадилла, но тот так же медленно, спиной вперёд, прошёл сквозь него.
«Язык должен быть чистым! Язык должен быть чистым! Язык должен быть чистым!» — барабанной дробью била по Жирату мысль. И тут на его лице показалось некое подобие улыбки. Очень страшной, скорее похожей на гримасу.
— Жират, ты меня пугаешь… Жират. Максим! — заглянул тому в лицо Армадилла.
Но Жират развернулся и быстрой уверенной походкой зашагал вдоль улицы.
Остановка. Маршрутка. Остановка. Знакомые улица, дом, квартира…
 
Дверь звучно громыхнула перед самым носом Армадиллы и, отскочив от косяков, оставила небольшую щель. Не успевший протиснуться в квартиру вместе с Жиратом, Армадилла автоматически схватился за дверную ручку, но та вобрала его пальцы рук, точно кондиционер едкий дым. Армадилла ухмыльнулся, мотнул головой и шагнул сквозь дверь.
— Алё! Алё! — нервно кричал Жират в телефонную трубку. — Здравствуйте. Морг?.. Я спрашиваю, это морг?.. Девушка, будьте добры, посмотрите, меня интересует Арм… э-э… Олег Валентинович Стра… Что? Нет, не я… Да, да… Вы уверены? Извините… Скажите, а можно… Почему? В каком смысле, кто я?.. А, нет… Девушка, погодите! Алё! Алё! Проклятье! — бросил трубку Жират и, уронив голову на согнутые в локтях руки, затрясся в рыданиях.
Армадилла в полной растерянности стоял, не зная, чем помочь другу. «И чего ради я умер? Да и можно ли назвать это смертью, когда я тут!» — думал он, опускаясь на корточки рядом с Жиратом.
— Максим, — беспомощно тронул его за руку Армадилла.
«Язык должен быть чистым!» — снова проскрипела, как заевшая пластинка, мысль в голове Жирата. Он нервно поднял голову: «Что там говорил Армадилла? Что я должен встретиться с Тем, Кто очистит мой язык? Хм! Уж, не с тем ли, который советовал вырвать руки и ноги? — Жирата обожгло стыдом. — Какое кощунство», — упрекнул он себя, и слёзы с новой силой покатились по щекам.
Армадилла тоже плакал, взывая о помощи к Тому Единственному, Кто мог сейчас помочь им обоим.
Мысленно возвращаясь к Армадилле, Жират вновь повторил вопрос: «Так что говорил Армадилла? Что язык — яд, отравляющий мою жизнь? Что за каждое своё гнилое слово я буду отвечать в день суда? Что в жизни всё не просто? Не просто. Именно! Я не просто попал туда и не просто услышал “Вырви его и брось от себя… Вырви…”»
Слёз больше не было. Жират, всё так же, не разуваясь, прямиком прошагал на кухню. Громко выдвинув ящик, он схватился за нож. Металл лезвия недобро блеснул в вечерних лучах.
Беленькие шторки мирно дремали на солнышке, лишь однажды колыхнувшись под лёгким дуновением ветра, который будто нечаянно заглянул в окно триста пятой квартиры.
— Максим, что ты надумал?! — в ужасе уставился на сверкающий на солнце нож Армадилла, — Убери это! Убери!
Теряя терпение и забыв, что он без плоти, Армадилла бросился на сжимавшую нож руку друга. Жират тут же замотал головой и, обливаясь слезами, точно сумасшедший завопил:
— Чистый язык! Чистый язык!
— Жират, не делай этого! Язык нужно сдерживать, а не отрезать! Жират, это опасно! Жират!.. — хватался за него, растворяясь в человеческой плоти, Армадилла.
— Чистый язык! Вырви его и брось от себя!
Цепляя скользкий язык, Жират с силой полоснул по нему ножом.
— Максим! Макси-и-им!
Сквозь руки и ноги Армадиллы на пол фейерверком падали капли крови. Жират дико мычал, судорожно сжимая в левой руке свой язык, в правой — окровавленное орудие.
Армадилла почувствовал лёгкое головокружение и тошноту. «Странно…» — стукнула мысль, и в глазах потемнело… Всё исчезло.
 
***
В палате пахло медикаментами и хлором, но запах больницы не смог перебить цветочного аромата: весь подоконник был заставлен неизвестными Максиму комнатными растениями. За окном приятно постукивал дождик, слезинками стекая по стеклу.
В дверь тихо постучали. «Врачи входят без стука…» — подумал Жират. Он поднялся с койки и сунул ноги в огромные мягкие тапки. Дверь распахнулась и… сердце Жирата бешено забилось.
— Здравствуй, Максим.
«Здравствуй, Армадилла!» — мысленно отозвался Максим. В глазах блеснули слёзы. На лице показалась улыбка. Не отрывая взгляда от Армадиллы, он юркнул рукой в карман, из которого достал блокнот и карандаш. Прошуршав по плотной белой бумаге, он протянул блокнот Армадилле.
Я знал, что ты жив!
В носу защипало и Максим, не в силах больше сдерживать себя, крепко обнял друга: «Господи, — зарыдал он, — Наконец-то! Неужели теперь всё изменится?»