1/6 лжи

Вторник, 1 января 2008 г.
Просмотров: 2518
Подписаться на комментарии по RSS

 

 

Любому человеку чтобы прочувствовать наступающий дурман любви, нужно знать, что такое Любовь. И это человек знает своею памятью. И не важно, готов ли он к этому нырку.

Русалки не знают, во всяком случае, не знала она. Как и многое присущее людям.

Я встретил ее на озере, куда сбежал – именно сбежал – от работы, отношений и пустоты. Месяц отпуска на базе отдыха: новая пустота с более приятными декорациями. Лес умеет молчать, а вода слушать. Даже если они становятся беспокойны: лишь шелест крон и удары волн о берег.

Луна горела в ее волосах и на чешуйках плоского хвоста. Хрупкое и почти прозрачное тело, как водопад. Мокрые волосы до пояса. Она сидела на краю пирса и смотрела на лес, стеной окольцевавший другую сторону озера.

Я, молча, сел рядом и закурил.

-   Как вода? – спросил какое-то время спустя, наблюдая за разводами от плавного движения широкого плавника.

-   Для тебя холодная, - ответила она. Повернулась: карие грустные глаза, словно одинокие рыбки в огромных аквариумах.

Конец сентября – не лучшее время для такого отдыха. Мне в самый раз – база пустовала; я бросил взгляд за спину, различив в черноте блеклый прямоугольник окна в снятом домике.

-   Любишь ночь? – спросила она.

Я пожал плечами.

-   А ты?

-   Для меня она просто есть. Как и остальное. Я не знаю, какого это… любить.

-   Не ты одна. Не стоит переживать.

-   Нельзя переживать о том, чего не понимаешь, что не заложено внутри. Всё что требует отдачи – нам недоступно. Но почему от этого отказываешься ты?

-   Я не отказываюсь. Наверное, просто уже не верю. Слишком много долей самообмана.

-   Но если удается обмануть себя, не всё ли равно?

-   Мне не удалось.

-   Зря я сказала про ложь. Это не так.

-   Какая разница…

Я чуть не щелкнул бычок в воду, но вовремя остановился. Русалка опустила голову на плечо, тонкие пальчики водили по влажному дереву.

-   Сегодня ночная дискотека, - она указала на пролив, соединяющий озера.

-   Знаю, пятнадцать минут по лесу. Не в первый раз здесь.

-   Не хочешь.

-   Лучше с тобой посижу.

Я заметил ее улыбку, но в ней не было тепла, как и холода, просто стайка мальков, огибающих препятствие из водорослей.

-   Вы всегда спите днем?

-   Не всегда. Но никогда не выплываем.

-   Как вампиры? - я усмехнулся.

-   Нет, - спокойно произнесла она. – Когда нет сна, я наблюдаю за рыбками, глажу их, если они этого хотят.

-   А зимой?

-   Всегда есть место, где ее нет.

-   Философски… - заметил я, извлекая сигарету. Эта ночь располагала к никотину, впрочем, как и многие предыдущие. Только сейчас я отметил ужасное качество табака.

-   Просил же, как человека: Виталя, не покупай у бабок, ан-нет… - сокрушился я вслух.

-   Это твой друг?

-   Коллега. Все просто. То, чем он пользуется и где покупает сам – хорошее. Остальное – говно. Это может быть самое дешевое мыло, от которого кожа отслаивается чешуей, но если оно у него есть – это мыло гуд.

-   Чешуей? – улыбнулась она, и на этот раз улыбка несла веселость. Ну, хоть предрасположенностью к шуткам они не обделены.

-   Да, забавно. Извини…

-   Ты меня не обидел.

-   Вижу.

Завибрировал сотовый. На экране: «Даша». Что ж, три дня как я здесь, без ее имени на дисплее… что-то она поспешила со звонком, даже вещи распаковать не успел. В глубине души я лелеял надежду, что больше не услышу ее голос, возможно, на это рассчитывала и она. Но многие не могут без точек, их коробит от пустот трещин за спиной, и они принимаются засыпать их бесполезными словами, обрывка вчерашних газет, в которых не осталось свежих новостей. Рвут с корнем уже умершее растение.

Телефон умолк. Я спрятал его в карман.

Вспомнил, как стоял в курилке боулинг-клуба. Зашла девушка, вызывающе красивая и пьяная.

-   Привет, - сказала она, держа тонкий стебель сигареты.

-   Привет, - кивнул я.

-   Меня Даша зовут.

Я улыбнулся, воровски бросил взгляд на чувственные губы.

-   Не самое подходящее место для знакомства.

-   А для чего подходящее?

Через секунду мы целовались – ее инициатива. Не самое лучшее начало для серьезных отношений, но ведь находят тепло и верность даже в объятиях девчонки, которую трахнули до этого все твои друзья.  Я думал, что справлюсь – с ее ветреностью, с ее прошлым, с ее отношением к жизни, с собой. Но чуда не случилось. Мы расходились – сходились… Агония трех лет.

-   Она перезвонит, - сказала русалка.

Я не стал спорить, как и интересоваться осведомленностью в моей жизни этого создания. Русалки – они знают многое, как и вода.

-   Пойду, - сказал, вставая.

-   Обещай, что придешь завтра.

-   Зачем?

-   Просто обещай.

Я вздохнул полные легкие сырого хвойного воздуха. Обвел взгляд просторы озера, ища огоньки костров на другой стороне, но не нашел.

Усталость борола даже желания спорить.

-   Хорошо, - сказал и зашагал по деревянному мостику.

За спиной раздался всплеск.

 

Ночью мне снилось море, беспокойное,  мрачное, я лежал на палубе небольшого рыбацкого судна, а волны или щупальца невиданного чудовища раскачивали корабль. В конце концов, стихия побеждала - я тонул. Просыпался и снова засыпал, возвращаясь на палубу, и водяная пыль била в лицо. Я просто лежал, положил руки за голову и ждал развязки. А под утро, перед последним пробуждением, я видел русалку, нет, чувствовал, что это она, ее волосы, в которые я зарылся лицом и о чем-то шептал.

Я провел весь день  в санатории (пять минут ходьбы от базы), наблюдал за играющими в волейбол на пляже, за двумя любителями сентябрьских водных процедур, просто смотрел на обрывки неба сквозь сетчатую крышу беседки, глотая теплое пиво. Обед и ужин – в местном кафетерии.

К беседке подбежала девочка лет восьми, спортивный костюмчик, две косички на плечах.

-   А почему ты один? – спросила она.

Я не нашелся с ответом.

-   Тебе не скучно?

-   Нет, - я улыбнулся.

-   Но когда один – скучно, - детская уверенность умиляла.

-   Когда вырастаешь, бывает скучно как раз среди других.

Юное создание забавно пожала плечиками и помахала мне ручкой.

-   Пока, - сказал я вслед.

Вечером я снова пошел на пирс.

 

Я сидел почти час в одиночестве, прислушиваясь к нарастающему раздражению. Где-то слева, в зарослях лилий, крякала утка, а я кидал на звук в нее арахис. Первая бутылка пива закончилась, а русалки все не было.

-   Обещай, обещай… - сказал вслед догорающему закату.

Подковырнул пробку бутылки зажигалкой, откинулся на спинке. Темная вода омывала опоры пирса, легонько била в борт ржавого катамарана, привязанного цепью к трубе у самого берега. Сердитость прошла (не все ли равно? что бы я делал без компании дитя воды? точно также сидел бы, ментально общаясь с ночью…), ее сменило легкое разочарование, необъяснимое томление. И отголосок злости на самого себя за неспособность убить эти эмоции. Поддавшись позыву, я кинул бычок в воду.

На поверхности появилась голова огромного красного осетра, глаза которого отливали серебром.

-   Ты чё делаешь? – поинтересовался он.

-   Сижу… - я приложился к бутылке.

-   А сорить зачем?

-   Русалку не видел?

-   Она не любит евреев, - выдали остроту вытянутые губы рыбы.

-    Ладно, шеф, - я примирительно развел руками. – Больше не повториться.

Блюдца глаз внимательно осмотрелись. Пара небольших носовых ямок, выстланных обонятельным эпителием, расширились.

-   Чем пахнет? Арахис?

-   Ага. Только закончился.

-   Как всегда…

-   Пива?

-   Смешно, - ответил карп, заглотнул плавающий бычок, и скрылся.

Через час бесплодных ожиданий я побрел к домику. На полпути, в затемненных декорациях тропы и кустов ежевики, ожил сотовый.

Даша. Час ночи…

-   Да? Что хочешь? – сказал я.

-   Соизволил взять? – спросил телефон.

-   Она не любит евреев…

-   Что?

-   Ничего. Мысли вслух.

-   На тебя похоже. Как отдыхается?

Я сел на веранде, прижал мобильник к уху плечом, стал набивать трубку, дождавшуюся меня на столе, в компании пустого граныча и засохших долек лимона на блюдце.

-   Нормально.

-   Подруги не дают скучать?

-   Не дают, только что выкупал троих. К чему этот разговор?

-   Так, - она сделала паузу. – По старой памяти…

-   Ясно. Память у тебя богатая.

Бессмысленно. Даже намеки иронии, которой защищаешься или пытаешься донести равнодушие, казались рефлексивными. Разговор утомлял.

-   Чем занимаешься? -  опять рефлексия.

-   С девочками в баре сидим.

-   Тоже надо…

Молчание.

-   Что скажешь еще? – ожил сотовый.

-   Ничего. Всё уже сказано. Даш, не звони мне.

-   Нормальный ход… Что ж, счастливо отдохнуть.

-   И тебе…

Гудки. Вряд ли она слышала мое «прощай» - наверное, вернулась к подругам, смеющаяся и готовая рассказывать.

 

Я проспал до обеда, без сновидений, без малейшего желания выползать из укрытия одеяла. Будильником выступил мой урчащий желудок. Чертыхаясь, я оделся и направился на общую кухоньку, варганить яичную болтанку из остатков провизии.

  Позавтракав, засел на веранде с тетрадкой и ручкой в руках. Лес жил голосами птиц, в ожидании дождя и вечера. Как и я. Отдавал ли себе отчет, чего жду? «Не пойду, назло», я откинул этот позыв, как глупость и ребячество. Кому назло?

Открыл тетрадь.

«И вдруг я понял изначальную причину всех своих терзаний, главный (но естественно не единственный) изъян наших отношений. Секс. Странно, но так. То, на чем все держалось три года назад, сейчас оказалось другим полюсом. Секс. Его мизерные дозы, и отсутствие разнообразия  и открытости в нем. Увидел все четко и ясно, как будто боялся раньше признаться себе в этом, словно мог опошлить слово любовь. Идиот, но так оно и было. Вспомнил те ночи перед ее отъездом на море, их энергетику и страсть. Мы словно стали нежнее. Мы сошли с ума. Те ночи, когда мы просто спали. Именно так она смогла вернуть меня, своим желанием, своей лаской, словами любви. Мы не были тогда безумны, именно тогда мы жили. Не только постель, а даже небольшие мелочи, такие как ее желание просто прогуляться вместе, ее слова «милый», «мне хорошо с тобой», ее взгляды, желание не расставаться ни на минуту. И я поверил, что так будет всегда. Уже не идиот, а просто мечтатель».  

Смял вырванный листок и кинул через перила, целясь в старый мангал. Мимо.

«И в этих скачках эмоций и желаний, в череде сомнений и убежденностей, ненависти и любви, в этом и заключено мое безумие, и сквозь его стекло я смотрю на реальность, его весами я меряю стремления, оно мой внутренний двигатель и голос.

У каждого свой ресурс, своя внутренняя потребность к страданию, неразлучно связанному с любовью (ведь счастье – это преодоление страдания).

Бесконечная синусоида. Величину перепадов которой определяет твоя собственная мера безумия.  Но если в твоей жизни есть любовь – она ось, нанизывающая на себя кривую сознания».

Туда же - через перила.

Я решил начать новую жизнь” – говорят многие. “Это как?” – спрашивают другие. “Я подумал и многое понял”. Хм…

Ерунда. Если ты действительно что-то понял, переосмыслил, нашел в себе силы и слова, открывающие дверцы к новым ракурсам обзора этого мира чувств и поступков, - ты не станешь говорить об этом.

Мое осознание не было мгновенным, раз – и открылся истинный смысл и ценность жизни. Такое вообще не возможно. Я начал с любви – фундамента всех остальных стремлений и душевного равновесия; для меня. Моей любви к Даше.

Попытался отнестись ко всему связывающему нас как к подарку, а не как тяжкому грузу воспоминаний, мешку, набитому булыжниками (все что осталось от кладки замка которым я когда-то обладал) и привязанному к моей спине.

Потом принялся за более сложные (и от части – наивные) мысленные операции. Пытался исключить – ревность к ее будущему без меня, отвращение к ее прошлому (тоже без меня). Орудуя ментальным скальпелем, отделял духовную составляющую от телесной, чистые эмоции от физического контакта. Шла кровь, я сделал множество неверных надрезов, но этот опыт был бесценен. Душа и тело. Любовь и секс. Но ведь одно вытекает из другого, порождает или, во всяком случае, дополняет и усиливает; главное – взаимосвязь.

 (мы не ангелы – мы люди; нет бога – есть что-то внутри тебя, чему ты присваиваешь трансцендентальное происхождение; для меня это – способность любить, по-своему, скупо и конвульсивно, но любить).

Да, я не мог полностью разорвать связь между образами и их воплощением, я человек и мои ноги стоят на земле, я желаю не только слов, “мнимой проекции” действия, но и соприкосновения с миром. Тогда я нашел другой путь (не забывая и о первом, преумножая для себя значение  духовности): принятие близости, влечения, полового аспекта за важную часть, необходимую, но при этом – обесцвечивая предтечи, “до и после”, изживание всего негативного и порождающего сомнения, возведения секса именно в ранг занятия любовью, некоторое идеализирование, дробление на яркие кадры. Жить моментами. Знакомо. Опять мы говорим о подарке.

И я просто спал с ней, вычленяя эти часы из дней, избавляя их от слов (выключая звук), пока… нить накаливания не лопнула. Пока скрученная из боли, тоски, ревности, похоти, воспоминаний, слов, слез, выделений, снов и еще тысячи понятий НИТЬ не лопнула в голове. Родив отвращение. Родив безразличие.

Убив любовь. Нет… это слово сожрало самое себя.

Обесценилось.

Все-таки жаль…

Теперь это был не подарок, ни награда, ни даже пятнышко света…

Теперь – это лишь пыльный снимок, на который не хочется смотреть.

Такова – моя история».

Ерунда…

Я собрал бумажные шарики и кинул на дно мангала, поднес зажигалку. Пламя с аппетитом принялось за буквенные эстампы прошлого.

 

-   Прости, что не смогла придти, - сказала она.

-   Я ждал, - просто ответил я, устроился рядом.

-   Знаю.

Она словно светилась изнутри, собственная луна внутри хрупкого тела.

-   Я провела ночь в проливе. Девочка на мосту… она не могла оставаться одна.

-   Несчастная любовь?

-   Я не знаю, что это значит для нее. Наверное, просто предательство надежд. Первый опыт, закончившийся в компании звезд.

-   И слез… - без иронии добавил я.

-   Она не плакала, - ответила русалка.

-   Уже хороший знак.

-   Не всегда.

Я достал сигарету, немного отодвинулся, чтобы дым не попадал на дитя воды. Она повернулась и заглянула мне в глаза. Это этого взгляда закружилась голова.

-   Solo e pensose, - сказала русалка. – Как и в прошлый раз…

Я улыбнулся.

-   С нетерпение жду перевода.

-   Это по-итальянски. Одинок и задумчив.

Она дотронулась до моей руки – пронизывающее прикосновение, гладкая как лепесток розы кожа прозрачной кисти. Впервые я посмотрел на нее, как на девушку, с желанием. Эти небольшие груди, изящный изгиб талии… она была… была…

Она была совершенна. Ее человеческая половина.

-   Ты привык к боли. Ты не можешь представить, что бывает просто хорошо.

Я с  улыбкой воспринял это.

Повел головой – что-то в этом есть…

-   Я привык не к боли, а к одиночеству, острому чувству одиночества, следующего за болью разлуки. И мне кажется, что именно тогда я – настоящий. Я привык играть в театральных постановках, в драмах, чтобы чувствовать себя человечнее. Но это не сознательные игры – это  часть моей жизни.

-    Через любовь и счастье ты не можешь придти к своей так называемой “человечности”?

-    А если нет?

-    Тогда ты – воплощение равнодушия.

-   Равнодушие лишило бы меня всех эмоций - положительных и отрицательных. 

-   Равнодушие бывает  разным. Но это всего лишь слово. Не только для меня, как и остальные слова о чувствах. Так почему нельзя разыграть историю со счастливым концом?

-     Ты мне ответь.

-     Не знаю. Попробую. Пойми, я чаша, в которую налито вино, но я сама не могу попробовать его. Итак… Счастливая концовка. Надо иметь к этому потребность. Но, исходя из твоих слов, счастье – лишь прелюдия к боли. Но ведь это не так, - она хлопнула меня по ладони. – Ты не такой, не безразличный.

-     Откуда ты знаешь?

-   Ты  слишком много рассуждаешь о боли. Заменяешь слово “жизнь” словом “игра”. Ты словно сам внушаешь себе правдивость своих теорий. Пройдя через полосу разочарований, и продолжая выворачивать наизнанку прошлое, разучившись верить, тебе показалось, что не может быть по-другому. И ты хочешь окончательно убить в себе то, что когда-то умел – любить и быть верным. Ты сознательно – алкоголем или изменами – уничтожаешь в себе это, не понимая, что сам противен себе таким.

Я посмотрел в небо.

Алкоголь. Измены. Подумал: мне опять тычут в лицо моим образом жизни, пристрастием к алкоголю, а я улыбаюсь. Нет, подруга, я не противен себе таким. Я не алкоголик, но и не образец чистоты. Просто эти простые вещи – выпивка и секс без обязательств – стали атрибутом моего бытия. И такая жизнь – понятна и безопасна; саморазрушение, путь к уничтожению – правилен, правда, Ницше? Гораздо опасней – любовь, а тем более любовь, приправленная недоверием и сомнениями. Я не верю ни в бога, ни в предопределение, зато я верю в бессмысленность.

-  Я не психолог, чтобы проследить метаморфозу твоей души, - она убрала руку, унося тепло.

-   На  хрен психологов… думаешь они бы смогли? Я сам могу найти нужные слова в философии или художественной литературе, но эту будут полярные мнения, понимаешь?

-  Понимаю. Забавная получилась бы характеристика из цитат. Во всяком случае, оригинальная. Но… ты меня перебил…

-     Извини.

-   Я  не об этом. Итак, я не психолог и не философ, но можно я порассуждаю?

-     Валяй.

-   Ласка, слова признаний, нежность – тебе не хватает этого. Чтобы очистить от нагара способность просто искренне любить. Тебе не помогают, и это понять не сложно. Тебя могут безумно любить, но трудно видеть холодный блеск равнодушных глаз (пусть это и просто защита) и говорить о любви, идти на встречу, примирение.

Я взял ее за подбородок и, закрыв глаза, приник к влажным губам. Она не отвергла. В поцелуе было столько необъяснимой легкости и ощущения сна, и я провалился в это мерцание, потеряв счет секунд, оторвавшись от собственного тела. И выныривать было очень трудно, как будто в мире вещей меня ждала лишь грусть и одинокий пирс.

Мы говорили почти до утра. Я принес одеяла и постелил на досках. Мы говорили, и, возможно, звезды помнят наш разговор. Обо всем. И ни о чем.

Достоин ли я этой темноволосой богини? – задавал я себе странный вопрос.

Но любовь не ищет достоинств – она их додумывает. Уже само это чувство – достоинство того человека, на которого оно направлено.

А кто кого вообще достоин?

Уместен ли этот вопрос в отношениях? Быть может, правильнее говорить о способности любить, доверять? Способности отбросить гордость, прошлое и задать себе вопрос: какой станет моя жизнь без нее (него)?

Утром она уплыла. Оставив мне тепло той ночи, ожидание следующей.

 

Я услышал звук подъехавшего автомобиля – недалеко, где-то возле столовой. Как они проехали? Подняли шлагбаум? Мотор заглушили, и на какое-то время мы снова погрузились в дыхание воды и леса. Она положила голову на мои колени, я играл с ее волосами. Болтал босыми ступнями в холодной воде.

-   Меня красный не укусит?

-   Кто? – удивилась она.

-   Осетр тут один рассекает.

-   А-а, - боже, как я любил ее улыбку, пусть и не мог расшифровать. – Нет.

-   Он что только по арахису загоняется?

-   Откуда ты знаешь?

Я рассказал. Наш смех оборвали пьяные голоса. Они приближались: мужской бас, и женский истерический хохот. Две парочки появились у кромки воды.

-   О, нормальная поляна! - сказал бритоголовый бычара, держащий на руках белокурую особу тоже немаленьких форм.

-   Порядок! – подтвердил второй, с пакетом в одной руке, и  кистью подруги, голову которой покрывала бандана, – в другой.

Они расположились слева от нас: на лавку последовали литровая бутылка водки, стаканчики, сок, пиво, пакетики с закуской. Блондинка включила музыку на сотовом и принялась танцевать.

-   О, ты смотри! – обратил на нас внимание бритоголовый. – Дельфин и русалка!

Я промолчал.

-   Эй, я с тобой разговариваю! – пьяный голос не сулил ничего хорошего. – Тебе девок мало нормальных, а, рыбафил?

Девушка в бандане звонко засмеялась.

-   Молчи, - шепнула русалка.

Я закурил, повернулся лицом к проливу. Обнял ее, прислушиваясь к учащенным ударам сердца.

-   Может, ушицы сварим? – бычара уже стоял рядом, положим свою лапу мне на плечо. – Верхнюю часть тебе оставим.

Я скинул его руку, встал.

-   О-о, - оскалился он мне в лицо. – Рыбнадзор хочет что-то сказать…

Говорить было бесполезно. Бессмысленно. Также как и надеяться на успех в драке. Второй парняга подошел ближе, встал справа, то и дело, прикладываясь к пиву.

Я с облегчение услышал за спиной всплеск – главное безопасность моей богини.

-   Вернулась в родную… - начал бритоголовый, но я прервал реплику ударом, целясь в горло.

Попал: кулак вошел в контакт с кадыком. Противник захрипел, но устоял на ногах, в красных глазах вспыхнула звериная злоба.

Я снова ударил – прямым, ногой в живот. Он блокировал. Преимущество первого удара было потеряно, теперь мишени стали подвижны, и атаковали сами. Слева возникла нога второго, чиркнула по бедру. Я попытался атаковать серией, работая руками, но пропустил в висок и рухнул на седушку, даже не поняв, кто из двоих бил.

С трудом поднялся. В голове пульсировала боль.

-   Может на надо… - робкий голос. Вроде беленькая.

-   Я эту тварь убью, - надвигаясь, сообщил бритоголовый.

Я недолго оставался на ногах, серия останавливающих ударов не дала эффекта. Через минуту я снова лежал, а тяжелые ботинки опускались на голову, ребра, ноги. Голоса, которые я мог разобрать. Боль, которая разливалась по телу, пожирала его. Пустая пивная бутылка, покачивающаяся у лица, словно шуточный маятник. Потом удары прекратились.

Я перевернулся на спину, болтая кровь во рту языком. Мир дрогнул и предательски погас.

 

-   Давай, пожалуйста, помоги мне…

Я вернулся в реальность. Тупо смотрел на руки русалки, которая пыталась подтащить меня к раю пирса. В ребрах что-то ужасно кольнуло, я стиснул зубы, замычал.

-   Тебе надо в воду…

-   Скорее в больницу, - я попытался улыбнуться отекшим лицом. Наверное, красавец редкий.

-   Они ушли?

-   Да. Ныряй.

-   Ты серьезно?

-   Верь мне…

Я подполз к краю и мешком упал в воду.

Когда она коснулась меня, холод и боль ушли – вода превратилась в парное молока, тело обрело легкость и силу. Мы лежали, обнявшись, на илистом дне, и я чувствовал, как теплое течение реконструирует меня, лечит раны, а губы русалки дарят кислород… несут забвение…

 

-   Я хочу понять тебя. Психологию твоих поступков, твоей жизни. Зачем помогать другим, даже не зная, от чего спасаешь, не имея возможности мерить их боль, сомнения своими критериями о несчастье и счастье. Это как клеить модель самолета, ни разу не видя эту крылатую машину, не имея в ней надобности.

-    Я могу чувствовать, что эта модель пригодится другим, какой бы она не получилась. А психология неизменно связана с душой, а ее нет у таких как я.

-   Почему?

-   Ты поймешь.

Я наклонился к ней и долго не отрывался от чувственных губ. Почему нельзя навечно провалить в это тепло? Сделать эту пульсацию нежности своим миров?

Грусть ее взгляда рвала меня на куски, бессилие что-то изменить в кристалликах этих глаз сжимало сердце, рождая болезненное чувство вины.

 

Она была со мной, потому что это делало меня счастливым. Я нуждался в ее глазах, в ее присутствии. Она и теперь со мной – во снах. Сны, которые не меркнут. Потому что я тоже нуждаюсь в них, как цветок в свете.

Она не была человеком. Ей было неведомо личное счастье, а значит, она была несчастна. Так посчитали бы люди. Им не понять стремлений направленных лишь на других, ведь они знают, что такое счастье, всегда влекутся к лучшему.

Она была со мной – она была моим озером. Последних грез, будущих снов. Та, что однажды сказала, что мы больше не увидимся.

-   Почему? – спросил я, и глаза защипало от подступающих слез.

Она ответила.

-   Потому что ты научился плакать. А значит – и радоваться. А мне пора плыть.

-   Куда? – моя рука дрожала на влажной кисти. Хрупкой и прозрачной, как и этот последний вечер.

-   Ты знаешь. Всегда знал – меня нет.

Это ложь. Единственная ложь, на которую способна настоящая любовь. Главное – не верить.

Она была всегда, стоило только дождаться, увидеть. И она не уплыла: глаза девушки, которую я подобрал на попутку, возвращаясь с базы отдыха домой, были до боли знакомые и грустные, карие островки одиночества. Она открыла дверцу автомобиля и протянула листик со словами: «Привет. Возьмешь до города?» Она была нема с детства. Я взял ее в свою жизнь: мы женаты уже как год, и я, надеюсь, она счастлива рядом со мной.

Я не хочу адаптировать к миру вещей и людей, с его эгоистической психологией личных радостей, к психике негатива от череды потерь, я стараюсь уменьшить соприкосновение с ним до минимума, избежать уродования, изменения, обворовывания, которые он несет. Я хочу отдавать, жить для моей любимой. Возьмите себе счастье повелевать, творить, брать, оставьте мне начальное, эмбриональное счастье – счастье появиться на свет. Пусть и заново.

Мы купили домик на берегу озера, и когда она заходит по пояс в воду, а волосы веером плывут на гладь, мне трудно сдержать слезы. Слезы счастья.  

Так будет всегда. И это единственная ложь, которую я могу позволить себе.

 

Июнь-июль 2008